Собрать по осколкам

Для Этери было привычно жить в жутком одиночестве, где звук растворялся, не в силах найти опору. Она всегда знала правду касательно себя, никогда не строила теорий исключительности, лишь наоборот закапывая себя всё глубже в недры сомнений. В ней не было красивых черт, её не за что было любить. Это было вполне естественно и понятно: женщина, подобная ей, давно выросла из возраста сильных чувств и эмоций. Ей уже никто не скажет завораживающие слова, ноги лишний раз не дрогнут от того, как на неё взглянет кто-то любимый. Десятки посещений косметологов, несколько пластических операций постоянное осветление волос — всё это было лишь следствием этого. Ей отчаянно хотелось стать красивой, быть достойной хоть чего-нибудь в этой жизни, но ничего толком не изменилось. В этом бессмысленном существовании у неё было столько оплошностей, что она порой забывала совсем о том, что была кем-то. Водоворот затягивал всё ниже, и только одна маленькая деталь спасала Этери от того, чтобы задохнутся, наконец, покончить с этим, — её Женька, маленький светлый ребёнок в пучине тьмы. Медведева любила её. Как любят тех, кто не вернётся, наотмашь. Обнимала и целовала, когда хотела, собирая фрагменты жизни из маленьких осколков. Она целовала Женю и мир растворялся, она думала о том, как её девочка чувствует себя, и любые другие переживания уходили на второй план. Это было невероятное чувство, которого она не заслуживала и не понимала. Её маленькое парадоксальное счастье, на котором зациклилось очень многое в жизни. Этери часто задавала себе простой вопрос: «Почему ты тратишь свое время на кого-то подобного?» — но тут же замолкала. Этот год без Жени убивал её изнутри, но она точно знала, что должна была её отпустить. Даже когда Медведева вернулась, хотелось ей счастья вдали, с кем-то другим, кто действительно бы сделал её собой. Она ведь снова сама была виновата в том, что фигуристка почувствовала. Она любила её больше чем могла бы, и это была слабость. Жуткая, беспросветная слабость перед всеми. Она себя ненавидела. За учениц, за боль в спине и шрамах, за родителей и, конечно, за Женю. Нельзя было поддаваться сердцу, нельзя было давать им шанс даже в первый раз. Если бы их отношения не перешли грань все бы по прежнему было хорошо, но они перешли и это только сильнее ранило юную душу Медведевой. Тутберидзе об этом знала, наизусть могла перечислить все факты почему она не должна была. Но когда из зеркала на неё смотрела счастливая до кончиков волос женщина, ей было так хорошо. Она была эгоисткой, потому что энергия и всепоглощающая любовь Жени делали её живой, и она не могла отказаться даже от малейшего шанса, хоть сама всё и портила каждый раз. Ненавидеть себя за эгоизм приходилось нечасто, но выбора у неё не было. Циклическая структура существования вращала свои лопасти, несмотря ни на что. Евгения молчала уже несколько дней. Холодная осень стала фактически отражением её жизни. Как у Бунина в «Тёмных аллеях», у неё в жизни только и была та последняя ночь с любимой, её тёплое дыхание и счастье, любовь. Женька любила быть собой, прекрасной и чудесной. Даже не осознавая насколько она невероятна, одним своим взглядом даря всем радость. «Зачем ты вернула меня, если не любишь?» Горло пересыхает от боли, кровь закипает от злости, но дело уже не в Жене, а в ней самой. Сообщение простое, спокойное, но бьёт внутрь, ровно в цель. Девушка знала, куда вбить последний гвоздь. Как заставить душу наполнится чернотой и виной. Порой специально, потому что не всё равно. Как постоянное напоминание о том, что было сделано, и чего сделано не было. Она затягивала Этери в одиночество и страх, так же как спасала своими руками. Это было страшно и жутко, чертовски ужасно. С Женей было хорошо рядом, без неё было невозможно. Психология жизни была невнятна, словно она не была кем-то? Ей всегда казалось, что работа сделает её успешной, поднимет в собственных глазах. Отдача делу, сотни часов на льду и в зале, чтобы всё было идеально, но ничего не менялась. Она всё больше страдала, и чувствовала себя хуже, когда все родные люди были далеко, и заменялись холодным свистом скорости учеников на льду. Она была профессионалом, где-то даже слишком. Хотелось быть лучше, иметь какую-то значимость, но внимание людей, что угодно рядом, не делали её другой. Чем сильнее она любила, тем больше ранила — правило, которому она следовала всю жизнь, даже не осознавая моментами, что это могло быть болезненным. Медведева знала и чувствовала это больше всех, потому что никого ближе у неё просто не было. Да, была Диана, была семья, но никому из них Этери не могла рассказать о тех сомнениях, что копились в душе. Не хотелось их волновать или ранить. Женю тоже не хотелось, но она всегда могла найти слова или просто обнять, когда это было нужно. А теперь её нет, и женщина виновата в этом сама. Да, Тутберидзе прекрасно знала, что иногда надо проиграть сражение, чтобы выиграть войну. Но Женька не казалась чем-то неважным, наоборот слишком сильным и ярким эпизодом, где-то в середине сердца. — Ты хотела меня видеть. — Я устала бояться. — Что не так? — Спорт — это война, Женя, ты должна принимать сложные решения. — Я тебя люблю. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу тебя. — Не покидай меня. — Никогда. — Я не позволю тебе навредить себе. — Я сделала все. — Прости. — Любовь это слабость. — Уходи. Воспоминания мешались в голове, вызывая ком в горле и что-то ещё страшно знакомое в душе, что-то о чём люди сожалеют. Женю, любимую и единственную, надо отпустить, спасти её от того, что было и того, что не произошло. — Прости меня. Дрожащими пальцами Этери потянулась за телефоном, чтобы, наконец, ответить Женьке, что любит, что он ничего не значит, но сообщения больше не было, так же как и шанса написать что-либо. Её заблокировали. Снова. Завтра её ждут тренировки. Через месяц этапы, потом финал. И ждать встречи снова не с кем. Остаётся лишь работать, на износ, снова и снова. Потому что все соревнования останутся за ними. За теми, кто всё ещё доверяли ей. Это новая эра её жизни, революция, которую она ждала.