Собрать по осколкам

***

      Этери Петровна улыбалась так искренне. Она смотрела на Медведеву весь вечер и изучала таким внимательным взглядом, что Женя просто не понимала, куда от него спрятаться. Этот взгляд переворачивал всё внутри. Словно она рассматривала не её лицо, а её душу. Все гости решили выйти на улицу прогуляться, подышать свежим воздухом. Этери Петровна сразу же сказала, что хочет посидеть. Когда Этери-младшая слишком сильно наклонилась к Жене и заправила за ухо прядь, чтобы Медведева её услышала, Женя еле сдержалась, чтобы не сделать тоже самое, и Тутберидзе это нравилось. Всегда нравилось. Иначе сейчас всё было бы по-другому.  — Пойдёшь с нами? Ей действительно был нужен свежий воздух. Это было невыносимо: чувствовать её запах и держать себя в руках. Вот только в их слишком интимный разговор вклинилась Этери Петровна.  — Нет, Этери, нам нужно с ней поговорить. Женя, успев быстро выровнять дыхание, обернулась к Этери Петровне, которая улыбалась ещё шире. Медведева только сейчас заметила, что в свой день рождения женщина убрала свои красивые волосы в пучок, и ей это вообще не шло. Этери её с детства учила, как краситься и ухаживать за собой. И говорила, как красиво и как нет. Так что она точно знала, ведь у неё был лучший учитель.  — Хорошо, — Этери ещё раз окинула ободряющим взглядом Женю и вышла вместе со всеми. Когда дверь за гостями захлопнулась, повисла угнетающая тишина. Этери Петровна о чём-то думала слишком тихо, и Женя не понимала ход её мыслей. Она не знала, о чём хотела поговорить Тутберидзе-старшая, не понимала, что вообще здесь забыла. Кроме того, что её нахождение здесь очень важно для её Этери, ради которой она была способна на всё.  — Не перебивай меня, Женечка. Договорились? — Женя даже вздрогнула от неожиданно нарушенной тишины и поспешно кивнула. — Мне не пять лет, я знаю, что мне осталось не долго, головная боль становится с каждым днём сильнее. Только Теричке об этом не говори. У Жени вспотели тоненькие ладошки. Она всю жизнь боялась серьёзных разговоров, от которых всегда пряталась куда-нибудь подальше. Но ей уже было, как сказала Этери Петровна, не пять. Выбора у неё и не было.  — Она сильная, ты сама знаешь, но в жизни с людьми ей не повезло. Она сияет последние четыре месяца, и всё благодаря тебе. Дай мне обещание, дай мне клятву, что ты никогда, слышишь, никогда её не оставишь. Она поклялась. Сказала одно слово «клянусь», а будто этого не заметила. Не заметила, когда говорила, что её наставником является Брайан Орсер, не заметила, когда встретила Этери Петровну около дома Этери Георгиевны в сентябре прошлого года, сидящую одну на лавке в маленькой беретке, из-под которой не торчали волосы. Из-под которой бились последние секунды жизни. И не заметила даже тогда, когда она буквально в этот же момент времени подняла свой пустой взгляд на Женю, стоящую за пятьсот метров от Этери Петровны, и словно высосала оттуда всё этими стеклянными глазами, в которых уже не горело слово «жизнь». Этери Петровна обожала пионы. Это были её любимый цветы всю жизнь. Она часто покупала их себе домой и просто ставила на окно. Этим они были похожи, так ей говорила женщина, в которой она находила смысл жизни. Это, наверное, единственный факт, который Женя знала о Этери Петровне. Ну ещё, что она родилась восьмого апреля. Её знания об этом человеке были настолько малы, что её смерть словно убила и её вместе с Этери Георгиевной. Для неё когда-то просто Этери. У неё действительно была часть её души. Именно в ноябре она в который раз в этом убедилась. У неё было утро. Тренировка. Но она не могла спокойно тренироваться, потому что смотрела вдаль, а видела лишь туман, будто она плачет, но не плакала. Уже поздно вечером она узнала, что скончалась Этери Петровна, и тогда слезы уже вышли наружу. Она смотрела в потолок и знала, как сейчас плохо одному человеку, которого она предала. Потому что нарушила клятву. Знала, что сейчас она, скорее всего, либо смотрит в одну точку, либо спит, и ей снятся кошмары. Знала, что сидит и вспоминает самые приятные моменты, в которых есть и Женя. Если бы она знала, что Медведева на самом деле испортила больше, чем всё… Она бы точно уже никогда бы её не простила. Поэтому она взяла телефон и набрала до боли знакомый номер. Именно поэтому она тогда хотела быть рядом, но не могла. Слова в Саранске высосали последние жизненные силы. Вернувшись в Москву, она просто зашла в комнату, даже не поздоровавшись с матерью, и рухнула на кровать, полностью вжимаясь в матрац и крича изо всех сил. Она не плакала, она просто орала, пока не пришла Жанна, силой заставила Женю подняться и крепко-крепко обняла, а она продолжала орать, уже начиная всхлипывать от безысходности. Это помогло ей. Правда помогло. Наверное, впервые она почувствала, как из неё вышли все демоны и дали кислород в лёгкие. Она казалась всем куда более железной леди, чем Этери. Но вот Тутберидзе просто строила какие-то маски безразличности, а Женя менялась. Она не просто делала маски, она лепила нового человека. Потому что это ей было легче, чем прятаться за чьим-то лицом. И ей удалось. Вот только лепила она его не из железа вовсе. Иначе бы в ту ночь на чемпионате мира он бы не развалился по одному щелчку пальцев. По одному короткому несдержанному поцелую. Она не могла больше. Этери была слишком рядом, чтобы она понимала, как включать этого второго человека в ней. Там, на расстоянии даже метра, она способна быть другой, но, стоит дотронуться, подпустить к себе ближе, наружу проситься маленькая семнадцатилетняя девочка, которая тогда понимала больше, чем некоторые в семьдесят. Она понимала, ради чего и ради кого живёт. Этери снилась с той самой ночи ежедневно. Она словно нашла щелку, через которую можно найти её Женю в кляре. Её малышку. Женя ненавидела себя за ту записку. Но вспоминать эти перешёптывания Дани и Этери невыносимо. Конечно, это уже не её дело, она сама все испортила. Стоило уйти молча, как она смогла бы спасти прошлое. Но она не могла. Ей хотелось свести всё к ошибке, правда сделать на этот раз она это не смогла. В одну реку дважды не прыгают.

***

Расстояние значит так мало, когда кто-то значит так много Distance means so little when someone means so much

Она не бывала на Красной площади года два. Последний раз приходилось быть тут летом, когда Этери со словами, что не стоит бояться людей и их мнений, потащила её в метро, оставив машину у Хрустального, и они поехали в самый центр. Женя отпихивалась, говорила, что безумно хочет спать, что мать будет ругаться, но та её словно не слушала. И когда они вдвоём встали посредине Красной площади, Женя наконец перестала нудить и просто осмотрелась. Из этой точки, казалось, что она в 9D-кинотеатре, у неё даже начинала кружиться голова. Тогда на Москву она посмотрела по-другому, в который раз убеждаясь, что ничто на свете ей не станет роднее, чем этот город, в котором она родилась и выросла. В котором её выростили.  — Извини, что опоздал, Жень, — Медведева обернулась. Петя, которого она видела три раза в своей жизни, по-хозяйски сжал её плечо в знак приветствия. Он написал ей позавчера, когда она только приземлилась в Москве, словно ждал этого. Спросил, не в России ли она сейчас, и предложил встретиться. Причину разговора в принципе трудно было не понимать, ведь все их разговоры всегда будут сводиться к одному единственному человеку. Всегда. Он молчал, Женя молчала. Она боялась больше всего, что при тысячи свидетелей её задушат, и, главное, никто не заступится, ведь большинство отвернулись и, скорее всего, правильно сделали. Он не стал душить, нет. В начале просто рассматривал девушку, которую видел в последние разы по телевизору. До этого приходилось встречаться только у Этери Петровны дома и на тренировках пару раз. Он взял в руку ладонь и сжал запястье сильно, просто не рассчитал силу. Женя немного вскрикнула, и он ослабил хватку.  — Больно? — она молчала. Ей не было больно. Точнее, было, но внутри было больнее. Её кололи иголками изнутри не щедя. Хотя, это она сама себя ими колола.  — Нет, — Женя посмотрела ему в глаза, и он ещё сильнее ослабил напор.  — А ей было больно. Очень больно. Надеюсь, ты представляешь, как, — они оба понимали, о какой загадочной «ей» шёл разговор. О той самой с сильно вьющимися когда-то каштановыми волосами. Женя молчала. Её душила внутренняя пустота. У неё не было сил кричать, вырываться, узнавать причину, почему вдруг родной брат Этери Георгиевны решил с ней поговорить. Ей просто хотелось, чтобы он всё-таки задушил её. Так было бы легче всем.  — Я слышал ваш разговор с мамой тогда, я не пошёл со всеми, — пустой и не заинтересованный взгляд Жени вдруг загорелся. Она сразу же посмотрела в глаза Петру и пыталась понять, о каком именно разговоре шла речь, надеясь, что о том, где они говорили, что Жене не пойдёт цвет волос, как у Этери. Но серьёзность в его взгляде развеяла все мечты. Наверное, он почувствовал, как она вздрогнула от упоминания Этери Петровны, продолжая сжимать запястье. Наверное, он сделал какие-то выводы, говорить о которых он не собирался. Наверное, он о чем-то подумал, но Женя этого всего не знала. Просто наблюдала за его реакцией, боясь, что в любой момент может не выдержать и заплакать.  — Ты ей нужна больше, чем кто-либо на этом чёртовом свете. После Чемпионата Мира я не увидел в ней уже человека. Ты убила её. Если не сдержала обещание, попробуй сделать это хотя бы сейчас. Вам обеим это необходимо, Медведева. «Ты убила её». Она ещё долго в голове слышала эхом отдающуюся фразу. Она ещё долго дышала в тишину, а проходящие мимо люди превращались в серую массу. У неё начинала кружиться голова. Ты. Убила. Её. Она убила не только её. Она убила себя. Её гордость мешала ей думать, страдать, радоваться и вообще испытывать какие-либо эмоции. Этот навык словно отобрали у неё. Она была лишь пустым ходячим местом, на которое каждый наступал без разбора полётов, ведь кому нужны люди, которые стараются любить себя больше, чем людей, которые составляют их бессмысленную жизнь? В себе, по крайней мере, она не искала врага. Себе она верила больше, чем другим. Но Этери не была другой. Она просто была. И лишь маленьким воспоминанием в голове, которое отпустила ещё тогда, летом, на шоу в Японии. Перечеркнула и отпустила.  — Мне необходимо жить, а ей развиваться. Это единственный вых…  — Нет! — он закричал, развёл руки, закатил глаза, и всё это в одну секунду. Ей хотелось взять его ладони и ими же задушить себя, чтобы она больше никогда не могла ничего произносить и не рушить этим свою и чужие жизни, но не могла. Этот навык, который она вырабатывала, играл не с той стороной. Он вёл её к проигрышу, где она снова воевала одна. — Перестань нести чушь, Жень! Я никогда не видел ничего в своей жизни подобного. Моя жена никогда так на меня не смотрела, хотя любит. Нам в жизни больше повезло, но мы просто знали, к чему стремимся — к миру и любви. А каковы твои намерения? Её снова затолкали в тёмный угол, где было очень холодно и безжизненно. Ей снова задали вопрос, чтобы убить её же ответом. Ведь, по сути, а стоило ли вообще отвечать на очевидные вещи? Её намерения доказать, что она должна была добраться до Олимпа. Сейчас ей уже не восемнадцать, двадцать лет были уже совсем близко. С Чемпионата Мира она начала трезво смотреть на мир во всех смыслах этого слова и уметь дышать не носом, но и жизнью. У неё всегда была одна цель: золото. Любое золото. Даже какой-нибудь засранной Непелы. Ей просто нужно было золото. Серебро было в сто раз холоднее и тяжелее, а её хрупкие плечи еле несли на ней титул Бронзового призёра Чемпионата Мира 2019. Где она добилась большего, чем на Олимпиаде 2018 года. Она сделала шаг вперёд. На Олимпиаде это был шаг назад. Только сзади овраг. Ей нельзя было делать ещё такие шаги, но она делала их и делала, приближаясь всё ближе к этой бездне. Ей это третье место дало возможность шагнуть в другую сторону и ещё раз попытаться найти способ, как не погрузиться туда с головой. А она уже была морально готова. Она, но не её жизнь.  — Я ненавижу себя, — Женя, только что улыбающаяся всем вокруг, как и весь этот год, вдруг посмотрела в его глаза и заметила уже такие знакомые, которые раньше смотрели в самую душу. И в них она увидела ответ, который вырвался сам по себе. — Я ненавижу. Себя. По щеке покатилась слеза. Одна единственная. Женя продолжала смотреть в эти глаза, в которых пыталась найти ещё хоть что-то, кроме осуждения. Она себя все эти месяцы просто не-на-ви-де-ла. Он прижал её к себе и начал что-то шептать, что-то про то, что всё наладится и что всё это в её руках, а она только и могла, что смотреть туда, где несколько секунд находились самые красивые глаза, в которых она тонула и жила. В которых плясала жизнь. И которые сейчас были покрыты тоненькой корочкой льда, обжигающей сильнее огня, который плясал внутри. Ей важно было знать, что она всё ещё нужна, что этот лёд в глазах не вечный, что его будет возможно растопить. Ей было важно, чтобы хоть кто-нибудь на этом свете смог бы ей всё это сказать и дать надежду и веру в то, что у любви не только тёмная сторона, в которую её давно погрузила жизнь. Любовь — это изначально свет, который должен разливаться по телу и проникать в самые главные щели, о которых некоторые даже и не догадывались. Но которые и открывали полноту чувств, которые потерялись в дверях и замках ледовой арены «Хрустальный», куда однажды и пришла маленькая семилетняя Женя Медведева с огромными глазами и огромным желанием когда-то надеть свою медаль на шею нового тренера Этери Георгиевны Тутберидзе.

***

Она написала ей холодным вечером. Написала с полной уверенностью, что этот человек даже не осознает сначала, кто и по какой причине ей пишет. В голове крутилась только одна фраза: «Если не сдержала обещание, попробуй сделать это хотя бы сейчас». И именно она заставляла быстрыми и чёткими движениями нажимать по клавишам и писать эти чёртовы шесть букв, в которых она оставила себя. Этери Георгиевна ответила почти сразу. Базовый разговор обеих сводил с ума, и Женя не знала, куда себя деть. Но, когда она напрямую спросила, собственно, а ты вообще зачем мне пишешь, сознание отключалось. Пишет, чтобы вернуться? Ложь. Пишет, чтобы сдержать обещание? Чтобы оправдаться и работать на честное условие? Ложь. Пишет, чтобы вспомнить? Ложь. Пишет, чтобы жить и вернуть? Именно. Она предлагает встречу и знает, что придёт. Ведь одно слова «пожалуйста» в случае Этери способно склеить два осколка в одно целое, будто ничего и не было. Она слепила. Только из гораздо большего, и вернуть всё обратно сложнее, чем кажется сначала. Это многолетняя работа. Сломать легко, восстановить куда сложнее. Она собирается вернуть не доверие, которое давно потерялось, не уважение, которое испарилось по одному щелчку пальцев, ей хотелось вернуть самые красивые пальцы на свете, которые были способны собрать даже самый адовый пазл из стекла и льда. Она хотела вернуть себя, которая осталась в другом человеке наполовину и которая жила своей жизнью. А у них она была общая. Связанная не просто нитью, а целым канатом.