Castling

Разноцветные лучи от гирлянды освещают широкую улыбку на лице Куна, ярко сияя на фоне ночного роксвудского неба. Он радостно машет Доёну с балкона; его нос ярко-красный, и ветер перебирает его волосы, но он, кажется, вовсе не замечает холода, заполнившего вечерний воздух. — Как вам, доктор? Сравнится с городскими огнями? — зовет он сверху. Должно быть, это заняло у него целый день. Или даже больше. Издалека поместье Церазус черным монолитом возвышается на фоне ночного неба — но здесь, вблизи, оно просто невероятно. Маленькие разноцветные огоньки, закрепленные Куном на стенах, погружают поместье в волшебное, неземное сияние; Кун, глядя на это, не скрывает гордой улыбки на лице. — Город может только мечтать о том, чтобы выглядеть даже вполовину так красиво, как поместье сегодня, — отзывается Доён. — Это просто прекрасно, Кун. Все, что есть в городе — небольшие ёлочки у дверей домов и идеально подобранные, чуть ли не до уродливого одинаковые украшения. Роксвуд совершенно другой. Церковный колокол звонит каждый вечер, объявляя о начале мессы, и грачи отзываются ему нескладным хором, шумят перьями, взмывая в небо огромными черными облаками — такие мрачные, пугающие звуки и насколько же сказочный пейзаж: с любовью украшенные деревья и разноцветные гирлянды повсюду. В воздухе витает предвкушение праздника, и даже на лицах самых серьезных прохожих можно увидеть легкую улыбку. Доён, сам того не ожидая, поддается этому духу Рождества — он никогда не ждал праздников с таким нетерпением, как сейчас. — Мистер Со предпочитает соблюдать традиции, хотя он может быть и не похож на человека, поддерживающего весь этот Рождественский дух, — с теплотой в голосе говорит Кун. — Раньше я просто ставил елку в гостиной, но когда он стал мэром, я наконец начал украшать весь дом. — Все выглядит потрясающе. Я провел бы целую ночь, просто любуясь на все это, — говорит Доён. По коже проходят мурашки, и волоски на руках начинают подниматься от холода, как бы противореча его словам. Вечерний ветер безжалостен, а у него никогда не было привычки носить перчатки — но видеть, как Кун сияет от гордости за свою работу, стоит того. Доён смотрит, как он в последний раз оглядывает все сделанное, удовлетворенно кивает себе и, спустившись по лестнице, отряхивает руки о комбинезон. — Спасибо, что подождали меня, — с широкой улыбкой говорит Кун. — Но думаю, нам пора зайти внутрь — не хотелось бы праздновать Рождество с простудой, не так ли? — он вытирает ноги об порог перед дверью и входит внутрь, вешая пальто на крючок. — Не то чтобы мы сможем провести праздники все вместе… — Мне действительно жаль, Кун, я говорил, — Доён тоже заходит в теплоту дома. — Но я пообещал сестре. Я вернусь через несколько дней — уверен, еще останется что-нибудь с праздничного ужина. — Это не то же самое, — вздыхает Кун, и Доён начинает испытывать чувство вины. — Мне жаль, Кун. Я знаю, ужин будет просто потрясающий, но я… — он обрывается, когда видит как Кун расплывается в широкой улыбке и начинает смеяться. — Я шучу, доктор. Это просто замечательно, что вы едете домой. Я очень рад за вас, — улыбается Кун. — И я, и Суа можем праздновать Рождество дома, даже наш мэр может — конечно же, вы можете тоже. Не стоит сожалеть об этом. Дом может побыть пустым какое-то время, все будет хорошо. — Кун поворачивается к Доёну и осматривает его с ног до головы. Он немного наклоняется вперед и легко щипает Доёна за щеку. — Хорошо поешьте на Рождество. Вы очень красивый, но будете куда красивее, если ваше лицо станет чуть круглее. — Постараюсь запомнить, — слегка морщится Доён. — Наберете немного мяса на косточки, и я смогу найти вам невесту к ноябрю, — Кун стряхивает невидимые пылинки с плеча Доёна. — И жениха вашей сестре — у меня есть несколько племянников, которые могли бы ей подойти. — Я спрошу ее об этом, — Доён мысленно смеется, представляя каково было бы сообщить Гахён, что он нашел ей жениха. Это было бы просто уморительно, правда, только до того момента, как она потянется руками к его шее. — Я буду скучать по твоим завтракам больше всего, Кун. — О, доктор не заставляйте меня скучать по вам, — смеется Кун. Он напевает себе под нос одну из церковных мелодий и уходит куда-то в глубь поместья.

♜

Тэиль играл на скрипке. Он начал в детстве, по желанию матери, как он однажды рассказал Доёну. И даже для нетренированного слуха Доёна было понятно, что он был далёк от совершенства. Никакой критики — просто те крупицы свободного времени, остающиеся после учёбы в медицинском университете, было глупо тратить на игру на музыкальном инструменте, а не на, например, сон. Хотя Тэиль пытался. Иногда, в редкие моменты свободы от учёбы, на каникулах, он брал кожаный чехол со скрипкой в университет, садился на ступени перед входом, листал ноты, брал инструмент поудобнее и играл, иногда спрашивая Тэёна о его мнении насчет разных отрывков. Все-таки, Тэён понимал в музыке гораздо больше — Доён же был слишком обывателем, чтобы осознать влияние какой-нибудь хорошо исполненной сонаты. Музыка, которую играл Тэиль была лишь приятной последовательностью нот для Доёна, и он наслаждался ей, не создавая никаких сложных связей. И возможно, дело просто во времени года, но сейчас Доён начинает думать, что скучает по звукам скрипки. Каждое Рождество Тэиль пользовался коротким перерывом в учебе, чтобы поиграть на скрипке — обычно это были рождественские песни, и Доён просто сидел рядом, слушая их, улыбаясь и хлопая в подходящие моменты. Эти мелодии у Тэиля получались очень хорошо, думал Доён, — в конце концов, он никогда не слышал как кто-нибудь исполнял "Тихую ночь" так же хорошо, как он. Начало декабря без привычной музыки кажется пустым, и Доён сам не замечает, как начинает считать дни до того, как услышит ее снова. До Рождества остаётся две недели — и одна до отъезда Доёна, — но дом уже выглядит пустым, особенно от Джонни, хотя он все еще здесь. Он проводит все время закрывшись в своем кабинете или внизу, на улицах Роксвуда на разных встречах. Его плечи словно дрожат от всех волнений и стресса — и нельзя точно сказать из-за чего он ходит по поместью кругами и курит гораздо чаще, чем обычно, но это что-то явно его расстраивает. За завтраком он появляется с неисчезающей морщинкой между бровей и уже в который раз срывается на Суа из-за мелочей вроде неотполированных перил. Доёну кажется, будто он в центре урагана, и он никогда так сильно не хотел вернуться домой, сбежать из-под напряжения, растущего в воздухе поместья. — Джонни, я хочу еще раз утвердить свой отъезд. Через семь дней, в следующий понедельник. Джонни не отрывает взгляда от тарелки с жареной свининой и персиками. Он вонзает нож в кусочек фрукта, и сладкий сок начинает течь на тарелку. — Звучит подходяще. Доён пытается хоть немного пробраться через раздражение, которое словно шипами окутывает Джонни. — Есть какие-нибудь планы на праздники? — спрашивает он, несмотря на то, что уже знает ответ. Джонни поднимает глаза — такое чувство, будто он уже забыл, что Доён здесь. — Да. Обычно я провожу Рождество в семейном поместье. Это всего в нескольких улицах от городского парка. — Должно быть, приятно наконец встретиться с семьей. — Конечно, — говорит Джонни и резко вонзает нож в следующий персик. — Просто замечательно. Тоже не терпится увидеть семью и друзей? — Да, — просто отвечает Доён. — Думаю, вам пойдет это на пользу, — после недолгой паузы произносит Джонни. — Вернетесь в город, побудете с друзьями. Меня беспокоит то, с кем вы связываетесь здесь. Даже в Роксвуде есть не самые лучшие люди, и мне не хотелось бы, чтобы вы стали их жертвой. — Не очень понимаю, что вы имеете в виду, — Доён поджимает губы. — Ни в коем случае не хочу обидеть вас, но будьте осторожнее, Доён. Розы — не роксвудские цветы, и человек, который их выращивает, тоже не отсюда. — Мы просто соседи, — пересохшими губами произносит Доён. — Конечно, — на губах Джонни появляется улыбка — первая, увиденная Доёном с начала декабря. — Было бы прекрасно, если бы так и осталось. Хотя это всего лишь совет.

♜

Звук — это всего лишь вибрации воздуха. В этом нет ничего примечательного или необычного. Громкие вопли детей можно записать в виде последовательности звуковых волн — точно так же можно записать и любую из симфоний Бетховена. Доёна куда больше интересует анатомическая сторона этого процесса. Человеческое ухо — невероятный орган, способный улавливать частоты от двадцати до двадцати тысяч герц. Это просто огромный диапазон, Доён это понимает, но в тот самый момент, когда он слышит, как Джэхён играет на пианино, ему кажется: этого недостаточно, ему нужно больше. Его неидеальный слух просто не способен полностью уловить то, насколько прекрасна игра Джэхёна. Доён даже не собирался заходить, когда заметил, что дверь в его дом открыта, а на его стук никто не ответил — но его словно магнитом потянуло внутрь, к источнику звука, в ту же секунду, как он услышал завораживающую мелодию. Он словно в трансе поднимается по лестнице, неспособный думать ни о чем, кроме печальной мелодии, звучащей сверху; от нахлынувших эмоций у Доёна встает ком в горле. Он вдруг чувствует что-то, чему не может дать названия, и заходит в комнату тихо, осторожно, стараясь не потревожить Джэхёна. Он знает, что вошел без разрешения, но перестать слушать, вырваться из плена музыки кажется просто невозможным. Он видит фигуру Джэхёна, склонившуюся над пианино — инструмент звучит так нежно и чисто, что невозможно не заметить, что за ним бережно ухаживают. Джэхён играет только одной рукой — правой. — Ты используешь только одну руку, — говорит Доён, и мелодия обрывается. Джэхён оборачивается не сразу. — Так и есть, — говорит он, медленно моргая. — Добрый вечер, Доён. Я не слышал, как ты вошел. — в его словах нет осуждения — скорее, любопытство и интерес. — Дверь была открыта, — Доён опускает взгляд вниз. — Я услышал музыку и… Что-то такое искреннее и человеческое есть в том, как глаза Джэхёна широко раскрываются, обнажая какую-то уязвимость, и в том, как тихо, словно он и не хочет вовсе их произносить, звучат его слова. — Тебе... понравилось? — Это невероятно, Джэхён, — Доён не замечает, каким мягким и восхищенным становится его голос. — Ты просто невероятен. — Звучало бы куда лучше, если бы я играл двумя руками, я понимаю, но я стараюсь, чтобы… Доён качает головой. — Нет, Джэхён, вовсе нет. Твоя музыка заставляет меня чувствовать что-то… чего я никогда не чувствовал раньше, я не знаю, как это объяснить… — он запинается. — Мне кажется, будто я могу слушать тебя часами. Джэхён выдыхает. — Спасибо, Доён. Было очень важно услышать это именно от тебя, — он полностью отворачивается от пианино, и Доёну почти хочется вернуться назад во времени и не подниматься сюда, остаться внизу— все, чтобы музыка не прекращала играть. — Чем я обязан твоему визиту? — Я еще раз прошу прощения за то, что вошел без приглашения, — говорит Доён, краснея. — Дверь была открыта… — О, Доён, все в порядке. Я всегда рад тебе в своем доме, — отвечает Джэхён, поднимая на него взгляд своих медовых глаз. На секунду он поворачивается к окну и вздыхает. — Я надеялся получить письмо от своего друга, но почтового голубя не видно уже очень давно. Надеюсь, она в порядке и просто наслаждается полетом. Внутри у Доёна зарождается болезненное чувство. Оно распространяется все дальше и дальше по всему телу, когда он вспоминает пустые глаза и свернутую шею бедной птицы; яд теперь, кажется, добрался до самого кровотока. Доён надевает на лицо маску спокойствия и собранности, вспоминая, что его учили говорить, словно перед ним обычный пациент в больнице. — У меня плохие новости, Джэхён, — он старается говорить как можно сдержаннее. — Я думаю, что голубь, которого ты послал, мертв. Я видел его на заднем дворе поместья Церазус. — Мертв? — повторяет Джэхён. — Его задушили. Я не ветеринар, но все выглядело так, будто именно это было причиной. Доён был готов к грусти, готов к тому, что Джэхён может заплакать — но он был совершенно не подготовлен к абсолютной безнадежности, появившейся на лице Джэхёна, к тому, как его взгляд моментально пустеет, и он опирается на пианино, и звуки нот разрозненным эхом проносятся по комнате. — Задушили? — шепотом говорит он. Доён запинается, перед тем, как продолжить говорить. — Джонни… Выражение лица Джэхёна резко меняется. — Что насчет него? — он выпрямляется на стуле. — Я видел перья на его одежде, — осторожно отвечает Доён. — Не хочу ничего предполагать, но, думаю, тебе стоит знать. Джэхён в ответ говорит только тихое: “А…”. На короткий момент он замирает, пытаясь собраться с мыслями, смотрит как будто сквозь Доёна и просто дышит — а потом его взгляд становится таким же мягким, как и обычно, и он снова смотрит ему в глаза. — Спасибо, что рассказал. Уверен, всему этому есть объяснение, — и он звучит так, словно сам не верит в свои слова. — Мне очень жаль, Джэхён, — почти шепчет Доён. — Не стоит грустить. Скоро ведь Рождество, — Джэхён поджимает губы на секунду, а его пальцы начинают перебирать блестящие золотые пуговицы на пиджаке. — Если честно, я очень хотел бы пригласить тебя на рождественский ужин. Обычно я провожу его один, и ты здесь недавно, и было бы чудесно провести его вместе, если у тебя нет никаких планов. — О… Джэхён... — внутри Доёна что-то совершенно нерациональное и импульсивное хочет принять предложение, хочет начать составлять меню и выбирать вино — но он знает, что билет на поезд уже куплен, и Гахён ждет его. — Я бы очень, очень хотел, но я возвращаюсь домой на Рождество. — Домой? — повторяет Джэхён. — Ты поедешь в город? Доён кивает. — Это что-то вроде традиции: моя сестра устраивает рождественский ужин для меня и двух наших близких друзей. Я не слишком поддерживал с ними связь и в последнем письме написал, что хотел бы отпраздновать Рождество с ними. Мне очень жаль, Джэхён, я принял бы твое предложение, если бы не это. На долю секунды Джэхён кажется расстроенным, словно минорная нота, случайно попавшая в симфонию, но это выражение исчезает столь же быстро, как и появляется, и Джэхён улыбается. — Это звучит замечательно, Доён. Будет чудесно встретиться с ними, должно быть, ты очень скучаешь. — Мне действительно жаль, я очень хотел бы… — начинает говорить он. — Не волнуйся за меня — ты заслуживаешь провести время с семьей. Просто… возвращайся обратно? Думаю, я буду очень скучать, если ты не вернешься. И это просто несправедливо — то, как Джэхён без особых усилий так завораживает его, заставляет все его чувства путаться и завязываться в узелки. Все это так сложно не заметить, когда кажется, будто его легкие вот-вот расцветут полями подсолнухов. — Я уезжаю на неделю, — говорит Доён, прочистив горло. — В понедельник. — Хочешь, чтобы я доехал с тобой до вокзала? Я могу вызвать такси. — О, нет, не стоит. Я собирался дойти пешком, в такси нет необходимости, — быстро отвечает Доён. — Не стоит гулять в такую холодную погоду, Доён, я не могу позволить тебе подхватить простуду. И это будет последний раз, когда мы увидимся перед Рождеством. Я хотел бы попрощаться. И это уже кажется причиной, чтобы согласиться. — Если ты точно уверен, — отвечает Доён. — Конечно, я уверен, — Джэхён тихо стучит пальцами по столу. — Я не могу не проводить тебя, когда ты уезжаешь в город. — Ты когда-нибудь возвращался туда? — с любопытством спрашивает Доён. — В город? Ни разу, — совершенно однозначно отвечает Джэхён и, словно не желая смотреть ему в глаза, начинает крутить между пальцев ниточку, торчащую из рукава пиджака. Он берет со стола нож для писем и срезает ее, после разглаживая ткань пальцами. — Было бы неплохо когда-нибудь вернуться, — говорит Доён. “Вместе” почти что срывается с языка, но все же остается невысказанным. — Возможно, — отвечает Джэхён неуверенно, но улыбка, появляющаяся на его лице — совершенно искренняя.

♜

Раздается стук в дверь, и как бы быстро Доён ни бежал вниз по лестнице, почти запинаясь о свои же ноги и стуча чемоданом о каждую ступеньку, — он не успевает открыть. Он надеялся, что в холле внизу будет Кун, или Суа, если она уже закончила заниматься спальнями. Он почти забыл, что владелец дома тоже может открыть дверь. — Джэхён, — произносит Джонни, и в его устах это имя звучит одновременно как начало и конец фразы. — Джонни, — говорит Джэхён. — Как приятно встретиться. Джонни не двигается с места и смотрит на Джэхёна свысока, с таким отвращением, будто одно только его появление приносит несчастья. Доён замирает на лестнице, чувствуя напряжение, нарастающее, как волны перед цунами. — Могу я узнать причину, по которой ты стоишь на моем пороге? Не помню, чтобы я просил о чем-нибудь, — говорит Джонни; Доён сзади кажется, словно его плечи похожи на два острых горных пика. — Я здесь, чтобы забрать Доёна на станцию. Такси ждет, — тихо и сдержанно отвечает Джэхён. — Как необычайно дружелюбно с твоей стороны. Джэхён сжимает губы. Доён начинает понимать, почему все в округе называют Джэхёна тихим — это его обычная манера общения. — Все мы можем позволить себе быть чуточку добрее, не так ли? — На заработок пианиста? Твои средства, кажется, не соотносятся с твоей расточительностью. С первого взгляда на отношения Джэхёна и Джонни Доён решил, что они просто вежливые друг к другу соседи. Очевидно, что Джонни доверяет Джэхёну достаточно, чтобы пустить его в свой дом и позволить ему украсить его розами, но кажется, словно их окружает аура чего-то более серьезного, более глубокого. Они говорят друг с другом, тщательно выбирая слова, но оставляя еле заметные намеки. — Несмотря на то, что меня беспокоит тот факт, что это мой личный врач, я рад, что ты нашел друга, — говорит Джонни. — Тебе пойдет на пользу; это гораздо лучше, чем пытаться поддерживать связь со старыми. Выражение безразличия на лице Джехёна начинает спадать. — Я… я знаю о голубе. С этого угла Доёна загораживают перила, так что он задерживает дыхание в ожидании ответа от Джонни. Конечно, он не из тех людей, которые любят подслушивать, но сейчас он буквально заперт в этой ситуации, и ему совершенно точно кажется, что нужно дать этому разговору закончиться. Джонни, в конце концов, хороший человек. Он точно не мог задушить голубя. — Правда? — в голосе Джонни нет никакого раскаяния. — Что ж, уверен, что делая что-то столь глупое, ты мог бы предполагать, что что-нибудь случится. Я ожидал от тебя большего. — Это было просто письмо, Джонни, прошли годы, — у Джэхёна не получается скрыть эмоции. Что-то внутри Доёна закручивается и сжимается, когда он вспоминает о птице и думает о том как осветилось лицо Джэхёна, когда он прочитал принесенное ей письмо. — Джэхён, я не собираюсь с тобой спорить, — говорит Джонни, поправляя очки. — Я мэр Роксвуда не просто так, и тебе известно, что я не люблю никаких птиц, кроме грачей. Мне не нравятся вороны, мне не нравятся попугаи, и мне не нравятся голуби. — Но я не понимаю, почему нужно было… — руки Джэхёна сжимаются в кулаки. — Зачем было убивать ее, это же просто птица, она даже не моя… — Ну конечно, я должен был убить ее, Джэхён. В конце концов, голуби — это паразиты. — Только не этот голубь. Под ногой Доёна скрипит ступенька, и оба мужчины резко поворачивают головы к нему, прерывая разговор. Он сбегает вниз по лестнице, стуча чемоданом, и останавливается внизу, улыбаясь обоим. — Добрый день, надеюсь, я не прерываю, — говорит он и улыбается так широко, что уголки губ начинает тянуть. Беззаботность изобразить не получается — маска на лице начинает трескаться. — Вовсе нет. Мы закончили, — отвечает Джэхён со сдержанной улыбкой. — Ты готов, Доён? Не хотелось бы, чтобы ты пропустил поезд. До отбытия поезда остается еще полтора часа — он просто не может опоздать сейчас, даже если они поползут на станцию. — Почему бы тебе не помочь ему с сумками, Джэхён? — Джонни делает шаг назад, отходя в глубь дома. Джэхён, однако, остается на пороге, замерев, словно статуя. На его лице появляется нечитаемое выражение, похожее на гримасу. — Не стоит, Джэхён, — быстро отказывается Доён, придвигая чемодан ближе к двери. — Он не тяжелый. Джэхён прячет руки в карманы пальто. — Такси ждет снаружи. — Я хочу попрощаться с Джонни. Не хочешь зайти внутрь? — спрашивает Доён. Ему очень хочется найти способ справиться с напряжением, висящим в воздухе, но он вдруг понимает, что обрек себя на то, чтобы либо молчать об услышанном, либо признать, что подслушивал. Ни один из вариантов не выглядит приятным. Джэхен медленно моргает. — Я подожду снаружи. — Пожалуйста, заходи внутрь, Джэхён. Ветер очень холодный — просит Доён и даже не ожидает, что Джэхён послушает его, удивляясь тому, с какой скоростью он проходит мимо него. — Не хочется, чтобы ты подхватил простуду, — почти что пропевает Джонни. Джэхён оставляет его без ответа. Он останавливает свой взгляд на пейзаже угрожающе выглядящего леса, висящем на стене в золотой рамке. Доён надевает пальто, застегивается на все пуговицы и надевает теплые перчатки. Он кивает Джонни. — Хорошего Рождества, Джонни. Надеюсь вы хорошо проведете время с семьей, — он протягивает руку. Джонни теперь выглядит более похожим на себя: более мягким и дружелюбным. — Вам тоже, Доён. Должно быть, приятно вернуться в город после столь долгого времени. — Нам пора, — резко говорит Джэхён, отрывая взгляд от картины на стене. Доён в последний раз оглядывает дом; он вернется через неделю, в этом расставании нет ничего драматичного, но совершенно очевидно, что к квартире сестры после богатства и роскоши поместья будет сложно привыкнуть. Он точно будет скучать по тому, что есть люди, которые меняют его простыни и готовят завтрак. Он выходит наружу и сразу же ежится от пронизывающего холода. Джэхён следует за ним, на секунду останавливаясь рядом с Джонни. Он наклоняется к его уху и неслышно шепчет что-то. И Джонни громко смеется в ответ — а потом склоняется к уху Джэхёна, и Доён без сомнений может услышать каждое слово. — О, Джэхён. Продолжишь в том же духе — и следующей шеей, которую я сломаю, будет твоя.

♜

— Спасибо за такси, — мягко говорит Доён, сжимая мягкую обивку сиденья между пальцами. Перегородка, разделяющая их и водителя, кажется границей между двумя мирами. — Я верну деньги, конечно… Джэхён машет рукой. — Даже не думай об этом. Я не мог допустить, чтобы ты шел до самого вокзала с таким тяжелым чемоданом. Эта самая тяжелая сумка сейчас лежит между ними на заднем сиденье. Джэхён предлагал положить ее в багажник, но Доён отказался — чтобы не тревожиться. Сейчас Доёну кажется, что создать такой барьер между ним и Джэхёном было очень умным решением — если бы он сделал сейчас что-нибудь глупое, случайно задел его колено своим, например, то был бы так напуган, что не смог бы вернуться обратно в Роксвуд. Джэхён улыбается своей теплой, освещающей все лицо улыбкой. Он совершенно другой теперь, когда Джонни нет рядом. Внутри Доёна бурлит любопытство, но он сдерживает себя, неуверенный, может ли вообще позволить себе задавать вопросы о том, что происходит между Джэхёном и Джонни. В нем живет беспокойство, что предупреждения Джонни окажутся правдой, что для них есть действительно веская причина. — Хочешь вернуться домой поскорее? — вопрос Джэхёна вытягивает его из водоворота собственных мыслей. — Я ужасно скучаю по Гахён, — недолго подумав, отвечает Доён. И это правда. Он ужасно скучает по многим вещам из города. По громким гудкам машин, мешающим спать; по тому, как солнце всходит на фоне фабричных труб; по тому, как после дождя дорога сияет, словно выложенная крошечными бриллиантами. Он скучает по людям, оставшимся в прошлой жизни. В конце концов, Рождество — не Рождество без мелодий, которые Тэиль играет на скрипке. Хотя он не будет притворяться слишком радостным, когда увидит Тэёна; скорее даже, будет стараться избегать любого разговора с ним — каждый из них совершенно точно начнется со слов “есть ли хоть какая-нибудь веская причина на то, что ты не писал мне последние шесть месяцев?”. Он поворачивается к Джэхёну, оставаясь удивительно неподвижным для трясущейся на неровной дороге машины. Кажется, что слова “друг” недостаточно, чтобы описать все, что он чувствует к нему. Он чувствует жалость, сочувствие к его одиночеству. И, конечно, он чувствует беспокойство, то самое, которое испытывает врач к своим пациентам, и даже если Джэхён пока не его пациент, Доён надеется когда-нибудь уговорить его принять помощь, позволить ему снова играть на пианино двумя руками. И есть еще что-то, что-то, чего он не может понять; оно слабо пахнет розами и сворачивается клубочком в его сердце. Доён запирает его там, крепко, так глубоко, что оно все еще чувствуется под кожей, оставляет свой отпечаток, но невидимо для чужих глаз. — Тебе стоит устроить большой ужин на Рождество, — несколько минут спустя говорит Доён в попытке отвлечься от своих мыслей. — Как пир. Джэхён смотрит на него с удивлением, и Доён решает, что единственный способ избежать их раздумий и неловкого молчания — продолжать говорить. — И рождественские мелодии? Ты знаешь? На пианино. — Наверняка знаю. Я могу вспомнить, если полистаю ноты. Тебе они… нравятся? — спрашивает Джэхён. — Не думал, что ты из тех людей, которым нравится “Мы — три короля” . — Не то чтобы нравятся, но они ассоциируются у меня со временем года и праздниками. Один из моих близких друзей часто их играет, — Доён останавливается, но добавляет: — Навевает рождественский дух. — Я просто не уверен, как связаны пир и рождественские песни, — говорит Джэхён осторожно. Его брови немного нахмурены в недоумении; Доён заставляет себя оторвать взгляд и не смотреть на то, как чудесно он выглядит. — А, я просто… это звучит глупо, — Доён опускает глаза вниз. — Расскажи, — он говорит так, что невозможно отказать — но все еще по-доброму. — Мне очень жаль, что я не могу провести Рождество с тобой, но я все еще хочу, чтобы ты хорошо провел время, — Доён на самом деле жалеет, что начал этот разговор. — И наверное так и будет — если ты будешь делать все это, все будет больше похоже на Рождество. — О… — мягко выдыхает Джэхён. — Доён… Доён поднимает взгляд и смотрит Джэхёну в глаза. — Я попросил тебя не беспокоиться о моей руке, и теперь ты волнуешься о моем одиночестве, — на его лице появляется лучистая улыбка. — Мне не важно время года, и, если честно, я совершенно не против провести праздники одному. Но тебе стоит поехать домой, побыть с сестрой, с друзьями — но, пожалуйста, возвращайся; Роксвуд не справится без своего доктора. Все дело в том, что когда Джэхён так на него смотрит, Доёну кажется, будто он совсем не хочет уезжать. Такси тормозит, и он не сразу понимает почему — пока не переводит взгляд на окно и не замечает, что они уже прибыли на вокзал. — А, мы приехали. Давай я помогу тебе с этим, — говорит Джэхён и выходит из машины с его чемоданом раньше, чем Доён успевает даже попытаться отказать. Он тяжело вдыхает и выдыхает, прежде чем выйти из машины; холодный ветер бьет по щекам, и он сразу же чувствует, как начинает скучать по теплу, обволакивавшему его. Джэхён смотрит на его уже покрасневший нос, и на его лице появляется смесь смеха и жалости. — О, ты так замерз, не правда ли? Просто несправедливо, как Джэхён выглядит сейчас точно таким же собранным, как и всегда, когда Доён сейчас готов согнуться, как веточка, от малейшего порыва ветра. Пожалуй, сейчас пора прощаться, решает он. Все в порядке, он обдумывал это почти всю поездку и решил, что простое “Счастливого Рождества” подойдет, ничего личного и… — У меня есть кое-что для тебя, — неожиданно говорит Джэхён, прерывая его поток мыслей. — Что? — спрашивает Доён и тут же одергивает себя. — Прости, это было грубо. Я просто… удивился. О чем ты говоришь? — Твой рождественский подарок, конечно же, — говорит Джэхён, с гордостью доставая прямоугольную коробку, обвязанную белой ленточкой, из-за спины. Доён удивленно смотрит на нее. — Ты не должен был ничего дарить, Джэхён, ох, я даже не думал, что мы будем обмениваться подарками… — он прерывается и поднимает взгляд на Джэхёна. — Я не могу это принять. — Доён, пожалуйста. Обещаю, мне не будет никакой пользы от этого. Он выбран специально для тебя. И Доён принимает подарок. Он держит его в руках, стараясь удержать их от дрожи. Он осторожно развязывает ленту и снимает оберточную бумагу, в тихом восхищении глядя на книгу в своих руках. Учебник по анатомии Генри Грея — один из самых влиятельных трудов в области биологии, когда-либо написанных, и Доён с трудом осознает, что именно на него он сейчас смотрит, с благоговением перелистывая страницы толстого тома. Его глаза начинают слезиться вопреки его воле, и он просто не может позволить себе плакать сейчас, роняя соленые слезы на новые страницы, но он с трудом сдерживает волну эмоций, накатывающих на него при виде детальных, точно подписанных рисунков и чертежей человеческого тела, которые он видит, перелистывая уголки страниц. Он проводит пальцем по каждой кривой на рисунке черепа, останавливаясь на каждой подписи, пытаясь впитать как можно больше информации. Он мог бы читать эту книгу часами, днями и все не заканчивать, не уставать, не скучать. Должно быть, это стоило целое состояние... Доён поднимает глаза и встречается взглядом с Джэхёном; он знает, что в его глазах все еще стоят слезы, лицо покраснело, а волосы взъерошены от ветра — но Джэхён смотрит на него так, словно он прекраснее солнца. Это единственное объяснение той мягкой улыбке, которая появляется на его лице, и этому теплому взгляду его золотых глаз. — Она прекрасна, — шепчет Доён. — Наверное, это было так дорого, Джэхён, я не знаю, как отблагодарить тебя… — Тебе не за что меня благодарить, — отвечает Джэхён. — Это так эгоистично с моей стороны, но я только лишь хотел, чтобы мой подарок был первым, который ты откроешь. Надеюсь, ты простишь мне эту слабость. У Доёна не получается сдержать улыбки. — Не за что просить прощения, Джэхён. Я думаю, я никогда этого не забуду. — Хорошо. Не забывай, — он передает ручку чемодана Доёну и лучисто улыбается. — Твой поезд скоро придет. Тебе пора идти. — О, счетчик же все еще включен, — ахает Доён, в ужасе глядя на дверь машины. — Джэхён, прости, я не хотел стоять столбом целых пять минут. — Забудь про такси, единственное, о чем тебе стоит беспокоиться — это поезд, — успокаивает его Джэхён, не скрывая улыбки. Он подталкивает Доёна ко входу на вокзал, все еще не отпуская такси. Рождество пришло и на вокзал — мишура, блестки и омела украшают стены и потолок, в зале стоит огромная ель, украшенная шарами. Для Доёна все это не имеет никакого значения — он рассматривает книгу в своих руках, полностью позволяя Джэхёну указывать ему путь. Листок омелы задевает лицо Джэхёна, когда он подходит к краю платформы, и он останавливается. Доён поднимает на него взгляд, все еще стараясь выразить всю свою благодарность как можно полнее. — Доён, — говорит Джэхён,не давая ему сказать ни слова. — Не стоит благодарить. Все, чего я хотел, — обрадовать тебя. Передай мои поздравления Гахён и будь осторожнее, ладно? — Счастливого Рождества, Джэхён, — почти шепчет Доён, неуверенный, что делать дальше. Джэхён решает за них обоих. Его рука мягко ложится на щеку Доёна, так, словно он сделан из самого хрупкого стекла, и Доён задерживает дыхание. Он стоит, замерев, не в силах двинуться, разбить этот момент. Большой палец Джэхёна легко гладит его покрасневшую от холода кожу, и его глаза сами собой прикрываются, когда он видит, как Джэхён склоняется к нему ближе. Там, где Джэхён касается его щеки губами, словно разгорается огонь. Поцелуй мягкий, невесомый, похожий на первый глоток чистого воздуха в холодное утро. Его сердце начинает биться скорее. — Надеюсь, ты простишь меня, — говорит Джэхён, словно не дыша. — Но над нами омела, и в последнее время мне хочется соблюдать традиции. — Не за что извиняться, — Доён открывает глаза; Джэхён всегда выглядел так великолепно? Или сейчас это заметно куда ярче, когда он стоит перед ним со смущенной улыбкой и, убрав свою руку с щеки Доёна, нервно перебирая пальцами перед собой. — Счастливого Рождества, Доён. Доён задается вопросом, почему же Джэхён, такой замечательный и чарующий Джэхён, заставляющий его сердце мерцать и сиять, так одинок.

♜

Время относительно. Доён уже привык к тому, как проходит каждый его день в поместье Церазус, может описать каждый час с точностью чуть ли не до минуты — но здесь, в городе, он чувствует, словно выбивается из ритма, в котором живет все вокруг. Он будто бы делает все с задержкой. Он начинает предложение и к тому моменту, как он его заканчивает, разговор уже проходит мимо. Роксвуд находится словно вне времени, и Доён не уверен, как вернуться к тому, где он был — и это становится еще сложнее, когда он вспоминает о ком-то, кто остался позади, в этом маленьком городке, наполненном птицами. Доён не скучает по друзьям и абсолютно точно не скучает по семье — именно это он говорит себе одинокими ночами, сидя в пустой спальне, но потом он видит, как копна кудрявых черных волос мелькает в толпе, и Гахён подбегает к нему, берет его за руку, привстает на носочки и целует его в щеку. От нее исходит легкий аромат корицы. — С возвращением, Доён, — выдыхает она, и Доён начинает вспоминать, что он кто-то еще, кроме как личный врач мэра. — Ты неправильно складываешь, — говорит Гахён, легко шлепая его по рукам влажным полотенцем. — Должен быть треугольник. — Должен быть треугольник, — передразнивает Доён, но послушно разворачивает салфетку и пробует снова. — Я складываю их целый день. — Тогда мог бы уже научиться, — отвечает Гахён, проскальзывая мимо и открывая ящик со столовыми приборами. Подготовка к рождественскому ужину требует куда больше усилий, чем Доён предполагал — количество мест, в которых нужно убраться, просто ужасает, и он начинает завидовать Тэилю и Тэёну, которые под предлогом “спасения жизней в больнице” не участвуют в этом. — Мне нужны четыре чайные ложки, те, с цветочками на ручке. Не помнишь, куда мать убрала их в прошлом году? Я помню, что она доставала их на Пасху, но понятия не имею, что она сделала с ними потом. Как думаешь, она могла забрать их к себе? — она перестает перебирать ложки и поднимает взгляд на Доёна. — Ох, да ладно, это же треугольник, — возмущается он, показывая ей свернутую салфетку. — И я не знаю ничего о ложках. — Нет, дело не в этом. — В чем тогда? — Я только сейчас поняла, что не спросила тебя, согласен ли ты с тем, что Тэён придет на ужин. И хотел ли ты вообще видеть его сегодня вечером, — она говорит очень медленно, все еще не убирая рук из ящика. — Я просто подумала, что мы будем вчетвером, как обычно, но это первый год, как вы… — Да, — прерывает Доён, чувствуя словно в горле что-то застряло. — Все в порядке. Почему нет? Месяцы прошли. Кажется, словно прошло несколько лет. Тот раз, когда Доён ненадолго встречался с ним и с Тэилем, был не особо приятным. Нет необходимости делать все еще более неловким, чем сейчас. Доён уверен — когда-нибудь все будет нормально, но пока это не так, притворяться казалось самым подходящим вариантом. Гахён смотрит на четыре ложки в своих руках с такой безнадежностью во взгляде, будто из серебра они превратились в медь. — Я совсем не подумала. Прости, Доён. — Это явно не то, за что нужно извиняться, — отвечает он. — Да и в конце концов, мы все друзья. Мы не можем просто перестать общаться друг с другом только потому что между нами с Тэёном больше ничего нет. Когда Доён только познакомил своих друзей с Гахён, он был наполнен всеми теми опасениями, которые чувствуешь, когда твоя личная жизнь встречается с твоей университетской. Он несколько раз объяснял ей: не быть слишком “прилипчивой”, не слишком привязываться — “это только потому, что тебе нужно оставаться с кем-то, когда родители уезжают” — но Гахён удивительно легко вписалась в их группу друзей, как капля золота среди серебра. Он все еще помнит, как он не разрешал ей встречаться ни с одним из них, но она ответила, блеснув глазами: — Я не думаю, что Тэёну нравятся такие, как я. Она всегда была слишком проницательной. И даже сейчас, когда их с Тэёном отношения начались и закончились, Доён благодарен, что Гахён здесь. Тэиль и Тэён присматривают за ней: помогают содержать дом хоть в какой-нибудь чистоте, оплачивать счета вовремя — и она тоже присматривает за ними. Особенно сейчас, когда сам он не может этого сделать. — Я все равно должна спросить у тебя, — замерев, говорит она. — Правда, меня это больше не беспокоит, — честно говорит Доён. Вечером они собираются все вместе, пьют вино и желают Доёну успеха. Он приобнимает Тэёна у входа, потому что точно так же он поприветствовал и Тэиля, и это первый и последний их физический контакт за весь вечер. Тэён отказывается от вина и остается немногословным. Они сидят в центре комнаты, передавая друг другу бутылку вина, и в воздухе витает теплота. Они говорят часами — Доён даже не осознавал, как был одинок в Роксвуде, пока не встретился с друзьями. Так было не всегда. Доёну не всегда казалось, словно дни перед Рождеством проходят в водовороте уборки и готовки, прерываемом вечерними разговорами. Ему сложно отличить один день от другого, и он даже не замечает, как неделя почти проходит, пока не наступает двадцать третье декабря, и он не понимает, что уже четыре дня думает о поцелуе в щеку. — Так, какие у тебя отношения с этим человеком? — уточняет Тэиль, уворачиваясь от группы детей, пробегающих мимо них, размахивая музыкальными инструментами, словно мечами. Какофония звуков разносится по магазину, так что Доёну приходится наклоняться ближе, чтобы услышать слова Тэиля. — Он мой сосед, — отвечает Доён. — Поверить не могу, что ты больше внимания уделяешь подарку для своего соседа, чем для своей сестры, — хмурится Гахён. Она проходится между рядов полок с книгами по музыке и достает одну, проходясь пальцами по строкам нот. — Ты даже не знаешь, что я тебе купил, — бормочет Доён. Честно говоря, он ничего не покупал. Он откладывал половину своего заработка последние несколько месяцев, и сейчас собрал все деньги и крепко обвязал розовой ленточкой. Даже несмотря на то, что Гахён наверняка будет отказываться, он знает — ей тяжело, и он не хочет просить Тэиля продолжать помогать ей, когда она выпустится из университета. — Не знаю, — соглашается она. — Но готова поспорить, что ты и половины тех же усилий не приложил. — Отстань от него, Гахён, ты сама согласилась пойти с нами, Доён звал только меня, — напоминает Тэиль, выпрямляя плечи. — Ладно, так ты говоришь, пианино? Насколько хорошо он играет? — Он просто невероятен, — почти не дыша отвечает Доён. — Он самый известный пианист во всем городе. Он часто играет на свадьбах. Я слышал, как он играет — это прекрасно. Тэиль задумчиво кивает. — Хорошо. Значит, сложность не проблема, я полагаю. Ты знаешь, какую музыку он любит? Или есть что-нибудь, что ты хочешь услышать в его исполнении? Доён не отвечает, давая Тэилю отвести себя в отдел с нотами для пианино. На пьедесталах выставлено несколько дорогих инструментов; в центре стоит рояль с блестящими клавишами цвета слоновой кости и черного дерева, сияющий в свете ламп магазина — он словно так и просил сыграть умелые руки. Доён представляет, каково было бы сидеть рядом с Джэхёном, пока его пальцы исполняют на клавишах свой изысканный танец — одна эта мысль заставляет его сердце биться чаще: сидеть так близко к Джэхёну, что их колени будут касаться, когда он будет играть какую-нибудь сонату, заставляя музыку струиться по венам. Мысль о том, что, возможно, когда Джэхён нажмет последнюю ноту, он подтолкнет его к инструменту и сыграет на его теле другую мелодию, заставит его распадаться на частицы под своими талантливыми руками. — Я спросил. — повторяет Тэиль, хмуря брови. — Что насчет чего-нибудь классического? Они немного дороже, но я думаю, ему понравится. — Извини, — Доён отказывается, словно стараясь избавиться от мыслей, которые никогда не должны были увидеть свет. — А, да, звучит отлично. Можешь что-нибудь посоветовать? Тэиль задумчиво потирает подбородок, проходясь между полками. — Расскажи, какой он. Я попробую выбрать что-то подходящее. Я слушаю слишком много классической музыки, пока работаю в больнице — единственное, что помогает не сойти с ума. Уверен, что что-нибудь из этого ему подойдет. — Я не уверен, что смогу. Я не очень хорош во всем этом… словах. Эмоциях. — Да уж, я знаю, — со смешком говорит Тэиль. — Но тебя не будет никто оценивать. Я не собираюсь критиковать. Просто расскажи, что приходит тебе в голову, когда ты говоришь с ним, когда видишь его. Доён, всегда запиравший каждое свое чувство в коробочку глубоко под ребрами, не уверен, как начать описывать настолько невероятного и сложного человека, как Джэхён. У него просто не хватает слов, чтобы описать, каким золотым блеском сияют его глаза, описать, то, что он чувствует, находясь рядом с Джэхёном. Но даже если бы он мог, он не стал бы рассказывать это Тэилю. Хотя у всего этого есть цель — Джэхён заслуживает рождественский подарок, хотя бы чуть-чуть похожий на то, что он подарил Доёну, и если для этого нужно немного опозориться перед Тэилем, он готов на эту жертву. Доён недолго колеблется, но, оглянувшись вокруг и убедившись, что Гахён нет рядом, он начинает говорить. — Он очень тихий. Он живет в доме на холме, в очень большом и пустом доме. Там повсюду пыль… мне кажется, он очень одинок, — он делает вдох. — Но несмотря на это, несмотря на все, он улыбается. Он всегда улыбается, и в уголках его глаз появляются морщинки. Его глаза прекраснее всех, что я только видел — они такого насыщенного медового цвета. Тэиль тихо хмыкает, пробегаясь взглядом по книгам на полке. Он присаживается на колени, но сразу же встает. На его лице появляется выражение любопытства. — Продолжай. Что еще сказать? Хочется сказать все, но Доён даже представить не может, как выразить все словами. И он решает начать с чего-то простого: с увлечения Джэхёна. — Он выращивает розы, и это самые красивые цветы, что я когда-либо видел. Еще он разговаривает со своими растениями, — Доён улыбается своим воспоминаниям. — Он из города, как и мы, но он переехал в Роксвуд много лет назад. — Как ты думаешь, ему там нравится? — спрашивает Тэиль. — Я думаю… — Ты думаешь? — повторяет Тэиль. "Я думаю, что есть очень много всего из прошлого, что на него давит, и мне кажется, из-за этого ему может не нравиться Роксвуд. Я не могу даже представить, через что он прошел за всю жизнь, но мне кажется, что для человека, все еще страдающего от последствий, он добрый, куда более добрый, чем можно ожидать," —хочет сказать он — а потом в его голове проносится запоздалая мысль, и он даже подумать не успевает, прежде чем добавить: — Я хотел бы, чтобы он позволил себе помочь. Тэиль смотрит на Доёна в упор, и кажется, словно проходит очень много времени. Больше он ничего не говорит. Наверное именно эту черту в Тэиле он любит больше, чем в Тэёне: он почти не задает вопросов. Просто принимает все так, как есть. — Мне кажется, у меня есть идея, — Тэиль достает книгу с полки. — Дебюсси, — читает Доён вслух. — Я знаю его. — Он очень одаренный. Это произведение одно из недооцененных, но оно просто прекрасно. Мне кажется оно подошло бы человеку, которого ты описал. Оно медленное и размеренное, но в нем множество мелких деталей. Ноты к “La Demoiselle élue” оформлены в изысканную книгу, и Доён в немом восхищении пролистывает страницы. Произведение рассчитано для игры двумя руками, и он задумывается, сможет ли Джэхён когда-нибудь сыграть его до конца. Конечно, Доён сделает все возможное, чтобы это случилось. — Мне кажется, это просто идеально, Тэиль, — бормочет он. — Я твой должник. Тэиль кивает. — Никаких проблем. Ты знаешь, я всегда рад помочь, — кажется, он хочет сказать что-то еще, и Доён ждет, пока он произнесет что-нибудь еще. И мгновение спустя он это делает. — Я не скажу Тэёну. Об этом. О подарке. И о твоем… соседе. Доён испытывает такое облегчение, что даже не стал спорить о каких-то невысказанных намеках. — Я был бы очень благодарен, — выдыхает он. — Не думаю, что это будет проблемой для него, но все-таки… — он тяжело сглатывает. — Для него все было проблемой с того момента, как ты вернулся. Так что, пожалуй, этому стоит остаться между нами. — Спасибо, Тэиль. — Я скучал по тебе, знаешь? — улыбается Тэиль. — Я тоже скучал, — отвечает Доён, и это, наверное, белая ложь, потому что на самом деле он почти не думал о Тэиле в последние месяцы — но сейчас, когда они рядом, ему в самом деле так радостно, как ни с кем другим. — О, вы что-то нашли? — говорит Гахён, забирая книгу из рук Доёна. — Выглядит серьезно. — Откуда ты взялась? — нахмурившись, спрашивает он. — Я отвлеклась посмотреть на очень большую виолончель, но в конце концов нашла вас, — она листает страницы, одобрительно кивая. — Так красиво… оу. — Что? Гахён поджимает губы. — Просто она довольно дорогая, — она протягивает ему книгу обложкой вниз, и Доён видит маленький желтый стикер в уголке. Он может позволить это. Обычно он может позволить себе купить это. Но он отложил половину всех своих денег для Гахён. Его сердце словно падает вниз. — Я даже не заметил, — быстро говорит Тэиль. — Я забыл, насколько дорогими они могут быть. И как бы его сердце не старалось заставить его разум поступит иначе, ничего не выходит. Джэхён дорог для него, и конечно же, он хочет подарить ему что-нибудь, что могло бы сравниться с тем учебником по анатомии, — но он понимает, что сестре деньги нужны гораздо больше, чем Джэхёну — еще одни ноты. Он ставит книгу обратно на полку. Гахён и Тэиль внимательно наблюдают за ним, но не говорят не слова. — Все в порядке, не волнуйтесь об этом. Он просто мой сосед, — говорит Доён, и в его словах нет ни капли правды.

♜

Доён чувствует, как кровать рядом с ним прогибается под чужим весом, и не удивляется, когда видит черные кудряшки Гахен, прыгающие вниз и вверх от движения. Она широко улыбается, протягивая ему яблоко. — Хочешь? — спрашивает она. — Уже почти девять, — в ответ бурчит Доён. Его запястье ноет от долгого мытья посуды, и он задумывается, как Гахён выживает здесь одна, когда он сам почти физически не может столько убираться. — Почему ты не спишь? Иди спать. Хватит приставать ко мне. — Значит, не хочешь яблоко? Доён вытягивает руку и отталкивает ее в сторону, но она не уходит — такая же упрямая, как и он сам, как и вся их семья. — Дай мне поспать. Нам вставать чуть ли ни рассвете, чтобы готовить индейку. — Но ты же не спал, так? Я видела, что у тебя горит свет. — Я читал, — спорит Доён. — Некоторые люди делают это перед сном, знаешь. Гахён опускает взгляд на книгу в его руках. — Это что, медицинский учебник? В нем, похоже, тысяча страниц. Доён, ты снова работаешь? — Нет! — отвечает он. — Это для удовольствия, — внутренне от морщится от того, как звучит это слово. Он осторожно перекладывает “Человеческую анатомию” на столик у кровати, кладя между страницами закладку-ленточку. — Я уже говорил тебе, моя работа очень скучная. Она сбрасывает с ног обувь и залезает на кровать. — Если так скучно, почему не уйдешь? — Извини? — Знаешь, я скучаю по тебе, — неожиданно говорит Гахён. Она кусает яблоко, и на секунду этот хруст становится единственным звуком в комнате. — Я знаю, что мы не всегда ладим, но так странно, что ты не рядом. Из горла Доёна вырывается тихий задушенный звук. — У тебя же есть Тэиль и Тэён. Гахён замирает. — Конечно, я рада, что они есть в моей жизни, но они не мой брат, Доён, они — не ты, — она вздыхает и еще раз откусывает от яблока. — Я не думаю, что тебе обязательно нужно бросить эту работу, но мне кажется, я должна сказать, что скучаю по тебе. Проявлять привязанность через касания Доёну всегда было трудно — руки казались какими-то заторможенными и неловкими. Он не похож на Тэёна, который без проблем может приобнять кого-нибудь — и даже Гахён — за плечи, в знак приветствия поцеловать незнакомца в щеку. Несмотря на это, он вытягивает руку и мягко гладит ее по голове, перебирая пряди. Она поднимает на него глаза и хихикает. — Ты кошмарно неловкий, знаешь? — Знаю. Но я стараюсь. — Я знаю, — вздыхает она. — Ты тоже скучаешь по мне, да? — Конечно, — честно отвечает Доён. Ему не хочется притворяться в обратном. Он скучает по частым звонкам Гахён, по тому, как ее голос поднимается на октаву, когда она слышит, что он ничего не ел последние шесть часов. Он скучает по тому, как она готовит: громко напевая, оставляя беспорядок, который убирает кто-нибудь другой, — чаще всего сам Доён. Он просто скучает по своей сестре, по человеку, с которым он вырос, с которым мог делиться маленькими вещами. — Ты никогда не отвечаешь на мои письма, — говорит она, выпячивая нижнюю губу, словно ей снова четырнадцать и она тянет его за рукав, пока он собирает вещи в университет. — Я не знаю, что тебе сказать, — отвечает Доён. — Все мои дни очень скучные. Я принимаю богатых мужчин и женщин, прописываю им лекарства и рано ложусь спать. Роксвуд далеко не такой интересный, как ты думаешь. — Тогда расскажи, какой он, — просто говорит Гахён. — Исправь мои предположения. И Доён решает рассказать. Он начинает с простого. — Ты когда-нибудь видела грачей? — спрашивает он, и Гахён качает головой. И он рассказывает: о том, как птицы поднимаются в небо черными облаками, громко шумя крыльями. Он рассказывает, как они постоянно громко кричат, зовя друг друга, в нескончаемом разговоре, раздающемся над крышами и улицами. Они сидят на ветвях деревьев и на земле, свысока глядя на любого, кто приблизится — и если обидеть одного из них, можно получить множество осуждающих взглядов от горожан. Он рассказывает ей о мертвых высоких деревьях, виднеющихся на горизонте, на которых гнездятся грачи. Как они смотрят на город в молчаливом осуждении, сидя в своих убежищах. Гахён отбрасывает яблочный огрызок в сторону, с неприязнью хмуря брови. Он уже хочет возмутиться ее действиям, но она прерывает его мысли. — Что насчет тебя? Ты счастлив там? — Перестань беспокоиться так сильно, — говорит Доён, тут же задумываясь, почему эти слова звучат так знакомо. — Роксвуд — странный город, но я привык. Мне нравится там. — И твой сосед, — подсказывает Гахён. — Тебе нравится твой сосед. Доён закашливается. — Да. И мой сосед. — Это, наверное, особенный сосед, — говорит она, и несмотря на то, как она повзрослела, за то время, пока его не было, Доён все еще видит в ней свою маленькую вредную сестру. — Он красивый? Красивый ли Джэхён? Джэхён — тот человек, который словно создан по библейским описаниям святых. От его блестящих каштановых волос до острых скул, он кажется самым ярким доказательством разумного замысла, который Доён видел в своей жизни. — А-а, я даже не обратил внимания, — говорит он. — Уже так поздно, не пора ли тебе спать? — Чем он занимается? Профессия? — Он выращивает розы. Она восхищенно хлопает в ладоши. — О, как замечательно! Он дарил тебе цветы? Доён отвечает не сразу, и этого становится достаточно, чтобы подтвердить подозрения Гахён. — О, он дарил тебе розы! Так мило, он, кажется, очень милый человек. Доёну сразу же хочется, чтобы это слово навсегда исчезло из ее словаря. Мысли снова возвращаются к тому, что у него все еще нет рождественского подарка для Джэхёна. Тэиль говорил ему про книжный магазин на окраине города — может быть он согласится съездить с ним еще раз. — У меня есть кое-что для тебя, — сообщает Гахён, выпрямляясь и откидывая волосы назад. — Ты уже подарила мне подарок, — недоумевает Доён. Она подарила ему небесно-голубой галстук, подходящий к его шелковой белой рубашке. Ему нравится цвет, и, наверное, Гахён знает его стиль лучше его самого — в конце концов, это она выбрала ту самую сиреневую рубашку. — На самом деле, он не для тебя, — говорит она и наклоняется вниз с кровати, доставая с пола сверток. Она протягивает сверток Доёну, перекрещивает ноги и смотрит на его реакцию. Он с осторожностью разворачивает коричневую бумагу. В его руках оказывается что-то прямоугольное, похожее на книгу, но гораздо легче, и он в непонимании смотрит на нее, перелистывая страницы и только спустя несколько мгновений понимая, что все линии и закорючки — это ноты. — Это ноты? — ахает Доён. Здесь всего несколько страниц, аккуратно исписанных от руки каллиграфическим почерком; некоторые ноты выделены золотыми чернилами. — Я увидела, что ты не можешь позволить себе книгу для своего друга. Для соседа. Для него, — осторожно выбирая слова говорит Гахён. — И мне показалось, что тебя это расстроило. Я пришла в магазин позже и просто переписала их — никто даже не остановил меня, знаешь. Мне кажется, меня никто и не заметил. — Это для меня? — спрашивает Доён, мягко гладя пальцами страницы. — Ты играешь на пианино? — недоверчиво спрашивает Гахён. — Не глупи. Это для него. Это для Джэхёна. — Ох, Гахён… Я даже не знаю как тебя отблагодарить, это просто невероятно, — Доён уже обнимал сестру четыре раза за неделю, что уже очень много — но, наверное, вдали от нее его сердце стало слишком мягким. Он притягивает ее ближе, и она довольно жмурит глаза. — Если я такая замечательная, то я уверена, что ты согласишься завтра помыть посуду, — ухмыляется она, и Доён в единственный раз решает не спорить. Сегодня Гахён, наверное, самая святая из всех. — Джэхёну так это понравится, — шепчет Доён, перелистывая страницы. Должно быть, это заняло у нее несколько часов — неудивительно, что она опоздала, когда они встречались выпить с Тэёном и Тэилем вчера. — Джэхён, — повторяет Гахён почти что с триумфом.— Я запомню это имя. Рождественский ужин так сильно похож на любое другое Рождество в его жизни, что Доён почти забывает, что это больше не его жизнь. Больше у него не получается в холодный вечер сидеть в кругу друзей с бутылочкой алкоголя в холодный день — и он старается запечатлеть этот момент в своей памяти, чтобы вспоминать его в Роксвуде в одинокие вечера. Гахён по традиции готовит тыквенный пирог, Тэиль разрезает его и пользуется этим моментам, чтобы поблагодарить Доёна за приезд. — Ты проделал такой путь, чтобы встретиться с нами, и мы все очень рады видеть тебя. Ты выглядишь отлично, — он поднимает бокал дрожащей рукой. — Тост за тебя, Доён, мы желаем тебе процветания в твоем городке с птицами. Тэён рядом с ним словно закипает. Однако Доён слишком занят мыслями о том, какую мелодию ему предстоит услышать, чтобы обращать внимание. — Гахён, мне нужно уехать, — шепчет Доён, смотря широко открытыми, почти дикими глазами. Гахён не отвечает. Ее храп только становится громче, и Доёну приходится потрясти ее за плечо, пока она не просыпается. — Что? — выдыхает она, потирая заспанные глаза. — Почему ты не спишь? Ты так много съел за вечер, как ты еще можешь что-то делать? — Полдень уже прошел, почему ты все еще спишь? — в ответ спрашивает Доён, замерев на месте. — Потому что сегодня день подарков, что мне еще делать? Он понимает, что начинает отдаляться от темы и делает глубокий вдох. — Гахён, мне нужно вернуться в Роксвуд. — Почему? Что случилось? — стоит отдать ей должное — она наконец садится на кровати, и несмотря на то, что в ее глазах все еще остается сонная пелена, и она все еще зевает, она явно старается обращать внимание. — Что-то не так? — Все в порядке, просто… Доён замолкает. Утром у него было много времени, чтобы обдумать все. Тэиль все еще глубоко спит на диване в гостиной, Тэён ушел примерно в пять утра. Доён слышал, как он открыл дверь в его комнату и попрощался. Он не ответил, конечно, — разговаривать с ним после заката казалось слишком интимным для того, что между ними было сейчас. Факт оставался фактом — после праздника Доён лежал в кровати, думая о том, как приятно прошел вечер, — и о том, как одиноко должно быть сейчас Джэхёну в его пустом пыльном доме с множеством комнат. Может быть, он играет на пианино — и сердце сжимается от мысли, что никто не слышит его игры. Он думает, каково было бы сейчас быть с ним, вместе есть кучу вкусной еды и пить вино, пока они не заснут. Хочется увидеть Джэхёна под его идеальной маской, увидеть, какой он, когда не заперт в ловушке своего одинокого дома. И, поэтому он идет к Гахён и, глядя ей в глаза, говорит: — Я хотел бы приехать к Джэхёну. Пока праздники не закончились. И Гахён, как всегда такая проницательная, просто закатывает глаза в ответ. — Давай я соберу тебе что-нибудь поесть в поезд.

♜

Доён просто проклинает то, как его сердце сжимается от одной только мысли о том, чтобы снова увидеть Джэхёна. Прошло всего несколько дней, он не может уже скучать. В поместье, неверное, еще даже пыль не осела, даже смешно, как он проводит всю поездку в поезде, думая о том, что ждет его по возвращении; как он скучает по серым, низким облакам в Роксвуде, и — он скорее умрет, чем признает — по нему. Он скучает по тому, как его губы изгибаются в теплой улыбке, как мягко светятся его медово-золотые глаза и каким тихим, хрипловатым голосом он говорит всякий раз, когда Доён заставляет его смеяться. Он добирается до поместья на такси и оставляет свои вещи в холле — позже он поднимет их в свою комнату, правда, а сейчас уже темнеет, а его терпение становится все тоньше. Джонни наверняка не заметит пропажи одной из бутылок красного вина из своих запасов, — да и он вернет ее до того, как он успеет. Доён осторожно пересекает улицу и доходит до дома Джэхёна, путаясь в поворотах троп при свете луны. Он подходит к двери, поднимает взгляд в дверь и, увидев мягкий свет, горящий в окне второго этажа, подавляет улыбку. Он все еще не спит. Бутылка вина в руке стучит о ручку двери, и он поправляет ее в руке, крепче перехватывая рождественский подарок подмышкой. Рука в нетерпении предательски стучит в дверь только один раз, прежде чем открыть дверь. Дверь незаперта, и, несмотря на то, что когда-то Доён не чувствовал себя как дома здесь, — теперь это не так. Возможно, потому, что дом Джэхёна похож на уже привычное ему поместье Церазус, но скорее — этот дом он связывает со временем, проведенным вместе с Джэхёном — приятным временем. Зайдя внутрь, Доён не торопится. Он вешает пальто на крючок и заходит в кухню. Тихая мелодия доносится через стену, и он замирает, переставая мыть бокал, чтобы послушать. Он забывает книгу с нотами и берет в руки бокалы, слишком погруженный в мысли о том, чтобы сидеть рядом с Джэхёном и делить с ним вино, пока он неторопливо нажимает клавиши пианино — и от этих мыслей его щеки слегка краснеют. Он думает, что же будет дальше, может быть, их взгляды станут дольше, их руки будут случайно касаться друг друга, губы Джэхёна, пьяные от вина, будут тихо, низко и сладко шептать ему в ухо. Желание разгорается все сильнее. Обычно он не ведет себя так спонтанно — но в венах бурлит предвкушение и радость с того самого момента, как Гахён подарила ему книгу с нотами, и даже в поезде он не мог перестать перелистывать страницы и мягко гладить подушечками пальцев аккуратно выведенные ноты. Задумываться о том, обрадуется ли Джэхён его неожиданному визиту, он начинает только поднимаясь по лестнице, — но решает, что Джэхён наверняка будет рад. Джэхён выглядит счастливым всякий раз, когда Доён приходит к нему. Не самый лучший вкус, думает Доён. Любопытно, что дверь в кабинет Джэхёна закрыта, и еще любопытнее, что помимо тихой музыки за дверью слышится низкий голос. И смех. Незнакомый смех. Доён хмурит брови. Джэхён точно сказал ему, что проведет Рождество один, и не то чтобы у него часто были гости — напротив, он говорил, что Доён — его единственный друг. Но сейчас, слыша незнакомый голос за дверью, он не может постучать, думая, не прерывает ли он что-то. Но любопытство оказывается сильнее — и он уже здесь. Будет глупо приезжать сюда на раннем поезде и даже не встретить человека, ради которого это было сделано. Он осторожно берет бокалы в одну руку и открывает дверь, толкая ее бедром. Они выпадают из его рук сразу же — дверь резко открывается перед ним, и он встречается взглядом с алыми глазами. Глаза Доёна сразу же закрываются, как будто что-то должно произойти — но ничего не случается. Он дышит, звуки с трудом выходят сквозь сжатые зубы. Он приоткрывает один глаз, чтобы посмотреть на того, кто поймал упавшие бокалы и сейчас держит их в тонких пальцах. — О! — восклицает вампир перед ним, бегая глазами по фигуре Доёна, задерживаясь взглядом на шее. — Это для меня? — в его голосе звучит восторг. Улыбка растягивает его губы, когда он чувствует страх Доёна. И этот страх, холодный, почти животный, стремительно распространяется по венам, потому что, несмотря на все его понимание и эмпатию, инстинкт самосохранения оказывается сильнее, разум затуманивается — создание перед ним сильнее его, быстрее, и его глаза яркого, красного, как кровь, цвета. — Ты такой миленький, не так ли? — он перекладывает бокалы в руке, катая их по ладони. Его рациональная сторона говорит: всему этому есть объяснение — но он все еще напуган. Ему хочется сбежать с лестницы и уехать обратно в город. Только потому, что этот вампир просто прекрасен, его черные волосы обрамляют его бледное худое лицо, его фарфоровая кожа светится изнутри, но факт остается фактом: он голоден. Разрозненные звуки пианино вытягивают Доёна из мыслей, мелодия резко замолкает, и Джэхён встает на ноги с широкими от шока глазами. Он открывает рот, чтобы сказать что-то, но, кажется, не может подобрать слов. — Доён, я… — запинается он. — О, так это Доён? В устах незнакомца его имя звучит как-то неправильно — знакомо, так, словно это обычная тема для разговора между ними. Он не двигается, но его взгляд переходит на Джэхёна. — Джэхён? — непонимающе спрашивает он. — Юта, дай ему пройти, — Доён никогда не слышал такой авторитетности в голосе Джэхёна. Каждая его фраза словно вылита из железа. — Садись. — Почему бы тебе меня не представить, Джэхён? — в его голосе звучит неприятная Доёну насмешка. — Где твое гостеприимство? Джэхён выглядит как статуя, но ледяная оболочка начинает трескаться, когда он начинает осмысливать все происходящее перед ним. Он выпрямляется в полный рост. — Доён, это Юта. Мой друг. Он не отсюда. Юта изящно вытягивает руку — его запястье обнимает золотой браслет, а на пальцах несколько соединенных друг с другом колец, подчеркивающих его тонкие пальцы. — Как приятно наконец встретиться с вами, доктор. Я много о вас слышал. Доён не отрываясь смотрит на протянутую руку, его разум гудит мыслью о том, что этот мужчина, вампир, знает его профессию, о непонимании, что еще он знает — но он вспоминает о вежливости и принимает рукопожатие. — Не могу сказать то же самое. Джэхён ни разу не упоминал вас. — О, я разочарован. Какими, должно быть, скучными были ваши разговоры, если вы не упоминали меня, — говорит Юта с ослепительной улыбкой. Джэхён, такой привычно сдержанный, выглядит так, словно готов сломать Юту пополам. Суровость его взгляда заставляет Юту замолкнуть. — Юта. Сядь. В этот раз Юта слушается — но двигается неторопливо. Он проскальзывает мимо Доёна и ставит бокалы на стол рядом; от внимания Доёна не ускользает, как он слабо поводит носом, когда проходит мимо; Джэхён тоже это замечает и красноречиво откашливается. В ответ на это Юта откидывается на спинку кресла, скрестив ноги. На его губах появляется ухмылка. На нем кожаная куртка, и он, не отрывая глаз от Доёна, играется с блестящими пуговицами. Напряжение в воздухе немного спадает, и это так странно — то, что Юта сидит в кресле, нисколько не уменьшает его опасности, но Джэхён видимо успокаивается, как будто этой иллюзии вежливости достаточно. Он громко выдыхает, и позволяет себе наконец посмотреть на Доёна — уголки его рта поднимаются вверх так, словно он не может поверить, что он здесь. Это та самая улыбка, ради которой приехал Доён. — Почему ты уже вернулся? Твои рождественские каникулы еще не закончились, — говорит Джэхён, но он не звучит расстроено. Он звучит, словно рассвет. Однако Доёну трудно радоваться этой теплоте в его голосе, когда рядом сидящий Юта искоса плотоядно оглядывает его с ног до головы. — Я хотел вернуться пораньше. Ты сказал, что проведешь Рождество один, так что я подумал… — он прерывается, осознавая, что бутылка вина все еще зажата у него подмышкой. Он ставит его рядом с бокалами, и Джэхён смотрит на него с отчаянием во взгляде. — Ох, Доён, это так прекрасно… — мягко шепчет Джэхён. — Я не подумал, что у тебя найдется компания, — стараясь сдерживать свой голос, говорит Доён. — Я могу уйти, если ты хочешь, — ему не очень хочется оставлять Джэхёна одного сейчас, не зная всего — но он позволяет предложению повиснуть в воздухе — Нет! — быстро говорит Джэхён. — Пожалуйста, не нужно. Я не представлял, что ты приедешь, но я очень рад, что ты здесь, — он замолкает на секунду, словно ища что-то в лице Доёна. — Я скучал. Сердце Доёна заходится в громком стуке. — Ох. Я тоже скучал по тебе. Лицо Джэхёна обретает то же выражение, которое было на нем, когда они стояли друг напротив друга под омелой. — Это, — Юта указывает пальцем на них, — просто умилительно. Я могу смотреть, как вы ходите вокруг друг друга, целый день, — он смеется, опирая подбородок о ручку кресла. И может быть, это из-за снисходительности в его тоне, или из-за того, как он вклинился в этот момент, Доён поворачивается, смотрит в глубокие алые глаза Юты и с храбростью, которой он никогда не ожидал от себя, спрашивает: — Джэхён, тебе известно, что Юта — вампир, ведь так? В воздухе повисает молчание. Оно такое долгое, что кажется, словно время тянется, как резина, словно в любую секунду оно может разорваться. Доён не отрывает взгляда — а с лица Юты не сходит насмешливое выражение. Юта медленно закрывает и открывает глаза и поворачивается к Джэхёну. — Ого. Вот это наблюдение. Джэхён не отвечает. — Ну, Джэхён, известно ли тебе, что я вампир? — Юта словно сейчас засмеется. Он выглядит так с самого момента их встречи, так, словно знает какой-то секрет, о котором не знает весь остальной мир. Доён подавляет смущение, растущее в груди. Он знает, что поступил сейчас правильно. Жители Роксвуда не знают совершенно ничего о вампирах, и ему не хочется, чтобы Джэхён оказался в ситуации, о которой он ничего не знает. — Да, Доён. Я знаю, — он делает вдох с таким трудом, словно ему больно. — Но Юта мой друг, уже долгое время. Я доверяю ему. — И он вампир, — уточняет Доён. — Это… это проблема? — голос Джэхёна звучит так хрупко и дрожит, словно хрусталь. Все это такое личное, словно вынутое из глубин его души и выставленное напоказ в самой хрупкой форме, вверенное Доёну. — Конечно, нет, — отвечает он. Он вспоминает о разговоре с Джонни за завтраком, об аресте вампиров в городе. Он не такой, решает Доён, он совершенно не такой. — Я доверяю тебе. Взгляд Джэхёна смягчается. — Спасибо, — он выглядит так, будто хочет сказать что-то еще, но не решается. Кажется, что весь мир превращается в белый шум на фоне, а вся вселенная вдруг собирается вокруг одной точки — Джэхёна. — Я обычно безобидный, — весело сообщает Юта. Его золотые серьги мерцают в лунном свете. — У меня свой поводок, и все такое. Джэхён выдыхает, пожалуй, громче, чем он, должно быть, рассчитывал. — Юта мой старый друг. — У нас долгая история, — говорит Юта, и они с Джэхёном обмениваются взглядами, полными чего-то глубокого и личного. — Прошло много времени с тех пор, как мы виделись в последний раз. Если бы ты сказал мне, что у тебя такой дом, я постарался бы навестить тебя раньше При упоминании дома Джэхён широко открывает глаза. — Ах да, Доён, Джонни уже вернулся в поместье Церазус? И Джэхён точно знает, что нарушает запрет Джонни, приглашая к себе друга-вампира. На мрачный момент Доён задается вопросом, что сделал бы Джонни, если бы узнал, но он решает, что никто не заслуживает узнать всего его гнева. — Не думаю. Мне кажется,в поместье только я, — отвечает Доён. — Но Джэхён, ты же знаешь, как строго Джонни относится к… — он переводит взгляд на Юту. — К вампирам. — Знаю, — кажется, словно Джэхён в нескольких мгновениях от того, чтобы погрузиться в пучину собственного беспокойства. — Я знаю, что это опасная игра, но я подумал… пока поместье пустует, пока Джонни в доме своей семьи, у меня может быть шанс на одну встречу. — Я просто хочу, чтобы ты был осторожнее, — как можно мягче говорит Доён. — Я не хочу, чтобы кто-то из вас пострадал от его гнева. Юта откашливается. — Если это утешит — он не просил моей компании. Я, как вы это называете, непрошенный гость. О, и будьте уверены, он прочитал мне свою “ох, ты не можешь быть здесь, человек по соседству готов сжечь тебя прямо на месте, и я буду рыдать следующую сотню лет, если ты умрешь”-речь, но я подумал, что будет очень тоскливо, если он проведет еще одно Рождество в одиночестве. Он почти не умеет заводить друзей, знаете? Доён чувствует укол сочувствия в груди. Нетрудно заметить, что хотя у Джэхёна нет друзей в Роксвуде, Юта, сидящий напротив него, готов рискнуть жизнью и приехать сюда, только чтобы облегчить его мучительное одиночество. — У него есть я, — говорит Доён, не представляя, откуда в нем взялась смелость сказать что-то подобное. Он старается не сталкиваться с Джэхёном взглядами, фокусируясь только не том, как на губах Юты появляется ухмылка. — Так и есть, верно? Он довольно часто говорит о вас, и вы совершенно не такой, как я вас представлял. Джэхён говорил, что вы красивы, но никогда — что настолько, — Юта смотрит на него сквозь ресницы. Доён краснеет, не понимая: это от того, что с ним откровенно флиртуют, или от того, что Джэхён считает его красивым. Вполне возможно, что причиной может быть и то, и другое. Он думает, что Юта, может быть, и довольно необычный, но он может к нему проникнуться. — Пожалуйста, не говори Джонни, — неожиданно просит Джэхён. — Я понимаю, что прошу тебя солгать своему работодателю, но... — Я бы никогда этого не сделал, Джэхён, — в сердце закручивается что-то тревожное, ему не хочется, чтобы Джэхён даже думал о том, что он когда-нибудь может такое сделать. — Это тот друг, который прислал тебе письмо? Джэхён качает головой. — А… нет. Это… другое. — Ты ничего не рассказывал мне о письме, Джэхён, — Юта заинтересованно выпрямляется в кресле — но под взглядом Джэхёна откидывается обратно. — Нет, Доён, я не пишу писем. Я предпочитаю загадочно наносить неожиданные визиты — да и можете ли вы представить меня сидящим в темном кабинете над листком бумаги? Джэхён прикладывает руку ко лбу. — Ох, я совсем забыл об этом… — он выглядит уставшим. Юта направляет расслабленный взгляд на Джэхёна. — Расслабься, Джэхён. Сегодня день подарков. Давай хоть раз будем наслаждаться вечером и не думать о том, что будет завтра? Джэхён выдыхает, и Доён видит, как напряжение спадает с его плеч. — Конечно. Ты прав. Доён, не хочешь сесть здесь? Я пойму, если ты захочешь уйти домой, но мне кажется, оба были бы рады провести с тобой время. — Я уж точно, — Юта играется с золотым колечком в своем ухе. — Мне очень редко удается встретить кого-то, кто так притягивает мой взгляд. Доёну не хочется уходить. Это странный поворот в его жизни — то, как он просто сидит напротив вампира в доме их общего друга на Рождество — но это приятно. Неловкость между ними растворяется, и Доён усаживается напротив Юты, который удобно вытягивается на своем месте и любопытным кошачьим взглядом смотрит на него. — Вы доктор, так? — спрашивает он. — Юта, — предупреждающе говорит Джэхён, с едва слышимым рычанием в голосе. Доён приподнимает бровь. Ему не очень нравится, что Джэхён недооценивает его способности. Конечно, он может справиться с простым разговором. — Так и есть. Личный врач мэра. — Впечатляет. Я очень уважаю врачей. Вы делаете для этого мира очень много. — Чем вы занимаетесь? — стараясь быть вежливым, спрашивает Доён. — Я? — Юта с мгновение обдумывает это, опираясь подбородком о руку. — На самом деле, ничем. Я много где бываю. Целую милых парней, много бегаю. Иногда люди пытаются меня поймать, но я бегаю очень быстро, — он подмигивает Джэхёну. — Живу ту прекрасную холостяцкую жизнь, о которой некоторые пианисты могут только мечтать. — Я нисколько не скучаю по этому, Юта, неважно, сколько раз ты пытаешься искусить меня. — Как вы встретили Джэхёна? — спрашивает Доён, желая узнать больше о том, кем был Джэхён до того, как стал таким, каким он его знает. — В церкви, — через пару мгновений говорит Юта. — Тогда он был совершенно другим. — Каким? Перед тем, как ответить, Юта поднимает взгляд на Джэхёна, и между ними словно происходит молчаливый спор. — Он носил просто невероятное количество сережек. Влияние его окружения привело к довольно необычному стилю в одежде. Доён старается не засмеяться, но чистое смущение на лице Джэхёна почти такое же смешное, как и образ, появившийся в его голове — Джэхён с таким же множеством колечек и сережек в ушах, как и у Юты сейчас. — Тихо, Юта, — упрекает Джэхён, но Доён еще никогда не видел такой широкой улыбки у него на губах. Он решает, что ему нравится Юта — особенно то влияние, которое он оказывает на Джэхёна. — Он играл на пианино тогда? — спрашивает Доён. — Скорее, на органе, но я думаю, он просто перенаправил свои навыки, — задумчиво говорит Юта. — Помнишь, как ты играл одно и то же произведение, пока оно всем нам не наскучивало? Джэхён в ответ шепотом бурчит что-то похожее на: — Лист — это бессмертная классика. — Я не знал, что Джэхён так религиозен, — говорит Доён. Честно говоря, не было ни единого знака, что Джэхён когда-нибудь был в церкви, тем более — играл на органе. Юта безуспешно пытается подавить смешок. — Он не религиозен — мы просто проводили очень много времени в церкви. Скорее из-за обстоятельств, чем из-за чего-то еще, я гарантирую, что ни одна церковь не захочет, чтобы мы были даже близко, — он замолкает. — Ах, но это уже в прошлом, не так ли? Теперь у Джэхёна милый дом с милым садом и милый доктор, и только из-за этого мне, кажется, можно завидовать. — Как вы приехали сюда, Юта? На поезде? — Доён всеми силами старается сделать все, чтобы лицо перестало быть красным. Если Юта назовет его милым еще раз, кровь просто ударит ему в голову. — Я прибежал. — говорит Юта. — Прибежал? Юта улыбается, показывая клыки — белоснежные, словно фарфор, и острые, словно ножи. — Я очень быстро бегаю. Вампиры могут так, вспоминает Доён. Именно это они и делают. Быстро бегают. Пьют кровь. Скрываются от солнца. Носят узкие кожаные куртки и множество колец — по крайней мере, Юта. — Это так удобно, — говорит он. — Я ненавижу ходить пешком. — Правда ведь? Такая пустая трата времени, — знающе кивает Юта. — Честное слово, вампиризм так повышает продуктивность. Такой недооцененный образ жизни. Вокруг Юты все как будто ускоряется. Он словно существует в измерении на десять секунд позже. Он постоянно в движении, меняет положение рук и ног, крутит кольца на пальцах и играет с серьгами в ушах. Его движения такие резкие, что Доёну кажется, словно он пропускает половину из них. Он задумывается, почему Джонни так ненавидит вампиров. Доён за всю жизнь встретил только одного, но он уже ему нравится — Что это ты улыбаешься? — поднимает брови Юта, глядя на Джэхёна. — О, не обращай внимания, — Джэхён скрывает смех, кашляя в кулак. — Что-то не так, Джэхён? — с беспокойством в голосе спрашивает Доён, и замечает, как на бледных губах Юты появляется мягкая улыбка. — Все в порядке, — отвечает Джэхён. — Я просто… счастлив. Я не ожидал, что мое Рождество пройдет так, но это гораздо лучше, чем я мог себе представить. Доён чувствует, как в груди разрастается пузырек эмоций, и он отводит взгляд, пока не сделает что-нибудь глупое. — Я тоже соглашусь. Я рассчитывал на то, что Джэхён будет играть свои заунывные мелодии весь вечер. Благодарю за спасение, Доён, — Юта подмигивает. — Я только надеюсь, что вечер продолжится точно так же. С облегченным выдохом он снимает с себя куртку и кладет ее на спинку дивана; Доён отмечает для себя две вещи. Первая — на Юте шелковая рубашка с опускающимся ниже груди вырезом, который не оставляет места воображению. Сложно отвести взгляд. Второе — и, пожалуй, сначала он должен был заметить это — то, что его грудь покрывают множество порезов: мелких, коротких и все еще не заживших. Только от одного взгляда на них Доён чувствует фантомную боль в груди. — Вы в порядке? — сразу же спрашивает он, поднимаясь на ноги. В его чемодане есть аптечка для первой помощи, и он мог бы сбегать за ней и осмотреть раны. Они точно были нанесены оружием — ни одно животное не может ранить так аккуратно. — Блять, — рычит Юта, глядя на свою грудь тем же взглядом, каким люди обычно смотрят на каплю чая, попавшую на одежду. — Я совсем забыл об этом. Не обращайте внимания. — Юта, ты не говорил, что все настолько плохо, — говорит Джэхён. В его голосе слышатся нотки вины. — Почему ты вообще... — Не волнуйся об этом. Мне почти не больно. Я разберусь с этим завтра, давайте не будем портить вечер, — быстро говорит Юта, пытаясь застегнуть пуговицы на рубашке. Он задевает один из порезов, и от взгляда Доёна не укрывается то, как он морщится от боли. — Юта, — бормочет Джэхён. — Если бы ты сказал мне, я.... — Нет, ты не можешь, и ты не стал бы, — в глазах Юты загорается гнев. — Ты просто не имеешь права даже заикаться об этом, когда ты ходишь с таким плечом. Любопытство Доёна растет, и он думает, что если будет молчать сейчас, то, возможно, узнает о том, что именно случилось с плечом Джэхёна — но он прежде всего врач, и он не может остаться безразличным к темным ранам, которые покрывают грудь Юты. — Юта, разве вампиры не могут регенерировать? — осторожно спрашивает он — напряжение исчезает и мужчины перед ним поднимают на него взгляды, полные замешательства. — Могут, — после недолгой паузы отвечает Юта. — Мы можем. Но нужно пить, чтобы это произошло, а я не… — он позволяет тишине сказать за него. — Уже давно. — Кровь? — говорит Доён. Юта сглатывает слюну, словно одного только слова достаточно для него, чтобы почувствовать вкус. — Да. Вампиры могут исцеляться только если они пьют кровь. Я голодаю уже давно. Я собирался придумать что-нибудь после того, как увижусь с Джэхёном, но видимо… я не рассчитал, насколько все серьезно. — Но тебе наверняка больно, — произносит Доён. — Конечно, — просто подтверждает Юта. Лицо Джэхёна словно сереет, он проводит пальцами по волосам. — Доён, не мог бы ты оставить нас ненадолго, мне нужно кое-что с ним обсудить… — Это нож? — перебивая Джэхёна спрашивает Доён. — Вроде того, — отвечает Юта. — Два пересекающихся стальных полумесяца. Сомневаюсь, что вам знакомо настоящее название. Вот такая проблема — когда ты вампир, все хотят тебя убить, потому что они завидуют твоим шикарным волосам. Доёна, однако, не так легко отвлечь, как они думают.Это даже возмутительно. Он выпустился с самыми лучшими оценками в потоке как раз потому что его непросто отвлечь. Вдруг появившаяся идея заполняет его голову темным туманом. — Юта, если тебе нужна кровь, я возможно… мог бы помочь? — тихо говорит Доён, и зрачки в глазах Юты расширяются, пока все его глаза не становятся полностью черными. — О… — Юта облизывает губы. — О, я бы хотел. Инстинкт выживания внутри просто кричит, рычит и плачет — но Доён заставляет его замолчать, загоняет в самый дальний угол, потому что вся его совесть требует следовать цели всей своей жизни — помогать людям. — Доён, не нужно глупостей, — говорит Джэхён; Доён никогда не слышал такой резкости в его голосе. — Ты не можешь предлагать ему свою кровь. — Не тебе это решать, — отвечает Доён как можно мягче, но увереннее. Он никогда не стал бы повышать голос на Джэхёна — но он также должен взять на себя ответственность, которая появляется с его работой. Юта смотрит затуманенным, расфокусированным взглядом. — Мне нужно всего немного. Всего пару секунд, пару капель. Я так, так голоден… прошло столько времени, — он тянется пальцами к губам, словно стараясь заставить себя замолчать. Джэхён в мгновение ока подрывается на ноги, подходит к Юте и нависает над ним, опираясь руками по обе стороны от его головы. Теперь Юта словно в ловушке; он с дрожью выдыхает. — Что ты творишь, Джэхён? — натянуто обычным тоном спрашивает Юта. — Он предложил, и ты знаешь — я не могу себя контролировать, не смотри на меня.. так. — Юта, не тебе учить меня самоконтролю, — рычит Джэхён. На лице Юты появляется первое хмурое выражение за вечер. Он оголяет белые острые клыки. — Не все носят свою боль, как ебаную медаль, как ты, знаешь. Напряжение накатывает как грозовые облака. — Т-ты можешь взять кровь из запястья? — спрашивает Доён, мысленно ругая себя за дрожь в голосе. Он поднимает руку, закатывая руках. — Или это должна быть шея? Они безмолвно смотрят друг на друга. — Запястье подойдет. Что угодно подойдет. — Юта говорит так быстро, будто время — единственное, что его сдерживает. Возможно, так и есть. — Доён, он бредит, не слушай его, это глупая идея, ты же это понимаешь? — спрашивает Джэхён, его лицо полно беспокойства. — Тебя хоть раз кусал вампир? — Нет, но… — Ты не представляешь, каково это. Это не то же самое, что предложить ему выпить стакан воды, это очень интимный процесс. Ты не можешь просто предлагать это кому угодно, это очень личная связь… — он прерывается. — Девственная кровь? — наклоняя голову, спрашивает Юта. — О, чудесно, столько времени прошло. — Я не девственник! — Доён чувствует, как его щеки горят. Джэхён давится воздухом. — Не в этом смысле, — Юта сдерживает улыбку. — Тебя ни разу не кусали, твоя кровь считается девственной. Доён кивает. Он не задумывался о всех сложностях вампиризма и теперь чувствует растущий интерес. — Так будет лучше? — Она гораздо лучше на вкус, — Юта закусывает губу, смотря на него широкими невинными глазами. — Доён, нет. Я не разрешаю, ты не позволишь Юте укусить себя, это просто глупостью, — говорит Джэхён. Его кулаки сжимаются в гневе, но в его глазах плещется беспокойство. Доён подходит ближе, его голос понижается до шепота — Юта, наверное, сможет различить его слова благодаря нечеловеческому слуху — но они не для него, совершенно не для него, это по-настоящему личное. — Джэхён, почему ты против? Он твой друг, ему больно, и я мог бы помочь — я хочу помочь. Джэхён смотрит в его глаза, что-то ища в них. — Я верю Юте, конечно верь, но дело не в нем, дело в тебе — ты не понимаешь вампиров, укус — это самая сильная связь, ты никогда не будешь прежним после этого, — говорит он. И потом, его голос становится еще мягче. — Тебе будет больно. Доён смотрит на свои руки, касаясь пальцами точки биения пульса. Он чувствует, как кровь течет в венах все скорее и скорее. Он следует взглядом по голубой линии на сгибе локтя — срединная локтевая вена. Он поднимает взгляд на Юту, затем на Джэхёна — и на рабочий стол Джэхёна, и ему в голову приходит решение, и он действует быстрее, пока золотые глаза Джэхёна не заставили его отказаться. Нож для писем не стерильный, что не идеально — но он острый, и Доён делает порез одним резким движением, не в силах сдержать то, как его лицо морщится от боли. Он тихо выдыхает, нож выпадает из дрожащих рук, звеня о деревянный пол. Кровь медленно стекает по руке. Он тянется за одним из бокалов, принесенных несколько часов назад, и подставляет его к руке, в мрачном восхищении глядя на то, как красный цвет наполняет бокал. Кровь бежит, капает, капли разбиваются о стеклянные стенки. Словно вино, думает Доён, просто вино. Красная, жидкая — и, похоже, очень вкусная, судя по тому, как глаза Юты расширяются. — Этого хватит? — с трудом говорит Доён. В руке пульсирует боль. — Идеально, — шепчет Юта, поднимаясь на ноги. Он подходит к Доёну с голодным трепетом, словно боясь, что подойди он еще ближе — и все, чего он так желает, просто испарится. Доён кивает и собирает краем бокала оставшиеся капли. Он поднимает бокал наверх на мгновение, и кажется, словно вся вселенная вращается вокруг этого бокала. Темный алый цвет словно смотрит на него в ответ. — Возьми, — так же шепчет он. — Надеюсь, это поможет тебе. Юта держит бокал в руках так, будто он стоит дороже всего золота мира. Он не произносит ни молитвы, ни длинных речей благодарности — он просто смотрит на Доёна. — Спасибо, — шепчет он и начинает пить. Зрелище неприятное — то, как Юта пьет, неряшливо от нетерпения, капли стекают по его лицу и подбородку. Доён заставляет себя отвернуться и обратить внимание на свою руку. — Джэхён, — тихо зовет он. — У тебя есть что-нибудь, чем я мог бы перебинтовать это? Может быть, платок? И Джэхён, который не пропускает ни единого его слова, отвечает на каждый его вопрос сразу же, в этот раз молчит. Его глаза не отрываются от капель крови, стекающих по локтю Доёна, прослеживает каждую из них до самого того момента, как она падает на пол. И — облизывает губы. — Джэхён? — повторяет Доён. В глазах Джэхёна мелькает что-то темное — и тут же исчезает. Джэхён моргает, словно пробужденный ото сна. — Конечно, конечно, — говорит он, доставая из кармана брюк носовой платок и протягивая его Доёну. Кажется, словно он задерживает дыхание. — Все в порядке? — спрашивает он, перевязывая порез. — Я постараюсь попросить Суа отстирать его, но будет трудно. — Да, я просто… не ожидал этого, — произносит Джэхён. Его голос высокий и тихий, словно он говорит издалека Звук облегчения, который издает Юта, кажется, идет откуда-то изнутри. Вокруг его рта красные отпечатки, но ничто не сравнится с тем, как его глаза сияют красным, возбужденные и нетерпеливые. — Насколько сильно тебе нравится этот бокал, Джэхён? — спрашивает Юта. Его голос звучит полнее, ниже и сам он весь словно светится изнутри. На дне бокала остается одна капля. У Джэхёна не получается скрыть разочарованное выражение на лице. — Давай, Юта. Он сильнее, чем я могу себе представить, думает Доён, глядя на то, как Юта отламывает ножку бокала одним движением пальцев и слизывает последнюю каплю. Он выдыхает и кладет осколки на стол Джэхёна. — Лучше убрать это потом, — советует он и опускает взгляд на свою грудь. Доён уже не раз видел то, как чудесно тело может регенерировать. Он видел, как сожженная кожа обновляется, он видел, как кости срастаются — но ни разу не видел, чтобы это происходило так быстро. Он видит, как кожа на груди Юты срастается, порезы закрываются, и за минуты не остается ничего, кроме шрамов. — Это невероятно, — восхищенно шепчет Доён. — Просто невероятно. — Спасибо, — мягко говорит Юта; в его широко раскрытых глазах есть только искренняя благодарность. — Доён, спасибо, ты даже не представляешь, что ты для меня сделал. Это всего лишь бокал. Один бокал, а в глазах Юты стоят слезы. Если бы Джэхёну было бы так легко помочь, понять, что с ним не так, узнать — и Доён не поддается иллюзиям, но, если бы кровь могла помочь Джэхёну, он наполнил бы кровью целые ванны, если бы понадобилось. — Он слишком хорош для этого города, — говорит Юта. И добавляет, — Он слишком хорош для тебя. — Ты прав, — Джэхён звучит устало. — Ты знаешь, что это не оскорбление. Это правда. — Ты прав. — Джэхён… Мне больно видеть тебя таким. Мне больно видеть тебя здесь. Доён спускается по лестнице, ускоряя шаг. Ему кажется, что он не должен присутствовать при таком личном разговоре — даже случайно. Он решил убрать бутылку вина, не мешать их прощанию. Он проходит в гостиную и терпеливо ждет, пока они спустятся вниз. Он задается вопросом: когда Джэхён и Юта встретятся снова? И понимает — сколько бы времени не прошло, срок все равно будет слишком большим. Видеть Джэхёна счастливым было так прекрасно, и то, что это случается так редко — почти что преступление. — Я знаю, что ты будешь скучать, — громко говорит Юта, открывая дверь. — Я буду скорбеть по испорченному тобой невинному бокалу. — Джэхён притворяется, что хмурится, но улыбка проглядывает на его губах. И она только растет, когда он видит в гостиной Доёна. — Спасибо за то, что позволил нам уединиться. — Да, мне нужно было немного больше времени, чтобы посмеяться над его стилем. Поверить не могу, что ты позволяешь ему выходить из дома в таких огромных пальто. Это как минимум неудобно, — Юта кладет руки на плечо Джэхёна и смотрит ему в глаза. — Скажи ему, пожалуйста, что он не умрет, если наденет рубашку хоть раз. Его кожа сияет. Она бледная, но словно светится изнутри. Доён даже не осознавал, каким тусклым и болезненным он был, пока не увидел его сейчас. — Конечно, — со смехом говорит он. — Ужасно не хочу уходить, но мне нужно успеть до рассвета, — говорит Юта, незаметно поглядывая на время. — И, конечно же, я не хотел бы присутствовать при вашем разговоре с мэром. — Еще раз спасибо, что навестил меня, — почти не дыша говорит Джэхён. — Это очень много значит для меня. — Было приятно встретиться, — Доён поражается собственной откровенности. — Надеюсь, ты не будешь смеяться и называть меня сентиментальным, если я скажу, что хотел бы встретиться снова, но в более приятных обстоятельствах и на более долгое время. Чтобы уделить тебе внимание, которого ты заслуживаешь, — Юта подмигивает, и Доён думает, что так часто краснеть может быть вредно для здоровья, особенно после такой потери крови. — Я бы тоже хотел этого, — говорит он. — Если вдруг будешь в Роксвуде — дай мне знать. Я всегда готов найти у Джонни какой-нибудь тяжелый, приковывающий к постели вирус, если понадобится. Юта смеется, показывая красные клыки. — О, вот теперь я буду скучать по Джэхёну и по тебе. Что за сочетание. — Тебе надо уходить. — тихо напоминает Джэхён, открывая дверь. Ночной воздух наполняет комнату; Доён, желая согреться, обнимает себя руками. — Хорошо, хорошо, я ухожу, — на Юте снова его куртка, и кольца звенят о замок, когда он застегивается. Джэхён смотрит как он собирается, не говоря ни слова. — Будь осторожнее, Джэхён. Ты знаешь, что я провожу целый час каждый день, беспокоясь о тебе, — за шутками Юты проглядывает искренность. Доён не представляет, сколько еще слоев надевает на себя Юта, прежде чем выйти из дома. — И ты знаешь, что я провожу два. Но тебе пора идти, пока я не захотел сделать глупость и уйти с тобой, — говорит Джэхён. — Хотел бы я, чтобы ты сделал эту глупость. На секунду Джэхён выглядит так, словно думает об этом. И в груди Доёна поднимается паника — он не готов отпустить Джэхёна, только не сейчас, не готов позволить тому неизвестному, маленькому цветку, распускающемуся между ними, умереть. Но если Джэхён будет счастлив — тогда это совершенно неважно, думает он. Пусть Доён лучше останется в одиночестве в Роксвуде, чем этот прекрасный пианист будет страдать в своем доме на холме еще больше, чем он уже страдал. Джэхён возвращается взглядом к Доёну. — О, Юта, ты же знаешь, я не могу. Я не могу оставить своего доктора позади. Юта широко улыбается. — Я уверен, он самый лучший, — он выглядит таким здоровым. — Я рад, что смог помочь, — тихо отвечает Доён. — На самом деле, я удивлен, что ты не спросил меня об… этом. Очень редко кто-то предлагает мне свою кровь и не задает вопросов после. По правде говоря, любопытство заполняет весь разум Доёна. Ему хотелось бы осмотреть и расспросить Юту, спросить его обо всем, что только придет в голову. Будь у него возможность, он узнал бы у Юты все о вампиризме и вампирах, потому что это так завораживающе, Юта такой завораживающий. Наверное он спрашивает самую эгоистичную вещь из всех возможных, потому что, сколько бы он не волновался о благородности и жертвенности, он всего лишь человек, и никогда не был ничем больше. Он колеблется перед тем, как задать вопрос. — Каков я на вкус? Юта облизывает губы. — Великолепен.