Castling

Доён просыпается от непонятного шума, и, прикрывая глаза от первых рассветных лучей рукой, открывает окно и не верит увиденному во дворе. — Кун! — крик Джонни резко и громко разносится в утреннем воздухе. Его челюсти крепко сжаты — так сильно, что кажется, словно зубы сейчас сотрутся в порошок. Черный плащ, черная шляпа, наполовину закрывающая его лицо — он выглядит как мрачный жнец и пугающе идеально вписывается в эту картину: промерзшую землю покрывает множество мертвых грачей. Моргая пару раз, чтобы сбросить сонную пелену с глаз, Доён пытается сфокусировать взгляд. Пальцы сжимаются на крае подоконника, и он сильнее наклоняется наружу; Джонни, совершенно не замечая его, ходит по двору со злым, хищным блеском в глазах. Доён еще ни разу не слышал, как Джонни ругается, и не думает, что когда-то еще услышит — обычно он выражался вежливо и спокойно в любой ситуации. Джонни поднимает одну из птиц, благоговейно сжимает ее в руках, нежно поглаживает черные перья и смотрит в ее мертвые глаза — и бросает на землю, тихо и искренне шепча: — Блять. Доён только шокировано моргает. — Кун! Его крик остается без ответа. Что совершенно неудивительно — Кун сейчас в нескольких милях отсюда, склоняет колени на церковных скамьях и переплетает пальцы в молитве. Суа еще дальше — может Джонни и имеет власть над этим городом, но его голос не разносится повсюду, и в результате Доён становится единственным свидетелем его злости. Джонни начинает ходить быстрее, как стервятник кружа над двором, в черном кожаном плаще вместо перьев. Доён надевает пальто прямо на пижаму и бежит вниз, ускоряясь с приближением к двери. Она закрыта, осознает он, закрыта с того момента, как он вернулся домой вчера ночью — Джонни еще даже не заходил внутрь. И он колеблется, обхватывая пальцами ручку двери. Потому что Доён не суеверный человек, вовсе нет, но тела мертвых грачей во дворе явно похожи на плохое предзнаменование. Это не мог быть Юта, просто не мог, в этом нет смысла, его нет здесь уже несколько часов — но все это просто слишком, чтобы быть совпадением. Хотя, Доён уже принял решение насчет него. Даже если Юта и сделал это, иссушил всех этих птиц — он сохранит это в секрете под сердцем, далеко от Джонни. Он открывает дверь, и когда Джонни поворачивается к нему — его взгляд совершенно безжалостен. — Доён, — говорит он. — Вы рано вернулись. — Приехал на раннем поезде — удается без дрожи в голосе выговорить Доёну. — Но, когда я вернулся ночью, я не видел… этого. Что здесь случилось? Здесь больше десятка птиц, широко раскрывших крылья и смотрящих пустыми глазами в небо. На них нет ни единого признака насильственной смерти — крови, ножей, торчащих из груди, сломанных шей. Как будто бы они просто умерли в полете и упали на землю. На секунду Доён задумывается, не связан ли Джонни с этим, но это грачи — не голуби, и представить себе таких масштабов он просто не мог. И это даже не может быть правдой — Джонни безумно любит грачей; и несмотря на то, что его взгляд полон гнева, его брови хмурятся под тяжестью горя, которое невозможно сдержать и скрыть. — Что случилось? — повторяет он. Он делает шаг в сторону Доёна, подходит все ближе и ближе, пока между ними не остается несколько дюймов, и смотрит на него сверху вниз. Их разница в росте начинает казаться Доёну невероятно огромной — словно от отвесной скалы до глади океана. — Я думаю, вы можете ответить мне на этот вопрос. Доён чувствует, как сердце бьется быстрее. — Не уверен, что понимаю, что вы имеете в виду. Я не видел ничего прошлой ночью. Взгляд Джонни падает на шею Доёна в поисках метки, которой он никогда не найдет. — Где вы были прошлой ночью, Доён? — его голос звучит слишком холодно для такого прекрасного утра. — Я навещал Джэхёна, — отвечает Доён. Лгать было бы слишком рискованно — а быть уличенным в этой лжи еще опаснее. Джонни совершенно не похож на обычно собранного и спокойного себя, только не сейчас, когда он смотрит на тела своих любимых птиц, покрывающие двор. — Ну конечно же, — фыркает Джонни. Он переводит взгляд на дом по соседству; кажется, что сам вид этого здания приводит его в злость. — Я даже не удивлен. Совершенно. Я уже говорил вам — Джэхён не тот человек, с которым стоит связываться. И видите, с чем теперь приходится иметь дело? Дюжина мертвых грачей во дворе моего поместья. — Почему вы считаете, что Джэхён как-то связан с этим? Не похоже, что это дело рук человека. Джонни смотрит на него так, словно мечтает перемолоть его между зубов. — Доён, что вы делали, когда были у Джэхёна? Доён плотнее закутывается в пальто, словно оно может защитить его. — Мы приятно поговорили. Он играл на пианино. Ничего необычного, если вас это беспокоит. — Доён, меня совершенно не волнует, с кем вы трахаетесь, так что, пожалуйста, давайте начистоту, — на лице Джонни появляется выражение чистого отвращения. — Что вы делали? Его голос разносится по пустым улицам сквозь холодный утренний воздух так громко и полно, что, кажется, он способен пробудить лежащих на земле грачей — но они не поднимутся, уже никогда. — Не нужно лгать мне, Доён, — говорит он, и Доён чувствует, словно волосы на затылке начинают подниматься. — Я ничего не делал, — настаивает он. На внутренней стороне руки разгорается фантомная боль. Джонни смотрит на него с недоверием, но наконец отходит назад, и у Доёна наконец появляется возможность с дрожью выдохнуть. Джонни опускается на колени и проводит кончиками пальцев по крылу птицы — так нежно, словно прощается с близким другом. — Знаете, у грачей прекрасное обоняние. Гораздо лучше нашего. Просто невероятно. Возможно, вы даже не думали об этом, но они могут чувствовать запахи за мили отсюда, — голос Джонни звучит очень холодно, почти жестко. — Никогда не слышал об этом, — сдержанно отвечает Доён. — Грачи не просто так держатся вдали от кладбищ — не могут вынести запаха разлагающихся тел. Иногда они просто падают на землю во время полета из-за этой боли — они даже могут умереть. Доён непонимающе смотрит на него — А теперь, Доён, — Джонни поднимается на ноги. — Не хотите наконец признаться в своих маленьких играх с вампирами, или мне стоит продолжить? Без криков грачей в небе над поместьем это утро кажется пустым и совершенно непохожим на утро. Мысли в голове Доёна закручиваются в водоворот и сталкиваются друг с другом, и он изо всех сил старается удержать невозмутимое выражение на своем лице. Джонни не мог узнать, Юта просто испарился вчера ночью, Доён сам видел, как он убегал, не оставив после себя ни следа. — Я… я не понимаю, о чем вы говорите, — произносит он; он знает, что голос его наверняка выдает его чувства, и единственное, что ему остается — делать все возможное, чтобы хотя бы держать лицо. — Грачи и вампиры не ладят, Доён, и на то, что мои птицы так умирают, есть только одна причина — эти ходячие трупы и кровь на их клыках. Поэтому я спрошу еще раз. Что произошло вчера ночью? Или мне стоит спросить об этом Джэхёна? Доён не знает, как долго ему еще удастся сдерживать выражение лица — только не сейчас, когда Джонни бьет точно в цель каждым словом. — Вы слишком громко разговариваете для такого раннего часа, мэр. Я еще пытаюсь спать. Джэхён проходит через железные ворота с такой грацией, словно он сейчас — важный гость. Джонни хмурится, но не останавливает его. Джэхён осторожно приближается к ним, стараясь не приближаться к телам птиц и не наступать на клумбы, оформленные Куном. — Джэхён, — произносит Джонни сквозь сжатые зубы. — Не ожидал, что ты появишься здесь. — Но я пришел. Я вижу, здесь что-то произошло. Невероятно жаль всех этих птиц, — голос Джэхёна звучит абсолютно спокойно. — Ты мне лжешь, — рычит Джонни, выпрямляясь в полный рост. — Ты лжец, Джэхён. Доён делает шаг вперед, чувствуя себя куда увереннее, чем в прошлый разговор Джэхёна и Джонни. — Джэхён ничего не делал. — Джэхён знает, что делал, — отвечает Джонни, и его рука сжимается в кулак — словно он хотел бы сжать его вокруг джэхёновой шеи. — Ты думал, что я ничего не узнаю? Джэхёна, кажется, это совершенно не трогает. На его губах играет легкая улыбка, как будто все вокруг — просто забава для него. Он поднимает взгляд в небо. — Сегодня солнечно. Хороший денек, не так ли? — говорит он. Джонни выглядит так, будто вырвал бы солнце с неба голыми руками, если бы мог. Сейчас все еще утро, солнце только недавно взошло, воздух свеж и чист, на небе белые облака, и день обещает быть прекрасным. — Джэхён… — начинает Джонни, но останавливает себя. — Я не знаю, чего ты пытаешься добиться, но на твоем месте я был бы осторожнее. Мое терпение кончается. Не понимаю, почему в последнее время от тебя столько проблем. — Но Джонни, — говорит Джэхён, — что я сделал? Он проводит пальцами сквозь волосы, и его лицо намеренно принимает выражение недоумения. Доён начинает сомневаться, что этот разговор о мертвых птицах. Джонни переводит взгляд на Доёна и обратно на Джэхёна. Становится почти что слышно, как крутятся шестеренки в его голове. Он смотрит на черную на земле, и на его лице появляется легкая улыбка. — Полагаю, ничего. Ничего, ты совершенно ничего не сделал, — и это, пожалуй, самое яркое проявление дружелюбия, которое Доён видел от Джонни: он кладет свою руку на левое плечо Джэхёна и широко улыбается. — Что ж, хорошего дня, Джэхён, — он сжимает пальцы, и с губ Джэхёна срывается тихий выдох. На ткани его рубашки остаются полумесяцы от ногтей. — И тебе, — сквозь сжатые зубы произносит Джэхён. — Мне нужно позвать Куна. Кому-то нужно убрать весь этот беспорядок, — говорит Джонни, убирая руку. — А тебе нужно вернуться к своим цветочкам, да? — О… — вслух говорит Доён, глядя на то, как Джэхён поводит левым плечом, морщась от боли, но, увидев леденящее кровь выражение лица Джонни, полностью теряет нить рассуждений. — Ох, Джэхён… — Я провожу тебя до ворот, — говорит Джонни, бросая последний взгляд на них. — О, и Доён? Пока я не забыл — с Рождеством вас. Надеюсь, вы хорошо провели время дома.

♜

На похороны птиц Доён не приходит. Он уходит через заднюю дверь еще до прихода Куна, которого Джонни лично забирает из церкви. Он совершенно не заинтересован в том, чтобы еще раз увидеть тела мертвых птиц, и сомневается что и его желудок справится с таким испытанием. Он не стал предлагать свою помощь в уборке тел, и Джонни не стал просить его об этом — это задание явно выходило бы за рамки его должностной инструкции. У Доёна все еще отпуск — и он сидит в своей спальне, совершенно не зная, чем заняться, и просто не может перестать думать о Юте. То, что случилось, явно не было сделано специально — ему трудно представить, почему вампиру могло понадобиться убивать всех этих птиц; но и смириться с мыслью, что все это — несчастный случай, он тоже не может. И он думает: о том, почему птицы просто так падают с неба, о том, насколько могущественен был Юта, после того, как выпил его кровь. Наверное, как житель города, названного в честь грачей, он должен беспокоиться о них, а не о вампире, но Юта сейчас заполняет все его мысли: вернулся ли он домой безопасно, не попал ли он под первые солнечные лучи? Но о какой безопасности в его жизни может идти речь, если его грудь была полностью покрыта этими шрамами? Белые пятна в его знаниях становятся для него все заметнее, и он — человек, который ответил на все свои жизненные вопросы благодаря книгам, — просто не может смириться с глубиной своего невежества. Это просто унизительно. Мягкое напоминание, как табличка в серебряной окантовке, о том, что человек может за всю жизнь изучить множество книг, и не иметь ни малейшего представления о том. что лежит за их страницами. Доён провел несколько минут, глядя на немигающие золотые глаза грача перед собой. Это единственный грач в этом городе, которому никогда не суждено быть настоящим. Он поднимает руку и ударяет молотком о дерево. Стук остается без ответа. Он стучит еще раз, и Джэхён снова не отвечает. Он прикладывает ухо к двери в попытке услышать звуки пианино, но с той стороны не слышно ни звука. Доён думает, что нельзя винить Джэхёна в том, что он захотел исчезнуть с глаз Джонни на весь день, но совершенно не может представить, куда он мог уйти. Золотые блики играют на поверхности грачиной головы. Дом выглядит совершенно по-другому в солнечном свете — хотя не то чтобы Доён рассматривал его вчера ночью, конечно нет: он слишком торопился войти внутрь, выпить с Джэхёном хорошего вина и… Он широко раскрывает дверь. Если Джэхён уже нашел ноты, если он увидел их до того, как у Доёна появился шанс объяснить произошедшее, то Доён никогда не оправится от стыда. Это займет не больше минуты — он просто забежит в кухню, заберет книгу, и если ее там нет, приготовится к тому, чтобы никогда больше не заговаривать с Джэхёном и просто исчезнуть из его жизни. Но он совершенно не ожидает увидеть Джэхёна в кухне. Рукава его рубашки высоко неаккуратно подвернуты, он лежит на полу, спрятав голову на коленях, свернувшись в комочек, его каштановые волосы в полном беспорядке. Все его тело напряжено, он словно старается сжаться и уменьшиться и осторожно поддерживает левое плечо. Ему больно. Он поднимает голову, когда слышит резкий выдох, вырвавшийся у Доёна. — Доён, — его глаза широко раскрываются. Он пытается подняться на ноги, но не удерживается и падает. — Доён, я не... Доён даже не помнит, как опускается вниз, но осознает, что сидит на коленях рядом с Джэхёном: достаточно далеко, чтобы не нарушить личное пространство, но и достаточно близко, чтобы понять, что его левое плечо совершенно точно просто невероятно болит. — Джэхён, ты в порядке? — ему удается сохранить голос спокойным, хотя все мысли в его голове просто кричат. — Все нормально, — сквозь сжатые зубы отвечает Джэхён. — Я просто… — Дело в твоей руке? В глазах Джэхёна мелькает что-то темное. — Я в порядке, Доён, не нужно беспокоиться, ничего серьезного, — Джэхён смотрит на него с усталостью в глазах и опирается спиной на шкаф. Кажется, словно на его плечах лежит тяжесть всего мира. Доёну больно смотреть на это. Дело в его эмпатии, он это знает, он совершенно не выносит чужих страданий, а особенно страданий Джэхёна. Но — он понимает: ему нужно взглянуть на эту ситуацию профессиональным взглядом, как доктор, отставив в сторону личные чувства. Он смотрит на то, как Джэхён придерживает свою руку, глядя на нее взглядом, полным ужаса. Совершенно ясно, что-то, что вызвало у него такую сильную боль, случилось недавно: вчера ночью все было в порядке. И представить кого-то, столь собранного, как Джэхён, падающим и травмирующим себя так же трудно, как и представить, что это сделал с ним кто-то другой. На самом деле, Джэхён явно был в порядке утром, когда приходил в поместье Церазус. Он не выказывал ни признака боли и напряжения, когда разговаривал с Джонни. И тут глаза Доёна широко раскрываются от осознания: тот самый момент сегодня утром, когда Джонни положил свою руку на плечо Джэхёна, выдавая это за обычный жест дружелюбия. Джонни очень точно — и будто бы непреднамеренно — сжал свою руку, сдавливая поврежденные мускулы. — Это же Джонни, да? Я видел, как он сжал твое плечо, но даже не понял тогда, что это вызовет такие последствия. Поэтому тебе больно, да? — спрашивает Доён. Он мысленно накладывает анатомическую карту на плечо Джэхёна, представляя все пересечения вен, ткани и сухожилия. Джэхён не отвечает, но выдает себя, судорожно сглатывая. — Скажи, в чем дело. Скажи мне, и я смогу помочь, — искренне говорит он. — Джэхён, почему ты не даешь мне помочь тебе? — Потому что ты не можешь! — рычит он, стиснув зубы, но ловит себя на этом и возвращается к обычному спокойному голосу. — Ты не можешь помочь мне, Доён, это выше тебя и твоих навыков. — Дай мне хотя бы попытаться, — просит Доён. В воздухе повисает молчание. — Джэхён, — его голос звучит почти умоляюще, и он встает на ноги. Он держит руки открытыми перед собой и осторожно делает каждый шаг, стараясь не нарушить ни одной границы. — Если ты позволишь мне, я хотел бы осмотреть твое плечо. Физиотерапия — далеко не самая приятная специализация. В ней нет героизма и привлекательности, как в хирургии или кардиологии, о ней не заведешь интересный разговор. Бывшие одногруппники Доёна могут часами говорить о том, как пагубно табачный дым влияет на легкие и других подобных вещах, но они никогда и не подумают поговорить о том, как мускулы в теле медленно заполняются напряжением и болью. Даже Тэиль, который провел дополнительный год в университете, пытаясь спасти свои оценки, занимался нейрохирургией и быстро стал специалистом в области мозга. Доён помнит, как одной пьяной ночью он шепнул Тэёну что-то о том, как Тэиль работает с человеческим разумом и не имеет своего. Доёна избавила от обсуждений своей специальности работа на Джонни, и, если честно, он совершенно не знает, захочет ли еще вернуться в университет и углубить свои знания еще сильнее, но если и захочет — у него есть определенная привязанность к физиотерапии. Практически для всего остального мира это совершенно неинтересно. Это просто движение мышц, “массаж с преувеличенной ценностью”, но во всем этом есть свое очарование, спокойствие, которого Доён не находит в других дисциплинах. Физиотерапия требует терпения: реабилитация — долгий процесс, который требует времени и упорства, — но Доён никогда не мог смотреть, как другие страдают, всегда был готов пожертвовать все, чтобы помочь другим, и сейчас, когда он смотрит на Джэхёна, это чувство становится сильнее, чем когда-либо. Доён видит как мускулы в бицепсе и дельтовидная мышца сжимаются и напрягаются, как это мешает движению его руки, и он знает, как исправить это, какие мягкие движения его рук помогут облегчить эту боль. — Джэхён. Позволь мне помочь, — он смотрит широко раскрытыми глазами, и его сердце тоже открыто нараспашку. И Джэхён перестает сопротивляться. — Ты не можешь прикасаться к плечу, — единственное условие, на котором настаивает Джэхён. Доён пытается объяснить, что больно не будет, что все, что ему нужно — только взглянуть, но он остается непреклонным. И Доён совершенно не в том положении, чтобы спорить, поэтому он соглашается. Поначалу он колеблется. С прямой спиной сидит на одном из кухонных стульев и, сколько бы Доён не напоминал ему дышать, не может расслабиться. Его уязвимость явно заставляет его чувствовать себя неуютно. Доён часто видит это у других своих пациентов, но это всегда проявляется гораздо слабее. Поэтому он говорит. Он рассказывает Джэхёну о том случае, когда он напился перед практикой в клинике, рассказывает, как Тэён держал его волосы, пока его рвало в уборной первой же палаты, и о том, как он думал, что это всего лишь последствия алкоголя, а оказалось, что у него был аппендицит. И это совершенно не та история, которая показывает его в выгодном свете, и Доён чувствует, как его уши краснеют от одного только воспоминания о том, как он говорит пациентам, что он здесь, чтобы помочь им выздороветь, и сразу же убегает в туалет. Джэхён, однако, смотрит на него веселым взглядом, в котором блестит что-то, что Доён осмелился бы назвать нежностью. Он делает вдох. И выдох. — Обычно все не так плохо, — внезапно говорит Джэхён. — Рука. Обычно она почти не болит. Плечо — всегда, но не рука. Я не… я не ожидал этого. Хватка Джонни сильнее, чем я представлял. — Уверен, это было не специально, — отвечает Доён, осторожно приподнимая его руку. Если бы рядом с ним был кто-то другой, то Доён мог бы подумать, что слышит насмешливое фырканье, но рядом с ним Джэхён — и он решает, что просто ослышался. — Ты не можешь играть этой рукой, так? — Нет. Это… слишком, — после недолгого молчания отвечает Джэхён. — Это не так больно, как я ожидал. — Я хороший врач, — говорит Доён, и кажется, что ему почти что удается звучать так, будто он уверен в этом. Он даже предположить не может, почему Джэхён так настаивает на том, чтобы он избегал его плеча при осмотре. Может быть там какой-то уродливый шрам? Но Доён может поклясться — он видел куда более отвратительные вещи в хирургии, и что-то подобное его больше не пугает. — В идеале, я хотел бы проводить сессии каждую неделю, — он избегает встречаться взглядом с Джэхёном. — По часу каждая. Я могу приходить к тебе со своими книгами, чтобы тебе было комфортнее. Еще я хотел бы, чтобы ты делал упражнения, чтобы увеличить подвижность. Он откашливается и наконец поднимает на Джэхёна глаза. Тот недоуменно приподнимает брови. Доён всегда учился соотносить свои цели с целями пациента. Неважно, что написано в учебниках и что думает он сам — пациент всегда на первом месте. У каждого свои представления о целях выздоровления, каждый по-своему определяет то, чего он хочет достичь, то, что будет вести и вдохновлять его. И, пожалуй, Доён знает какой может быть цель Джэхёна. — Ты снова сможешь играть на пианино двумя руками. По его лицу пробегает выражение надежды, в глазах вспыхивает вдохновение, губы приоткрываются — все это задерживается буквально на секунду и пропадает, но Доён может с уверенностью сказать, что видел это. — Это невозможно. — Возможно, — мягко отвечает он. — Джэхён, ты снова сможешь играть, так, как ты и привык. Просто дай мне помочь тебе. Пожалуйста. Хотя бы попробовать. — Ты оставил мне кое-что, — говорит Джэхён, и Доён застывает на месте. — Ноты. Я увидел их на кухне. Дебюсси, — осторожно произносит он. — Это твой подарок на Рождество, — отвечает Доён, стараясь дышать спокойнее. — Это прекрасное произведение, и я подумал… — Это каллиграфия, ручная работа. Ты ведь не купил это, так? — перебивает Джэхён. — Нет, — он даже не пытается солгать. — Здесь ноты для обеих рук. — Да, — он слышит, как стучит пульс в его ушах. Джэхён смотрит на него нечитаемым взглядом. — Хорошо. Тогда каждую неделю.

♜

Это похоже на то, как если бы ему нужно было восстановить скелет, в котором нет половины костей. У него открытая грудная клетка и он всеми силами пытается соединить грудные кости, ключицы и лопатки, но все нужные кости словно исчезли, и ему просто не удается создать нужную форму. Он не может понять многих странностей, окружающих его: почему Джонни все чаще проводит ночи в своем кабинете, или почему Джэхён не дает прикасаться к своему плечу даже спустя несколько недель после их первой сессии. В Роксвуде что-то не так, Доён понимает это, но и с самим Джэхёном что-то не так. И он ждет, даже если ему удается получить только одну кость за раз.

♜

— Ты когда-нибудь был у гнездовий грачей? — задумчиво спрашивает Джэхён, и от неожиданности руки Доёна соскальзывают с его бицепса. Он берет себя в руки и откашливается, продолжая мягко разминать пальцами мышцы джэхёновой руки. — У гнездовий? — повторяет Доён, проводя пальцами по мягкой ткани его рубашки. — Мертвые ясени у окраины города. Ты наверняка их видел: их трудно не заметить, — Джэхён вытягивается, а Доён опускает руки ниже к его локтю. — Это грачевник. — Грачи спят там? — слова срываются с языка, словно он маленький любопытный ребенок, а не квалифицированный практикующий врач, и он внутренне стыдится их. Конечно, он знает, о каких деревьях говорит Джэхён, этот серый лабиринт, решетка из узловатых ветвей, окружающая город. — Мхм, — согласно кивает Джэхён. Его голос всегда приобретает это задумчивое выражение, когда они занимаются физиотерапией. Большая часть его слов звучит так, словно он просто рассуждает вслух, и ему достаточно того, что Доён иногда издает тихие согласные звуки. Это успокаивает. Доёну кажется, что он не смог бы сосредоточиться на нужных движениях рук, если бы ему нужно было поддерживать их обычный разговор — но так приятно слышать, как Джэхён тихо рассуждает о чем-нибудь, делится любыми мыслями, возникающими в его голове. Как сейчас. — Там они гнездятся, все они. Птицы прилетают сюда даже с соседних мест. — Я видел их только издалека, — отвечает Доён. — Я видел грачей в небе. Их буквально тысячи. Это… пугающе. — Очень. Доён вспоминает первый раз, когда он увидел черные облака, поднимающиеся в сумрачное небо. Они были похожи на черные хлопья снега, замеревшие в небе, словно поставленный на паузу фильм. Грачи закрывали весь небосклон, накрывая город тенью, и кружили в воздухе, будто стараясь ухватиться за последние мгновения заката, поймать последние лучи солнца. И, конечно же, шум, какофония птичьих криков, заполняющих каждую улицу, каждый уголок. — Выглядит жутко, — говорит Доён, медленно двигая пальцами по руке Джэхёна. — То, как они летают. — Я согласен с тобой. Но также мне кажется, что это прекрасно. Наверное, это потому что я нечасто выхожу в город, но мне очень нравится наблюдать за ними из окна моей спальни. Это просто невероятный вид. — Кажется, мои окна выходят на другую сторону, — отвечает Доён. — Можешь подвигать кистью? Джэхён подчиняется. Сегодня он в странном настроении: говорит гораздо больше, чем обычно, его низкий голос заполняет всю комнату, но в этом разговоре Доён принимает куда более активную роль: Джэхён все продолжает задавать ему разные вопросы, но Доёну не хочется беспокоить его своим глупым мнением. — На холме есть место, откуда видны эти деревья. Это тихое место, обычно никто не приходит туда, — Джэхён звучит погруженным глубоко в свои мысли, словно он путешествует где-то по коридорам своей памяти. Его рука механически двигается, но его взгляд совершенно расфокусирован. — Там очень мягкая трава… Не такая, как везде. — Звучит неплохо, — вежливо отвечает Доён. — Вытяни руку, сожми пальцы в кулак. Отпусти через пять секунд. — Сколько раз? Доён бросает критический взгляд на его плечо. — Десять, — он отворачивается, чтобы свериться с записями, переворачивает страницу учебника и смотрит на одну из схем. Нужно обратить больше внимания на предплечье, думает он, в этой области движения больше всего ограничены. Джэхён кивает. — Там не очень сильный ветер — деревья его останавливают. Конечно, было бы проще, если бы Доён мог просто осмотреть его плечо — но в этой ситуации нужно просто брать все, что возможно. Он меняет положение своих рук на предплечье Джэхёна и разминает мышцы. От их сегодняшней сессии осталось всего пятнадцать минут, но он уверен, что и в последний момент сможет сделать что-то полезное. — Еще десять раз, пожалуйста. — Когда солнце заходит, оно скрывается за башней с часами. Доён поднимает взгляд. — Прости, что? — То место на холме. Оттуда можно наблюдать за грачами. Прошло почти десять минут. Десять минут Джэхён разговаривал о птицах. О птицах на деревьях, если быть точнее. Доён недоуменно смотрит на него. — Никогда бы не подумал, что ты так заинтересован в грачах, — Доён медленно кивает. — Нет, дело не в птицах, я… — голос Джэхёна срывается. — Забудь, что я говорил что-то. Десять раз, да? — Э-э, да. Десять раз, — Доён возвращается к схеме, нахмурив брови. Он рассматривает детальное изображение дельтовидной мышцы, но все его мысли только о том, почему поведение Джэхёна так изменилось. Сложно сконцентрироваться на этом, будучи занятым сессией, но он замечает, как Джэхён замолкает и возвращается к своей обычной молчаливости. Все-таки, он профессионал, поэтому он снова возвращает все внимание к процедурам. И только тогда, когда он мягко хлопает Джэхёна по плечу, давая ему знать, что они закончили, он слышит грачиные крики снаружи и вспоминает о странной “одержимости” Джэхёна. В этом нет никакого смысла, почему этот холм так его волнует? Он никогда раньше не проявлял интереса к птицам, который так присущ остальным жителям Роксвуда. Почему он спрашивает, видел ли Доён эти старые деревья, где гнездятся грачи... — О, Джэхён… — шепчет он поднимая взгляд. Джэхён склоняет голову набок. — Что-то не так? Осознание захлестывает его с головой. — Я хочу посмотреть на эти деревья. Лицо Джэхёна освещается, но не так, как небо, когда грачи улетают домой. — Ты хочешь? — Да. Мне кажется, ты очень убедительно их описал, — говорит Доён. Кончики его ушей начинают гореть. — Скоро закат. У нас есть время спуститься в город, и я могу показать тебе этот холм? — в глазах Джэхёна светится предвкушение — но он сразу же берет себя в руки и выпрямляется — и Доёну так трудно не поддаться очарованию. — Конечно, если ты не занят. Я понимаю, это был короткий прием, и у тебя могут быть другие пациенты. — Их нет, — отвечает Доён. Он улыбается, когда видит, как Джэхён уже застегивает на себе пальто. — Здесь довольно… холодно, — слова выходят нечеткими, потому что его губы замерзли, но Доёну кажется, что Джэхён поймет его. — Сегодня они запаздывают, — произносит Джэхён, глядя в небо. — Но они прилетят. В конце концов, им нужно вернуться домой, — его слова звучат так, словно он пытается убедить себя в этом. — Если бы я знал, что будет так холодно, то взял бы перчатки, — Доён переступает с ноги на ногу; трудно сохранять энтузиазм, когда наградой за все страдания будет тот же вид, который он наверняка может увидеть, выглянув из окна своей спальни. Воспоминания о мертвых птицах, увиденных месяц назад, все еще свежи. Сама дорога до холма была успокаивающей: Джэхён неторопливо шел рядом с ним, указывая на повороты улочек и деревья, перекрывающие дорогу. Джэхён говорит, что нечасто приходит сюда; Доён вытирает с шеи выступивший пот и думает, что вообще даже не подумал бы приходить сюда. — Грачи прилетят, — пообещал ему Джэхён. То самое идеальное место, на которое он привел его, находится довольно далеко от тех самых деревьев, и Доён отмечает это, но он успокаивает его, говоря, что вид отсюда будет самым лучшим. И он ждет, но ничего не происходит: ни птиц, ни птичьих криков, даже очертаний их не видно — только голубые и оранжевые краски закатного неба. Солнце почти скрылось за кронами деревьев, и сумерки начали опускаться. Приближается ночь. Доён смотрит на свои пальцы, глядя на посиневшую от холода кожу. Он подносит руки ко рту и выдыхает на них, переплетая пальцы. Доён раньше думал, что именно это Джэхён и хотел: показать ему гнездовье грачей или посмотреть на рассвет вместе с ним, но чем дольше он ждет, тем сильнее тревога заполняет его разум. В конце концов, у Джэхёна наверняка есть дела поинтереснее, чем стоять на холоде со своим врачом. — Мы все пропустили? — спрашивает Доён. — Может, нам вернуться на следующий день? Джэхён поворачивается и смотрит на него, хмуря брови. — Они прилетят, я знаю, им нужно вернуться на деревья. Я просто хотел показать тебе, но... Он прерывается. Их накрывает огромная тень словно от черного облака, и Доён поднимает взгляд в небо. Множество черных птиц кружит по всему небу. Его рот приоткрывается в безмолвном восхищении. Сотни, тысячи птиц — грачей — черным ореолом поднимаются в небо, поют свою песню, рассекая небесный свод. Они движутся как единое целое, повторяя каждое движение друг друга, летают вокруг деревьев и исчезают за горизонтом, занимая пустые ветви деревьев собой. Небо остается словно голым. Словно ничего и не было. Доён думает, что теперь он понимает, хотя бы чуть-чуть, почему Джонни так любит этих птиц. Да, они громкие и раздражающие, но они прекрасны, просто прекрасны, и невозможно не быть завороженным этим видом. Когда он опускает взгляд с неба, он встречается глазами с Джэхёном. — Что ты думаешь? — после мгновения тишины спрашивает Джэхён. — Думаю, я никогда больше не смогу смотреть на этих птиц как прежде, — его голос дрожит. На лице Джэхёна появляется улыбка, и Доён злится на опускающиеся сумерки за то, что ему становится сложнее разглядеть ее. Джэхён подходит ближе. — Я рад, что смог показать это тебе. — Мне не стоило сомневаться, когда ты говорил, что выбрал лучшее место, — шепчет Доён с тихим смехом. — Но уже темнеет — нам стоит вернуться, пока не стало холодно. — Мхм, — согласно кивает Джэхён; это просто несправедливо — то, как холод, кажется, совершенно на него не влияет. — О, подожди… Он склоняется к земле, едва касаясь кончиками пальцев листьев. На секунду Доёну кажется, что он опускается на колени, и он почти начинает опускаться вниз сам, но неожиданно Джэхён поднимается вверх, держа в руках перо: обсидиановый черный так ярко контрастирует с его бледной кожей. — Подарок от грачей, — говорит он, осторожно кладя перо в нагрудный карман рубашки Доёна. — Если бы мы приходили сюда каждый день весь год, уверен, то смогли бы собрать достаточно для того, чтобы сделать подушку. — Это предложение? — отвечает Доён, спрашивая себя, почему его сердце бьется так сильно, словно чувствует практически невесомое перо в кармане. Уже темно и трудно разглядеть что-то — но он может поклясться, что видит легкую улыбку на губах Джэхёна. — Я провожу тебя домой, — говорит Джэхён и, не дожидаясь ответа, мягко сжимает руку Доёна и начинает спускаться вниз с холма. Его шаги такие уверенные, словно он проходил этот путь уже тысячу раз, и он ни на секунду не отпускает его руку. Его рука еще холоднее, чем рука Доёна, но кажется, он даже не замечает опустившегося холода. И даже когда они выходят к дороге, он продолжает держать Доёна за руку, напротив — он переплетает их пальцы и замедляет шаг, и теперь они идут еще ближе друг к другу, слегка касаясь плечами. Доён чувствует, как ночь становится чуточку теплее. — У нашего мэра есть комендантский час? — через пару секунд спрашивает Джэхён, почти не сдерживая смеха. — Даже если и есть — я его уже нарушил, — отвечает Доён. — Так что, я надеюсь, что нет. — Было бы глупо с его стороны устанавливать правила для своего драгоценного доктора. — Ты единственный, кто считает меня кем-то выдающимся, — Доён слегка закатывает глаза. — Хорошо, что ты больше не живешь в городе. Уверен, ты никогда и не подумал бы говорить со мной, если вокруг было бы столько людей лучше. — Мне кажется, нет ни единого человека, который был бы похож на тебя, — говорит Джэхён и на секунду замолкает. — Иногда я думаю об этом. О городе. Пожалуй, трудно забыть о месте, откуда ты родом. — И о твоих друзьях, — говорит Доён. — Вижу, ты часто вспоминаешь о Юте, — с весельем в голосе говорит Джэхён. — Уверен, он был бы польщен. Тэн и я, мы всегда замечали, что Юта притягивает умных людей. Ему никто так сильно не нравится, как люди, которые много читают — что само по себе удивительно: сомневаюсь, что он брал в руки хоть одну книгу за последние десять лет. — Тэн? Его пальцы сжимаются на руке Доёна. — А-а, да. Я так и сказал, не так ли? — в его голосе появляется напряжение. — Тэн был одним из моих… наших друзей. Очень долгое время нас было только трое. Мы были близки. — Вы встретились в церкви? — спрашивает Доён. Кажется, словно Джэхён подавляет смешок. — Да, можно так сказать. На самом деле, это Тэн предложил мне начать играть на органе. Он говорил, что в помещении было слишком тихо и мрачно, и, если бы я не решил эту проблему, боюсь, он пригласил бы целый оркестр. — Кажется, что он… довольно необычный, — отмечает Доён. — Так и есть, — задумчиво отвечает Джэхён . Он как будто вспоминает что-то, что старается забыть, и ему приходится возвращаться мыслями далеко в прошлое, чтобы вспомнить это. — Иногда я скучаю по нему. Прошли годы с того, как я в последний раз слышал его имя. — Тэн, — вслух повторяет Доён, и это любопытно, правда, потому что, кажется, он слышал это имя раньше. Он не может сказать наверняка — может он просто ослышался, он совершенно не может вспомнить голос, говорящий это. Он просто знает. Знает, что легко запоминает детали — это навык, который он приобрел во время учебы из-за необходимости запоминать и различать множество костей и мышц. — Мхм. Иногда мне это кажется странным. Юта, Тэн и я, мы никогда не хотели разделяться. А сейчас я даже не могу вспомнить, когда мы трое в последний раз были в одной комнате. Он говорит о Тэне не так, будто он его друг. В его словах слышится такая нежность, это имя звучит в его губах тах по-особенному, что становится понятно — за всем этим есть какая-то личная история. Доёну это знакомо: точно так же он сам говорит о Тэёне. — Что же тогда заставило тебя переехать? — спрашивает Доён, прежде чем ему захочется сделать что-то глупое, например, начать ревновать. — Из всех мест, почему ты выбрал Роксвуд? Между ними повисает молчание. Долгое молчание. Такое долгое, что Доён начинает думать, что спросил что-нибудь обидное — но Джэхён отвечает так, словно эти слова обжигают его язык. — На самом деле, у меня не было выбора. Тогда мне нужно было уехать. Ты знаешь, что такое город. Когда он решает, что тебе нужно уйти, ты не споришь с ним. Это знакомо. Город просто вытягивает всю радость, смешивает ее с серыми красками неба. Он вспоминает, как Тэён просыпался по утрам, взъерошивал волосы и улыбался ему так широко, что Доёну становилось трудно смотреть. Он думает: да, город в самом деле забирает себе все, что сияет и превращает в пепел. — Ты хотел бы когда-нибудь вернуться? Джэхён сжимает его руку, словно это якорь. — Не думаю, что город хотел бы меня видеть, — его смех звучит пусто и неискренне. Доён спрашивает себя: почему Джэхён не нужен городу? Он спрашивает себя, почему Тэн не с ним, что могло заставить его покинуть Джэхёна? Как Джэхён может быть кому-то не нужен? Как город может не ценить его мягкие улыбки и нежные глаза? — А ты хотел бы вернуться? — недолго помолчав, спрашивает Джэхён. Они уже подошли к дорожке, разделяющей их дома, и Доён готовится к неприятному. — Я имею в виду, навсегда. Как ты думаешь? — Если честно, я полюбил это место, — не до конца отвечая на вопрос, произносит Доён. — Думаю, это потому, что мне нужно было уехать из города. Там я словно задыхался. А здесь дышится свободно. В Роксвуде есть та самая свобода, которой, мне кажется, больше нигде нет. Джэхён выдыхает, кажется, тяжелее намеренного. — Я понимаю тебя. — Ты чувствуешь то же самое? — осторожно спрашивает Доён, стараясь не пересекать никаких границ. — Едва ли мое мнение что-то значит — но не стану отрицать, что меня радует, что ты не уедешь домой. Мне просто кажется… что Роксвуд стал лучшим местом, когда ты появился здесь, — произносит он. И Доёну так хочется увидеть его лицо — но в то же время он благодарен, что темнота скрывает то, как порозовели его щеки. — Надеюсь, сегодня ты будешь спать спокойно, Доён, — тихо говорит Джэхён и, последний раз мягко сжав его руку, отпускает его.

♜

Бекон, приготовленный Куном, был, пожалуй, лучшим, который пробовал Доён. Конечно, Тэён предпринимал попытки приготовить что-то подобное в духовке в их общежитии, но об этом он мог только мечтать. Он с энтузиазмом принимается за еду, помня, что Кун любит делать ему замечания о его худобе, и надеясь доказать ему, что он действительно ест. Джонни сидит на противоположной стороне стола с очками на кончике носа, тихо бормочет что-то себе под нос и перелистывает страницы газеты. — Доброе утро, доктор, — говорит Суа, держа в руках почту. Его черные волосы словно шелк переливаются в утреннем свете. — Для вас пришло письмо. — О? — откликается Доён, поднимая взгляд от своей тарелки. Скорее всего, это Гахён пишет ему о продвижениях в поиске подходящей девушке для Тэиля — ее новой цели. Он берет письмо из рук Суа. Бумага оказывается исписана вовсе не неаккуратным почерком Гахён. Ровные буквы выведены рукой Тэёна — Доёну знаком этот почерк: ему часто приходилось учиться по его конспектам. — У тебя есть нож для писем? — спрашивает он и пытается не вздрогнуть, когда она протягивает нож ему. Он бросает короткий взгляд на Джонни, но он даже не отрывает глаз от газеты. — Приятно видеть, что вы едите, доктор. Я передам Куну, — сдержанно улыбаясь, говорит она, глядя на то, как он открывает письмо и разворачивает бумагу. Доён никогда не осознавал как трудно читать что-то, когда слезы собираются в глазах, затуманивают зрение и падают на страницы. Он сжимает бумагу в руках так сильно, что она сминается в комок. — Чёрт. Джонни опускает газету, поднимает глаза и смотрит на него из-под круглых очков. — Все в порядке, Доён? Он глубоко дышит, но этого недостаточно, воздух вокруг словно ядовитый. Он разглаживает письмо и кладет его на стол — но сколько бы он ни проводил рукой по письму, строчки не бледнеют. Бумага на которой написано письмо, слегка пожелтевшая; наверняка, Тэён достал ее из какого-нибудь забытого ящичка, а не из привычной своей канцелярии — и сейчас это заставляет Доёна чувствовать ком в горле. — Не совсем, — после недолгой паузы тихим, дрожащим голосом отвечает Доён. — Плохие новости. Джонни складывает газету и кладет ее на стол, глядя на Доёна внимательным взглядом. — Что случилось? — Мой… — он замолкает на секунду, пытаясь подобрать верное слово. — Мой лучший друг. Мы знакомы с университета. Он… сильно болен. Ему нужна операция. Он не написал подробностей, но у него астма, и в последнее время было очень много стресса на работе… о, боже. — О, Доён… — глаза Джонни раскрываются в искреннем волнении. — Мне так жаль. Это ужасно. Как давно он написал вам? Я надеюсь, это письмо не заставит тебя волноваться и не вызовет проблем, но я подумал, что нужно дать тебе знать — но лучше ты узнаешь это от меня, чем от Гахён или Тэиля. Это просто желание умирающего человека: послать последнее письмо тому, кто всегда был рядом. Это было так похоже на Тэёна — написать последнее письмо, которое, как он надеется, не заставит его волноваться. Он отводит взгляд от письма и поднимает глаза в потолок, надеясь, что какие-нибудь высшие силы позволят ему увидеть Тэёна, убедиться, в порядке ли он — он должен быть в порядке. — Неделю назад. Может быть, меньше, — Доён проводит пальцам по волосам, и седой волос, остающийся на руке, похож на насмешку. — Мне нужно ехать, Джонни, мне нужно увидеть его, я знаю Тэёна несколько лет, он как часть меня, я не могу допустить, чтобы он был один, о боже, я же даже не знаю, в какой он больнице… Он поднимается на ноги; беспокойство бурлит все сильнее и сильнее, когда он пытается вспомнить расписание поездов. Сейчас только начало девятого, если он быстро соберется и поторопится на вокзал, то может быть успеет на поезд в половину десятого, но если он задержится и будет долго завязывать шнурки, то пропустит его — но тогда он сможет сесть на поезд через час после этого, но это — несколько часов ожидания, часов простоя. И пока он перебирает все возможности в голове, он совершенно забывает о том, в чьем доме он сейчас находится. Он поднимает взгляд на Джонни и бледнеет. — О, Джонни, я понимаю, что это совсем не вовремя, но я не стал бы просить, если бы это не было бы так срочно, я знаю, что должен предупреждать перед отъездом, но, но это он… — Доён резко замолкает. Джонни медленно поднимается на ноги, вытягивая руки перед собой. — Доён, пожалуйста, успокойтесь. Я понимаю. Конечно, я понимаю. Это срочно. — Да.. — произносит Доён, опуская глаза к письму.

Мое здоровье трагически ухудшилось. Не стану лгать — мне стало трудно делать практически все. Я пишу это в палате больницы и вспоминаю прошлое.

Он сдерживает дрожь. — Сегодня четверг, так? Я сяду на поезд сегодня утром и вернусь на следующей неделе до вторника, чтобы успеть провести приемы. Я могу постараться и вернуться раньше, но поезда не всегда ходят по выходным… — Доён, — успокаивающе говорит Джонни. — Все в порядке. Вы должны сфокусироваться на своем друге. Хотите, я довезу вас до вокзала? — Я не могу даже ожидать, что вы сделаете это, — быстро отвечает Доён — но в то же время он понимает, что дорога до вокзала с багажом заберет его драгоценное время и возможно станет причиной, по которой он пропустит поезд. И если когда-нибудь нужно принять доброту Джонни — пожалуй, этот момент сейчас. — Мое утро почти свободно, первая встреча только в десять. Я не против, правда, — говорит Джонни. — Кун! Пожалуйста, принеси пальто и обувь Доёна. Кун выбегает из кухни в холл, и Доён выдыхает, с благодарностью глядя на Джонни. — Джонни, я не знаю, как вас отблагодарить. — Вы нужны дома, — Джонни мягко опускает руку на его плечо. — Позаботьтесь о своем друге.

♜

— Что значит… отложен? — восклицает Доён, сжимая руки в кулаки. Если бы только у него было меньше вещей, он мог бы потребовать поговорить с начальником станции, но сейчас, когда за собой он катит целый чемодан и два пальто, он совершенно не в том положении, чтобы спорить. Брать с собой слишком много — физическое воплощение его тревожности, и сейчас он везет с собой чуть ли не в два раза больше вещей, чем в прошлую поездку. — Всего на полчаса, — отвечает женщина. — В нескольких станциях отсюда была проблема: кто-то зашел на рельсы. Это похоже на плохое предзнаменование. — Это точно? Мне нужно сделать пересадку через несколько часов, и если я пропущу этот поезд, то задержусь еще на половину дня. — Максимум на сорок минут. Вы можете выпить кофе или чая в нашем кафе… Доён зло поворачивается назад, прерывая ее речь, и направляется в обратную сторону. Он слышит, как кто-то зовет его по имени, но звук растворяется в шуме проезжающего поезда. Наверняка это просто еще одно предложение посетить их кафе и выпить кофе. Его сердце и так бьется как сумасшедшее — добавлять кофеин к и без того бурлящему коктейлю эмоций внутри него теперь кажется просто ужасной идеей. Если бы он знал, что поезд задержится, то попросил бы Джонни довезти его до другой станции, или, может быть, у него было бы больше времени, чтобы собрать вещи. Но ничего из этого не произошло — и теперь он, разозленный, быстрым шагом идет к скамейке, так сильно сжимая ручку чемодана, что она оставляет отпечаток на ладони. — Доён! Он поворачивается на голос вдруг встречается взглядом с парой золотых глаз. — Доён, — в уголках глаз Джэхёна появляются морщинки от того, как он улыбается. — Я так и думал, что это ты. Неожиданно увидеть тебя здесь. — Все поезда задерживаются, — говорит Доён, как бы стараясь объяснить что-то, указывая на свой чемодан. — Я предполагал это: тут так непривычно тихо. Но почему ты здесь? Что-то случилось? — с волнением спрашивает он. Есть что-то такое совершенно неправильное в том, чтобы видеть Джэхёна на вокзале. Джэхён, прекрасный, словно высеченный из мрамора Джэхён, похож на произведение искусства, из тех, что стоят в музеях. Точно так же и он — он, кажется, должен оставаться дома, изредка даруя людям возможность услышать свой голос и увидеть эту прекрасную улыбку. Он не должен быть здесь, на шумном грязном вокзале, не должен видеть его с этими спутанными беспорядочно лежащими волосами — Доёну кажется, что он готов расплакаться в любую минуту. Последний раз, когда они встречались на этой станции был настолько идеален, что достоин быть запечатленным в кристаллах. — Один из моих друзей в городе заболел. Тэён. Мне нужно увидеть его, я не могу позволить, чтобы сейчас он был один, — глубоко внутри Доёна закручивается беспокойство и тревога. Кажется, словно с каждым разом, когда он рассказывает кому-то об этом, ситуация становится все хуже, Тэёну становится только хуже. — Должно быть, ты так взволнован, — нежным голосом произносит Джэхён. — Я помню, как ты рассказывал мне о нем. Вы близки? У Доёна пересыхает во рту, когда он поднимает взгляд на Джэхёна. — Очень, — все, что ему удается сказать. Его руки дрожат, и он даже не знает, как это остановить. Он опускает глаза, и Джэхён следует взглядом за ним и мягко касается своей рукой его руки. — Ты уже купил билет? — спрашивает Джэхён; его голос спокойный и сдержанный, и это, как и тепло его руки, успокаивает. — Да, но поезд задерживается, и это так надолго, и я могу пропустить пересадку, а это задержит меня еще на несколько часов… — Подожди. Все по очереди. Джэхён выделяется. Его длинное черное пальто наверняка стоит больше, чем потрескавшееся покрытие на дорожке, на которой они стоят; он выглядит куда лучше, чем кто угодно сейчас здесь. Даже просто стоя тут, он привлекает любопытные взгляды — но Джэхён полностью сосредоточен на Доёне, мягко поглаживая его руку пальцами. — Ему делали операцию, что если что-то случилось... — Доён, — тон Джэхёна достаточно строгий, чтобы прервать мысли, начинающие переплетаться в голове Доёна. — Сфокусируйся на настоящем. Поезд, пересадка — ты не можешь контролировать ничего из этого сейчас. Сфокусируйся на том, что в твоих силах изменить. — Я не контролирую ничего, Джэхён, если бы я только мог быть там… — бормочет Доён, и в уголках его глаз собираются слезы, и он не думает, что может пережить все смущение, если начнет плакать перед Джэхёном в второй раз. — Доён… — тихо говорит он; его большой палец начинает мягко рисовать круги на коже его запястья. У Доёна перехватывает дыхание. — Что ты делаешь здесь? — спрашивает Доён, пытаясь взять себя в руки. — Я пришел сюда узнать о почтовых голубях. — О… — произносит Доён; глубоко внутри что-то скручивается. — В почтовом отделении все были очень добры; оно вон там, рядом со входом в кафе, — говорит Джэхён, указывая в сторону. Доён не поворачивается посмотреть. — Они любезно сказали мне, что даже если бы они и могли организовать отправку писем почтовым голубем, его просто невозможно было бы научить летать в нужном направлении без множества повторений и тренировок. У меня нет такой возможности. К сожалению, я не смогу теперь связаться с моим другом. — Мне очень жаль, — говорит Доён — и в нем сейчас гораздо больше сочувствия, чем когда-либо. Он колеблется перед тем, как спросить: — Это Тэн? Джэхён моргает, убирает свою руку с запястья Доёна и кашляет в сгиб локтя. — Нет. Нет, нет, нет, совершенно точно нет. Я не общаюсь с Тэном, я… Доён никогда не видел Джэхёна настолько ошеломленным — проходит минута, прежде чем он берет себя в руки. — Это не Тэн, — заканчивает он. И пожалуй, это потому что Доён пытается отвлечься, или потому что ему всегда было любопытно, и он боялся спросить… — Кто это? В этот раз у него лучше получается сдержать лицо. — Я ни разу не говорил о нем, — говорит Джэхён. Доён заинтересованно ждет его следующих слов. — Забавно. Ты говоришь что-то, и я сразу думаю, что вы с Чону поладили бы. — Чону, — перекатывает новое имя на языке Доён. — Мхм, — отзывается Джэхён. — Но в этом нет ничего страшного, я знаю, что с ним все в порядке. Очень жаль, что я не могу с ним связаться, но придется привыкнуть к этому. Но, пожалуй, хватит о моих друзьях. Расскажи мне больше о Тэёне. Я помню, что ты уже говорил мне о нем раньше. Доён очень хотел бы не рассказывать. — Он рассказывал, что с ним случилось? — спрашивает Джэхён, когда не дожидается рассказа. — Нет. Он только сказал, что ему сделали операцию. На легких, скорее всего, у него астма все то время, что я его знаю, и он иногда курит. Я уверен, он все понимает — он врач, но мне кажется, что он просто не хочет, чтобы я волновался, — он смеется над абсурдностью всего этого. — Как будто я могу перестать волноваться. — Вы учились вместе? — Да, — это абсолютная недосказанность. Доён не пережил бы учебу в университете, если бы не Тэён, если бы не его добрый взгляд и мягкие нежные руки, он не пережил бы эти бесконечные ночи, незаметно переходящие в дни, если бы он не приходил к нему с имбирным чаем и домашним печеньем с шоколадной крошкой. — Мне невероятно интересно слушать о том, как ты учился. Кажется, словно в один момент ты появился со всеми этими огромными знаниями анатомии, словно ты просто родился с этим. Доён чувствует, как по всему телу распространяется тепло от слов Джэхёна. — О… Спасибо, Джэхён. Но будь уверен, я был бы тебе совершенно не интересен, если ты знал меня, когда я был студентом. — Не могу с этим согласиться. Это так странно — то, как его мысли крутятся сейчас вокруг Тэёна и Джэхёна одновременно. Прошлое и будущее не должны мешаться, и Доёну так сильно хочется разделить их так, как было раньше. Но он знает — если бы сейчас он был один, то наверняка был бы близок к ступору. — Прости, я просто трачу твое время. Тебе не нужно оставаться со мной, тебе стоит пойти домой. — говорит он, уже чувствуя стыд из-за того, что занимает столько времени другого человека. — Думаю, тебе сейчас нужна компания, — мягко отвечает Джэхён. И Доён мог бы начать спорить — но он замолкает, увидев мягкое сияние в глазах Джэхёна. Джэхён — это якорь. Его присутствие успокаивает Доёна, помогает сфокусироваться на настоящем, не дает его разуму начать мучить себя мысленными картинами пустых операционных. Они сидят рядом — не касаясь друг друга, не слишком близко, но и не слишком далеко. И время начинает течь. Они заводят незамысловатый разговор, тихо обсуждают то, насколько ужасны поезда. Иногда Джэхён спрашивает что-нибудь про Тэёна, явно заинтересованный, и, Доён, похоже, перенимает привычки людей из Роксвуда, потому что осознает, что начинает избегать прямых ответов, взамен давая лишь крохи информации. Джэхён — это якорь, и Доён никогда не был так благодарен утонуть. Он едва замечает приходящий поезд, увидев его только в отражении в глазах Джэхёна — и тут же подскакивает на ноги, хватая чемодан. — О, наконец-то. Мне нужно идти… — бормочет он, пытаясь уйти и попрощаться одновременно, но в то же время чувствуя, как Джэхён держит его руку. — Удачи с Тэёном. Я надеюсь, все будет в порядке, — говорит Джэхён, поднимаясь на ноги. И Доён вдруг так ярко осознает, что в последний раз, когда они были вместе на вокзале, Джэхён склонился к нему и поцеловал его в щеку, и все внутри него начинает гореть. Он останавливается, смотрит на Джэхёна и задумывается: вспомнил ли Джэхён об этом? Хочет ли он сделать это снова? А может быть — и одна только эта мысль заставляет его думать, что сердце просто взорвется — может быть, он хочет по-настоящему поцеловать его. Это бы объяснило, почему он подходит ближе, притягивает Доёна ближе к своей груди, но не склоняется ближе к его лицу. Он просто держит Доёна рядом, в своих руках, крепко обнимает его, словно может защитить его от всех плохих мыслей, от всего зла в мире. — Все будет хорошо, — шепчет Джэхён куда-то между его шеей и плечом. Доёну кажется, что это так комфортно — то, как Джэхён держит его в руках, прижимая его к себе. Он мог бы остаться так на часы, дни, просто стоять так и учиться дышать снова. — Тебе нужно идти, — шепчет Джэхён, обдавая теплом ухо Доёна. — Я буду здесь, когда ты вернешься. Это самая убедительная вещь, которую он слышал — и это все, что нужно было Доёну. Он с сожалением отпускает руку Джэхёна, на секунду сжимая ее в своих руках, и направляется в поезд; и к тому времени, когда он занимает свое место, Джэхёна уже нет на платформе — словно его никогда там и не было.

♜

Доён только что поставил последнюю точку на листе с экзаменом по патологии. Эта работа заняла три часа, вся его рука была покрыта синими отпечатками от ручки — и несмотря ни на что он чувствовал настоящую эйфорию. Это был тот самый осенний вечер, когда не настолько холодно, чтобы запереться в комнате общежития, но и недостаточно тепло, чтобы ждать снаружи. Но Тэён все равно ждал его на улице, на ступеньках к зданию университета с учебником в руках и с появившейся, как только он увидел Доёна, улыбкой на губах. — Ты не должен был приходить, — мягко пожурил Доён. — Тебе стоило поспать, ты только вчера написал свой экзамен по анатомии, и я знаю, что ты не спал всю ночь… — Выдохни, Доён, — ответил Тэён, вытягивая руку и взъерошивая его волосы. — Ты же знаешь, что я скучал по тебе. Я как будто не видел тебя целый месяц. — Мы с тобой завтракали сегодня утром, — ответил Доён, не в силах сдержать улыбку, появляющуюся на лице. — Это не считается! Ты провел все утро, перечитывая свои карточки. Ну давай, никакой больше работы. Мы будем отдыхать весь вечер. Мы так давно не разговаривали с тобой просто так. Доён почувствовал, как в груди теплом разрастается счастье. — Это звучит просто замечательно. Тэён встал на ноги и закинул сумку на одно плечо, явно наслаждаясь преимуществом в росте, которое давали ему ступени. На несколько минут их разговор заполнился рассказами Тэёна об одногруппниках, свежих новостях и радостью и предвкушением такого нужного отдыха. — Теперь я могу провести все свое время с тобой. — наконец сказал он, и сразу же замолк — словно сказал что-то не то. — О, не стоит так со мной флиртовать. Я могу сделать что-нибудь глупое — принять все всерьез, например, — Доён чувствовал, как пульс гремит в ушах. Он начал играться с замком на своей куртке, не в силах поднять глаза и посмотреть на Тэёна. — Что если я серьезно? — голос Тэёна прозвучал легко и тихо, словно ветер. — Думаю, я тебе не верю, — сказал Доён, натянуто смеясь, показывая Тэёну, что не стоит продолжать этот разговор, останавливая себя от того, чтобы сказать что-то, о чем он потом пожалеет. Тэён приблизился к нему и коснулся рукой под челюстью Доёна; в его взгляде, кажется, горел огонь. — Ты дашь мне убедить себя? — Возможно.

♜

Доён держит руку над поверхностью знакомой двери и наконец тянется, чтобы коснуться ее кончиками пальцев. Дверь открывается, и его поток мыслей обрывает вылетающий из нее Тэиль — он прячет стетоскоп в чемоданчик, его рубашка расстегнута, и единственное, почему он обращает внимание на реальность — чемодан Доёна, с которым он сталкивается и чуть не падает со ступеней, удерживаясь на ногах только больно впившись пальцами в доёновы плечи. Доён морщится от боли и вытягивает руку, чтобы удержать Тэиля. — Ты в порядке? — Я ужасно опаздываю на срочную операцию, но... — он замолкает, отходит назад, и его глаза удивленно раскрываются, когда она видит, кто перед ним стоит. — Доён? Это ты? Что ты тут… — он снова прерывается. — Доён? — Привет, Тэиль, — произносит Доён. Нет смысла удивляться тому, что Тэиль здесь — он тут живет, конечно, но глубоко внутри Доёна начинает разрастаться чувство, что и он тоже должен здесь быть. Он давно не испытывал такого. — Где Тэён? — спрашивает он, пытаясь преодолеть такое ненужное сейчас удивление Тэиля. Тэиль несколько раз моргает, глядя на него, и его так трудно воспринимать всерьез, когда он в расстегнутом халате с открытой грудью стоит перед ним в лунном свете. — Привет. Э-э, он внутри? Уже поздно, он, скорее всего, в своей комнате, э-э, но, Доён, почему ты здесь, разве ты не должен быть в Роксвуде… — Удачи с работой, — решительно отвечает Доён, берет свой чемодан и направляется в дом, не смотря на Тэиля больше. Это довольно невежливо, но он объяснится с ним завтра, когда все срочное будет решено. И, решает он, Тэиль и так опаздывает на экстренную операцию, — и он даже еще не одет до конца. Пожалуй, и то и другое куда важнее вежливости. Его непонимающее бормотание отдаляется с каждым шагом, сделанным от Тэиля. Доён старался не приходить в этот дом даже на Рождество, не желая переступать никаких личных границ, и он даже не представлял себе, как он скучал по этому месту, пока не зашел в гостиную и не увидел пустое место на полке, где раньше стояла его фигурка голубки. Дом маленький, даже крошечный — офис Доёна в поместье Церазус больше чем одна эта гостиная, но это так успокаивает: быть в месте, в котором действительно кто-то живет. Скрипка Тэиля стоит на подставке в центре комнаты, вокруг разбросаны листы с нотами, и Доён может даже разглядеть баночки с чаем, который Тэён привез из-за границы после выпуска из университета. Он прикрывает глаза, поддаваясь воспоминаниям; комната выглядит знакомой, но и в то же время совсем другой. Очевидно — он больше здесь не живет. Это явное отсутствие его собственных вещей заставляет Доёна чувствовать себя еще более уязвимым — и ему не нужно искать больше причин, чтобы заплакать. Он проспал всю поездку до сюда, просмотрев во сне десятки их с Тэёном общих воспоминаний, и проснулся со слезами на глазах. Он поднимается по лестнице, вновь погружаясь в воспоминания. В комнату Тэёна ноги несут его сами — рефлекторно — и вполне вероятно, что Тэён мог сменить комнату, но похоже, он этого не сделал — Доён видит тонкую полосу света под дверью. Он останавливается. Его последний настоящий разговор с Тэёном случился в этом самом доме, и это было настолько ужасно, что Доён уехал на вокзал еще до рассвета следующим утром, только чтобы не видеть его разочарованного лица. Доён знает, всегда знал, что когда-нибудь наступит тот момент, когда ему нужно будет взглянуть в глаза Тэёна, упасть на колени и просить прощения — но ему кажется, что сейчас — не этот момент. Но Тэён болен, напоминает он себе, собираясь с силами. Он не готов позволить ему умереть. Несмотря ни на что, он все еще его лучший друг, и даже если некоторые угольки их отношений погасли, — этот будет гореть, пока Доён не прекратит дышать. Он стучит в дверь и с огромной осторожностью приоткрывает ее, мысленно готовя себя к любой картине, которая может его ждать. Доён представлял себе простыни, запятнанные кровью, истощенную фигуру, лежащую на кровати и смотрящую на него широкими немигающими глазами, представлял тяжелый запах болезни. Он был готов увидеть что угодно — но вместо этого видит Тэёна, спокойно сидящего на кровати, скрестив ноги, грызущего морковную палочку и читающего “Шерлока Холмса” — и к тому же, не самую лучшую часть. Он просто смотрит. — Доён? — Тэён даже не ахает, а сдержанно вскрикивает. Книга оказывается отброшенной в сторону, и он подскакивает на кровати, быстро вставая на ноги, и осторожно приближается к Доёну, словно боясь, что он окажется какой-нибудь иллюзией. — Доён, это правда ты? Он вытягивает руку вперед, и Доён немедленно хватается за нее, притягивая его ближе. Тэён издает тихий писк, и это оказывается последним доказательством. — Боже мой, Доён, я и подумать не мог, что ты приедешь, ты даже не написал.... Доён сжимает пальцы так сильно, что чувствует кости запястья Тэёна. Пожалуй, это единственное физическое проявление гнева, которое он может себе позволить. — Что происходит, Тэён? — Ты можешь отпустить мою руку? — глаза Тэёна сверкают, словно пламя свечи. — Ты заставил меня поверить, что ты умираешь. Ты написал мне письмо, пожелал светлого будущего, ты… — его голос ломается. — Ты попрощался.... Он разжимает пальцы и Тэён отходит назад, потирая покрасневшее запястье. — Я могу объяснить. — Я даже не знаю, хочу ли я это слышать. Ты солгал мне, Тэён, не так ли? Тэён никогда не был тем человеком, который стал бы придумывать оправдания. И именно поэтому, когда он молчит и даже не пытается что-то отрицать или объяснять, Доён понимает, что был прав. — Доён… — выдыхает Тэён. — Мы можем поговорить? — Я не знаю, что ты можешь сказать. Тэён, у меня есть работа, есть обязанности, ты заставил меня солгать моему начальнику… — паника начинает затуманивать его разума, и он прерывается. — Я был честен насчет этого — я был болен, мне сделали операцию. — Тогда ты просто невероятно быстро восстановился, не правда ли? — его тон такой резкий, что кажется, словно это и не его голос даже — он искусственный, словно все эти высокие здания, окружавшие его стеной с того самого момента, как он приехал в город. Тэён поднимает рубашку, и Доён ругается на себя за то, что рефлекторно краснеет при виде его открывшейся кожи. Он опускает взгляд на покрасневшую кожу, на глубокий, темный и неприятный шрам, рассекающий его живот — невероятно знакомый Доёну шрам: из медицинских учебников и из своего собственного тела. — У тебя была аппендэктомия? — спрашивает он, скользя взглядом по изгибающемуся следу разреза. Тэён шумно сглатывает и опускает рубашку. — Да. Немного меньше недели назад. И это должно бы успокоить Доёна, показать, что Тэён не солгал ему, но аппендэктомия… Это совершенно не оправдывало тот эмоциональный шантаж, с которым он столкнулся в единственном письме. — Тэён, я пытаюсь понять твои рассуждения, но даже не знаю, с чего начать. Ты врач, и это совершенно рутинная процедура, каждый из нас может сделать ее с завязанными глазами, и ты знаешь, что восстановление занимает всего пару недель, но почему ты… — Доён… — Я перенес эту операцию буквально за неделю до нашей практики в больнице и был в полном порядке, и ты был там, и даже если ты волновался, Тэён, ты видел, насколько это просто. Тэён смотрит на него со злобой. — Доён, я хотел бы напомнить тебе, что именно я был рядом с тобой, когда ты прорыдал несколько часов в палате больницы. Доён краснеет. — Если у тебя было время написать письмо, то мог бы найти минутку, чтобы уточнить, что именно с тобой не так! — он пытается не кричать. Он не из тех людей, которые хорошо справляются с гневом, он совершенно не знает что делать с этими крошечными щупальцами ярости, ползущими по его шее. И единственное, что его останавливает — осознание, что тут за стеной, живут прекрасные соседи, которых он совершенно не хотел бы потревожить из-за тэёновой двуличности. Тэёну совершенно нечего сказать, чтобы оправдаться, вдруг понимает он. Продолжать этот разговор совершенно нет смысла. — Я должен вернуться. Мне нужно обратно в Роксвуд, я оставил работу, у меня есть пациенты, и приемы на дому, и мне нужно составить рецепты, и я все это бросил только из-за того, что волновался за тебя, — голос снова ломается. — Мне нужно идти. — Доён, подожди, прошу, давай просто поговорим… Ему так хочется, чтобы сейчас он был в Роксвуде. Ему так хочется, чтобы знакомые стены комнаты были множеством темных деревьев, чтобы вместо пола стоять на газоне у поместья Церазус, Стены словно начинают давить на него, выжимать весь воздух из легких. Он больше не хочет здесь находиться. Он поворачивается к двери, и в Тэёне просыпается какая-то смелость, и он притягивает его обратно. Под взглядом Доёна он ежится, но не отпускает. — Сейчас слишком поздно. Ни один поезд не ходит в такое время. Ты знаешь это. Тэиль вернется только после рассвета. Ты можешь остаться на ночь, и мы поговорим утром. — Нам не о чем говорить, Тэён, мы все обсудили. Ты заставил меня решить, что ты умираешь, когда ты был в порядке, и теперь мне надо сесть на третий поезд за последние сутки и благодарить своего работодателя за то, что он был добр и позволил мне уехать. Тэён смотрит на него в отчаянии, перебирая свои мягкие каштановые волосы рукой. — Доён... Доён издает невнятный рык и выходит из комнаты, захлопывая за собой дверь. Сначала он беспокоится, чтобы этого не услышали соседи, а потом понимает — ему наплевать. Это больше не его соседи. ♜ В комнате есть кто-то еще — и это заставляет Доёна распахнуть глаза и резко сесть прямо. Он спал беспокойно, и казалось, что ночь никогда не закончится. — Боже, Доён, ты напугал меня, — шепчет Тэиль, отходя назад от прикроватного столика, с которого он взял очки. — Ты спал… или ты все еще спишь? Твои глаза закрыты. Глаза Доёна не закрыты — он просто не двигается. Его зрение пытается сфокусироваться на фигуре перед ним, и наконец ему удается различить очертания Тэиля перед ним. — Тэиль. Извини, я, наверное, навел тут беспорядок… — Забудь об этом, — безразлично отвечает Тэиль. — Я посплю на диване. Я только вернулся с работы, хотел забрать некоторые вещи, спи, — он делает еще один шаг назад. — Нет, нет, я лежал в твоей кровати, сейчас я встану. Мне в любом случае нужно уходить. Мне нужно сесть на поезд… — он до странного бодр, и это значит, что его разум будет так же чист, как был бы и в полдень — но в тоже время он чувствует, что практически не спал. Изнеможение тяжелым грузом висит на плечах. — А-а, да, Тэён рассказал мне о вашем… недопонимании, — осторожно произносит Тэиль. — Я тоже хочу извиниться за все это. — Тэиль, совершенно не в твоих обязанностях проверять письма Тэёна, чтобы убедиться, что он не затеял сольное представление. — Это так, — соглашается Тэиль. — Но я все равно чувствую вину. Мне сказали, что ваш разговор прошел не очень хорошо. — Тэён сказал? — Нет. Соседи. И стоит отдать должное Тэилю — он и правда старается говорить как можно более успокаивающе, но этого мало, чтобы пригладить доёновы распушенные перья. Он спускает ноги на пол и садится на кровати, опуская голову в ладони. — Доён, мне кажется, я не должен вмешиваться во все это — но думаю, что тебе нужно выслушать Тэёна. — Я выслушал его! — Выслушать все, что он скажет. Я согласен, он повел себя неправильно, солгал тебе, но ты смотришь на ситуацию только со своей стороны. Тебе станет лучше, если ты поговоришь с ним — и, стоит сказать, мне не слишком нравится, когда два моих лучших друга в одном доме и отказываются воспринимать существование друг друга, — Тэиль слабо улыбается. — Я думаю об этом сейчас, и его письмо кажется слишком драматичным, чтобы воспринимать его всерьез. Я знаю, что Тэён иногда слишком поддается эмоциям, и все равно отнесся к этому так, словно получил свидетельство о его смерти, — тяжелый вздох проносится по комнате. — Я отвык от него. — Ты принимаешь это слишком близко к сердцу, — Тэиль снимает очки. С ними он выглядит старше, и они совершенно не скрывают темных кругов под его глазами. — У каждого из вас были только хорошие намерения. Хотя, мне все еще не стоит влезать. Очень мило с твоей стороны проехать весь этот путь ради Тэёна. — Он мой лучший друг, — тихо произносит Доён. — Я не мог не приехать. — И все-таки. Вы едва ли сказали друг другу десять фраз, когда ты приезжал сюда на Рождество, — Тэиль журит его максимально мягко, но это чувство уже проникает под кожу. Он так глубоко похоронил эту вину в себе, что и забыл, как она струилась у него по венам. — Ты даже не попрощался с нами. Тэиль останавливается у зеркала и поправляет волосы. Из-за его уха выглядывает карандаш, и Тэиль достает его, кивает себе, и убирает обратно. — Я очень рад тебя видеть. Как твои дела? — Все в порядке. Тэиль поднимает бровь. — Бывало и лучше, — сдается Доён. — В Роксвуде все стало очень напряженным в последнее время. — О, мне очень жаль это слышать. Простуда распространяется? На секунду Доён замирает и просто смотрит, но потом в голове словно кликает. Ну конечно же, Тэиль думает, что его стресс вызван нагрузкой на работе, а не мертвыми птицами или ранеными вампирами. Он с нежностью смотрит на Тэиля. — Что-то вроде того, — отвечает Доён. — Мне не стоит занимать больше твоего времени, ты должно быть очень устал после работы. — Ничего, — говорит Тэиль, но Доён видит, как он склоняется на бок, опираясь на стену. — И я задумался кое о чем. Я мог бы написать тебе и спросить, но не то чтобы ты отвечаешь. Твой сосед — вы… Доён откашливается. — О, да. Я не знаю, Гахён рассказывала, что она сделала? Тэиль слегка кивает. — Ему понравилось? — У него еще не было возможности сыграть, — отвечает Доён. Джэхён еще даже не поднимал разговора о тех нотах с того дня, как он согласился на их сеансы физиотерапии. Если честно, Доён даже не слышал, чтобы он играл все эти недели и никогда не набирался смелости попросить его. Так что — они об этом не говорили, и Доён правда задумывался, не сделал ли он что-то не так этим подарком. Может быть, это произведение слишком сложное для Джэхёна, или, может, оно ему не нравится, или — ему просто не нравится сам Доён. И у Доёна было много времени подумать об этом за каждые семь дней между их встречами. — Нужно время, чтоб выучить новое произведение, — мягко говорит Тэиль. — Я все еще пытаюсь достичь совершенства в “Радости всему миру”. Доён кивает. Если честно, он не хотел бы прямо сейчас разговаривать о Джэхёне — его разум заполнен мыслями о том, насколько он зол на Тэёна. — Я должен сказать тебе — я рассказал Тэёну, — быстро отвечает Тэиль и прочищает горло. — Операция сегодня прошла отлично! Думаю, у меня все получилось. Было даже почти не противно! — Ты рассказал Тэёну? Он думал, что его предал только один друг — оказалось, что два. Он смотрит на Тэиля и задумывается, как два взрослых человека, проведших шесть лет своей жизни в медицинском университете, могут иногда быть такими идиотами. Но потом он думает, что и ему не стоит слишком зазнаваться из-за этого — нужно быть особенно глупым, чтобы оказаться в той ситуации, в которой оказался он. — Прошли месяцы, Доён, — произносит Тэиль с явной робостью в голосе. — Мы вместе ходили в музыкальный магазин — в этом не было ничего особенного. — Какую только причину ты можешь придумать тому, что ты рассказал ему? — Он спросил, — просто отвечает Тэиль. — Он спрашивал о тебе. Тэён не слышал о тебе ничего с самого Рождества — он волновался. — С чего бы ему волноваться? Не то чтобы я в опасности в Роксвуде. Тэиль поджимает губы и долго смотрит на Доёна прежде чем ответить. — Не думаю, что он волновался, что ты получишь физические травмы. Он хочет знать, хорошо ли ты спишь. Пользуешься ли глазными каплями, когда работаешь допоздна. Что ты хорошо ешь, что не забываешь пить достаточно воды. Ох. — Я никогда не думал об этом в таком ключе. Тэиль пожимает плечами. — Мне нужно поспать. Я уже двадцать один час на ногах. И ты становишься похож на скальпель. Я надеюсь, мы увидимся завтра? Я пойму, если тебе нужно уехать, но я хотел бы, чтобы мы попрощались в этот раз. Доён напряженно кивает. — Прости за то, что принес неудобства, Тэиль. — Ты не приносишь неудобств, Доён, никогда не приносил. Мы просто хотим, чтобы ты жил свою жизнь, и если для этого тебе нужно двигаться вперед и оставить нас позади — все в порядке, но ты никогда не будешь обузой для нас, — Тэиль улыбается ему в последний раз и мягко машет рукой, прежде чем закрыть за ним дверь. Но он чувствует себя обузой — он чувствует, что больше не принадлежит этому месту. Доён всегда знал, что за Роксвудом есть другая жизнь, но с каждым разом, как он приезжает в город, тем яснее он понимает — Роксвуд это единственное, что у него теперь может быть.

♜

По телу Доёна разносится мягкое покалывание, когда он опускается на мягкую обивку сидения. Проходит несколько минут, прежде чем он усаживается, но потом по всему его телу пробегают мурашки. Все это такое знакомое, до тревожного знакомое. Здесь все точно такое же, как и два года назад: от оливкового цвета занавесок на окнах, прикрывающих окна, до едва уловимого запаха горящих в печи дров. Если Тэён правда хотел извиниться, думает Доён, почему он выбрал для этого ресторан, в который они ходили на их первое свидание? — Прости, если заставил ждать, — говорит Тэён, снимая куртку и вешая ее на спинку стула. Он одет в черную рубашку в горошек — Доён помнит, он купил ее на третьем курсе. — Я был у врача. — Я так и думал, — отвечает Доён. Он обещал себе сдерживаться, но его слова просто покрыты кислотой, и Тэен вздрагивает. Он пользуется тем, что к их столику подходит официант, и не отвечает ему. — Вина? — предлагает Тэён. Доён думает о том, чтобы отказаться, но потом вспоминает: он в первый раз за несколько лет должен оказаться наедине со своим бывшим любимым человеком, — и он с энтузиазмом кивает. — Да. Первый бокал он выпивает еще до того, как официант заканчивает наливать вино в бокал Тэёна. То, как продолжается вечер можно описать одним случаем, который произошел, когда им принесли еду: Доён тянется за солью, Тэён замечает это и пытается передать ему солонку, задевая локтем тарелку, которую Доён ловит, вытягивая руку, и пугает пожилую женщину, сидящую рядом с ними. Другими словами: почти что катастрофа. Они ведут бессмысленный разговор о Тэиле и их бывших одноклассниках, не решаясь поднять тему, которая невидимым третьим сидит за их столом. — Тэён, — говорит Доён, откладывая вилку и нож рядом с тарелкой. — Мне нужно спросить тебя кое о чем. Тэён допивает остатки вина из бокала. — Спрашивай. — Почему? Зачем ты сделал это? Так было нужно? Чего ты достиг, буквально отправив меня в этот водоворот тревоги? Я правда поверил в то, что с тобой что-то случилось, — он пытается, чтобы его слова не звучали так лично, но — он и сам понимает — ему не удается. — Я не хотел этого. Я даже не думал, что ты воспримешь это настолько серьезно и приедешь сюда. Ты никогда не обращал внимания на мои прошлые письма, я и не ожидал, что ты когда-нибудь ответишь, — отвечает Тэён, и сразу же стирает со своего лица разочарованное выражение, сменяя его на улыбку подошедшему наполнить бокалы официанту. — Неважно, как я воспринял это и что решил сделать, ты совершенно точно написал это с намерением заставить меня волноваться. И я хотел бы узнать, зачем, — он замолкает. — Ты должен мне. Пожалуй, не стоило говорить это Тэёну — его пальцы сжимаются вокруг ножки бокала, грозя сломать ее пополам. — Я должен тебе? Ты знаешь, что ты мне должен? Хотя бы минуту своего времени. Знаешь, за весь год, что ты работаешь там, ты почти не сказал мне ни слова.. — Мы живем в нескольких часах друг от друга! Не то чтобы мы так легко можем встретиться и выпить кофе… — краснеет Доён. — Я не это имею в виду, Доён, ты знаешь это! — Тэён не кричит — у него никогда это не получалось. — Я писал тебе восемь месяцев и не получил ни одного письма в ответ. Ты даже в глаза мне не взглянул тогда, на Рождество, и я все еще не простил тебя за то, что ты не попрощавшись уехал в Роксвуд. Ты уехал глубокой ночью, как какой-то преступник. И та вина, которую Доён так старательно скрывал в себе, открывается словами Тэёна, как ножом, и эта рана приносит невероятную боль. — Мне было нечего тебе сказать. — Все эти месяцы? — выдыхает Тэён, отодвигая от себя тарелку. — Доён, я повел себя неправильно, когда отправил то письмо, но хочешь узнать правду? Я просто хотел узнать, важен ли я тебе хоть немного. Я думал, что если ты решишь, что я умираю, то потратишь хоть немного своего времени на меня — напишешь письмо в ответ или пошлешь букет цветов на похороны. — Тэён… — Даже не смотри так на меня. Я знаю, как жалко это выглядит, но ты относился ко мне точно так же. Доён, мы дружим годы, ты просто не можешь вот так легко выбросить меня из своей жизни. — его голос звучит так устало. — Или, если тебе так хочется, хотя бы сделай это правильно.

♜

Расставание с Тэёном было похоже на попытку спасти корабль с дырой в трюме. Оба они понимали ситуацию, спасательные лодки были на воде уже долгие месяцы, и все равно каждый из них по очереди брал в руки ведро и шел выливать воду. Понимание не делало легче. Доён никогда в жизни не чувствовал себя настолько уязвимым, а сама идея о том, чтобы расстаться с Тэёном, была просто ужасающей — она осталась бы открытой раной на его теле. Тэён, его милый Тэён никогда не говорил ничего против него, целовал его по утрам и не прекращая смотрел на него большими влюбленными глазами. И казалось, что все в порядке — если смотреть только с одного угла. Но корабль не прекратит тонуть лишь потому что на улице солнечный день — и Доён помнит тот самый момент, когда он сидел на улице и понял: ему нужно уйти. Они жили вместе, вместе учились, скоро будут работать вместе — они неделимый союз. Он не может больше продолжать так; и когда корабль уже разбит в щепки, когда парус разорван и все вокруг расколото на доски, нет смысла пытаться что-то спасти. И когда он видит в газете объявление о том, что мэр какого-то крошечного городка, о котором он никогда в жизни не слышал, ищет личного врача, он поднимает на Тэёна взгляд и произносит: — Я думал о том, чтобы уехать. И Тэён грустно улыбается, потому что он всегда это знал. — Звучит как неплохая идея.

♜

— Я был рядом, когда тебе делали аппендэктомию, помнишь? — Тэён избегает смотреть в Доёну в глаза. — Я отвез тебя в больницу и все такое. — Конечно, я помню. — Рядом со мной не было никого. Тэиль был на работе, у Гахён были экзамены, и мне было больше некого попросить поехать со мной. Я был совсем один, и я не мог прекратить думать о том, как все по-другому. Как сильно я скучал по тебе, и как я был не уверен в том, скучал ли ты по мне, — его голос дрожит и становится то тише, то громче. — И я написал то ужасное письмо, потому что я чувствовал себя ужасно, и я даже не думал, что медсестра отправит его, но не стал расстраиваться из-за этого тогда, — он отпивает из бокала и наконец поднимает взгляд на Доёна. — Мне жаль, несмотря на все это. Доён опускает взгляд в белую фарфоровую тарелку перед собой; он чувствует себя точно так же, как и в тот день, когда он уехал. — Тэён, я никогда не хотел, чтобы ты исчез из моей жизни, и мне так жаль, если я когда-нибудь заставлял тебя думать так. Ты не виноват, ты никогда не был. Я просто не знаю, как вернуться к тому, чем мы были раньше. — Тогда давай попробуем двигаться вперед. Мы прежде всего были друзьями, Доён. И вот она — правда. Тэён молчит, собираясь с мыслями. Когда он начинает говорить, его голос звучит тихо и мягко. — Мне жаль, что у нас с тобой ничего не вышло, знаешь? Я хотел бы, чтобы у нас получилось. Я очень хотел бы. — Я тоже, — хрипло отвечает Доён. Он не говорит больше ни слова. — Это было к лучшему, но я не хочу терять нашу дружбу из-за этого. Я обещаю больше не посылать тебе страшных писем, но ты пообещай мне писать мне обычные письма — расскажи мне, как ты, по-настоящему, правду, позволь мне стать частью твоей жизни, — он широко раскрытыми глазами смотрит на Доёна. — Мы можем сделать это? — Можем. Тэён заметно расслабляется и прекращает сжимать ножку бокала между пальцами. — Хорошо. Давай начнем. Расскажи мне. Как твоя работа? Это совсем не просто. Слова не выходят так, как обычно, они все словно погнутые и неправильные, помятые, как будто только что были сложены в какую-то коробку. Но за всю свою жизнь Доён говорил с Тэёном куда больше времени, чем не говорил, — и они пьют еще вина,едят спагетти и расслабляются, и все становится похоже на то, что было прежде. По-другому, но лучше. — В твоей жизни есть кто-нибудь особенный? — спрашивает Тэён, когда в небе уже появляется луна. Доён опускает взгляд в свой бокал красного. Если их “как обычно” будет таким — ему нужно к этому привыкнуть и перестать лгать, перестать избегать этого. — Мне очень нравится компания моего соседа. — Я слышал кое-что об этом, — с довольными нотками в голосе говорит Тэён. — Тэиль нарисовал мне довольно интересную картину. Доён краснеет. Он пытается вспомнить что-нибудь безобидное, что-то такое, что он может рассказать и не смутить себя еще сильнее. — Он из города, как и мы. Но стоит сказать — он вращался совершенно не в тех кругах, где были мы. Тэён заинтересованно скрещивает перед собой руки. — Что ты имеешь в виду? И наверное, это потому что он выпил уже слишком много вина и потому что этот секрет слишком долго тяжелым грузом висел на его плечах, — и он наклоняется к Тэёну ближе, понижает голос и… — Его лучший друг — вампир. Глаза Тэёна пораженно раскрываются. — О. Я не ожидал этого. — Я тоже, — говорит Доён. — Это было, мягко говоря, шоком. Но Юта замечательный человек, я встретился с ним только один раз и ненадолго, но он просто невероятно обаятельный. — Юта, — повторяет Тэён. — Необычное имя. — Мхм. У всех из них интересные имена, если честно, — говорит Доён. Сейчас они остались в ресторане почти одни. Пожалуй, через несколько минут их вежливо попросят уйти — но пока они откидываются на спинки стульев и продолжают пить вино. — Есть Джэхён, конечно, и Юта, и еще один их друг, о котором они говорили. Он зовет себя Тэн. Тэён опускает свой бокал на стол. — Тэн? Доён кивает. — Он тоже вампир? Доён ищет в своих мыслях ответ, но вдруг понимает — он не знает. Все, что он может вспомнить — это то, как приятно было держать руку Джэхёна и то, как прекрасны грачи в закатном небе. — Это немного странно, — произносит Тэён. — Но наверное, это просто совпадение. — Что ты имеешь в виду? — Ну, он же недавно был в новостях, да? — Тэён задумчиво хмурится, стараясь вспомнить. — Они арестовали вампира по имени Тэн. Он был главой ковена, жившего в заброшенной церкви рядом со старой водонапорной башней. В городе только об этом и говорили несколько месяцев, даже я помню как читал об этом в газетах. В эту секунду все встает на свои места. В его голове всплывает воспоминание: утро, завтрак со свежеиспеченным хлебом, Джонни читает газету, заголовок на первой странице, Джонни предупреждает его о опасности вампиров, рассказывает, что одного из них арестовали… Поэтому он ни разу не слышал этого имени — он читал его. — Это же не может быть один и тот же человек, да? — пытается убедить себя он. — Конечно, нет, — машет рукой Тэён. — Я уверен, это просто совпадение. — Точно. Да. Абсолютно точно, — ну конечно же, в мире должно быть десятки людей по имени Тэн, и нет ни единого доказательства, что именно этот — тот, о котором говорили Юта и Джэхён — сейчас в тюрьме. — Ты знаешь, это даже забавно, — затуманенным от алкоголя голосом тянет Тэён. — Чисто гипотетически, если это и был тот самый Тэн. Вампиры не так уж и часто дружат с людьми. И так вышло, что один из друзей Джэхёна — вампир. И возможно, что и другой тоже. — Забавно, да, — Доён чувствует, как его кровь холодеет. — Если начистоту, это кажется невозможным. Очень маловероятным. Они из одной части города, один из них вампир, возможно другой — тоже, а Джэхён — нет? — Я… — Имело бы смысл, если бы и Джэхён был вампиром, не так ли? — спрашивает Тэён. Доён смотрит на него, не отводя взгляда. — Конечно, я уверен, что он не вампир. Какой вампир так себя вел бы? Выращивал бы розы и играл на пианино? Он явно довольно необычная личность. — смеется Тэён. — Да и в конце концов — ты заметил бы, если у него были бы красные глаза или если бы он не выносил солнечный свет. Он замолкает на секунду. — Да и… в Роксвуде ведь нет вампиров. — Да, так и есть, — Доён чувствует, как во рту становится сухо. Он не знает, почему под ребрами начинает сильнее биться сердце. Это правда, все, что сказал Тэён, — правда, Доён видел Джэхёна под солнечным светом множество раз, и его глаза медово-золотого цвета, он это знает, он провел так много ночей, просто думая о них. Тогда почему он сомневается? — И если его друг такой хороший, каким ты его описываешь, тебе не о чем волноваться. И если Джэхён такой же хороший, тогда я просто счастлив за тебя, Доён, — говорит Тэён. Его глаза искренние, путь и немного удивленные; он берет свой бокал, поднимает его и выпивает последние остатки вина. — За твоего чудесного соседа и за самого лучшего доктора в Роксвуде.

♜

— Где Кун? Доён прямо сейчас утопает в собственноручно созданном множестве бумаг — вот, что случается, когда ты берешь несколько выходных, чтобы навестить своего совершенно здорового умирающего друга. Он поднимает взгляд на Джонни, который стоит в дверном проеме, опираясь на стену, как бы решая, стоит заходить внутрь или нет. Круглые очки свисают с кончика его носа, и он, кажется, хмурится. — Если я правильно помню — он в магазине, — Доён роняет ручку и морщится при виде чернил, капнувших на страницу. Он поворачивается к Джонни. — Как давно он ушел? Час назад? Два? — продолжает давить Джонни. — Я не смогу сказать вам наверняка. Я был… занят, — Доён обводит взглядом стопки личных дел пациентов перед собой, которые словно не уменьшаются, а, вопреки всем законам математики и логики, увеличиваются. — Что-то не так? — Вы не можете никак с этим помочь, — изможденно вздыхает Джонни. Он уже поворачивается, чтобы уйти, но останавливается, когда Доён откашливается. — Я уверен, что в чем-то смогу быть полезен, — говорит Доён, пытаясь изобразить дружелюбную улыбку. — Что случилось? Джонни недолго колеблется с ответом — словно взвешивает, стоят ли того все возможные последствия этого обмена информацией. Эти жители Роксвуда — стараются скрыть даже самую безобидную информацию; иногда это так злит. — Мне нужны цветы, — в конце концов произносит он. — Розы. Я ожидаю в гости директора Хвана и половину его работников, и я не могу пригласить их в гостиную, если там нет роз. Это место выглядит просто мертвым из-за всего этого бордового цвета. Доён бросает взгляд на белую розу на своем столе. Кун принес ее неделю назад, и ее белые лепестки уже начали увядать и стали коричневыми по краям. — Вы можете взять эту… Но здесь только одна. — Мило с вашей стороны предложить, — отвечает Джонни. — Но это немного не то, чего я ищу. Остается надеяться, что Кун скоро вернется. Не буду больше мешать вам работать, доктор. — Может быть, я мог бы попросить Джэхёна? — не сразу предлагает Доён. В воздухе повисает молчание. Это логичное решение, Кун все равно сделал бы то же самое, Доён просто решает эту проблему быстрее и не привлекая больше людей. Джонни, конечно же, понимает это — но почему взгляд, которым он смотрит на Доёна такой острый, словно разбитое стекло? — Я уверен, он дома, — говорит Доён, словно Джэхён вообще когда-нибудь покидает свой дом. — Я могу просто пойти и попросить его. Джонни поднимает одну бровь. — Вы уверены? В ваши обязанности не входит приносить цветы в дом. — Я не против, — быстро отвечает Доён, резко поднимаясь на ноги. Он пытается вернуть себе расположение Джонни и хватается за каждую подвернувшуюся возможность обеими руками. А еще его гложет извечная внутренняя борьба между желанием увидеть Джэхёна и нуждой в оправдании, чтобы появиться на его пороге. Они не виделись с того времени, как Доён вернулся из города — он даже не уверен, когда может прийти, а это явная возможность. — Сколько букетов вам нужно? Джони подносит палец к виску и кивает, мысленно подсчитывая. — Четыре. Три для шкафчиков и один в центр. Джэхён знает, какие я предпочитаю, — он словно снова задумывается. — Доён, вы точно уверены в этом? Я знаю, у вас сейчас много работы, вам совершенно не обязательно… — Я хочу, — говорит Доён; Джонни поджимает губы так, словно он сказал что-то неправильное. — Что ж, тогда конечно. Вы двое друзья, не так ли? — Джонни как будто оставляет фразу недосказанной, оставляя слова за сжатыми зубами. — О… — Доён старается, чтобы это звучало снисходительно. — Мы просто соседи. — Да, вы говорили это раньше, — отмечает Джонни. — Но… — он останавливается, словно чтобы подумать лучше, и кивает своим мыслям. — Моим гостям понравятся цветы. Кажется, что Джонни разговаривает уже не с Доёном — он смотрит в окно, мысленно планируя ужин. — Всегда стоит стараться ладить с соседями, я всегда говорил это. Не столь буквально, конечно, но будем довольствоваться тем, что имеем. Доёна всегда поражало то, как легко Джэхён разговаривает. Без стыда. Только его чувства — истинные и неприукрашенные. Это так непохоже на речь других людей в Роксвуде, которых приходиться чуть ли не умолять, чтобы получить самые простые детали. Джэхён всегда был честен с ним — Доён иногда задумывается, что ему не стоило бы верить буквально в каждое его слово, но он не может представить себе, что Джэхён когда-нибудь намеренно ему солжет —но Доён помнит, что могут быть и недосказанности. Если бы люди были розами, Джэхён был бы самой прекрасной из них, — Доён восхищается им с самой первой минуты. Невозможно не считать его чарующим, даже притягивающим. После их последнего разговора с Тэёном, он не может перестать думать: может быть, Джэхён был зачарован, чтобы быть таким, смотреть на все так, словно вокруг нет острых шипов и лоз. — Джонни нужны букеты? — непонимающе смотрит Джэхён. — Конечно, я могу сделать их, я просто не ожидал увидеть тебя здесь. Обычно Кун доставляет письмо. — Да, надеюсь, все в порядке, — говорит Доён. Он сжимает между пальцами ткань своей рубашки. — Он попросил четыре букета и сказал, что ты знаешь, какие он предпочитает. Джэхён входит в дом, зовя его за собой, и он следует — словно послушная собака. Он был здесь в последний раз всего несколько недель назад, но кажется, словно прошли годы. Он никогда не осознавал до конца, как темно в доме Джэхёна, как плотные шторы всегда закрыты и не пропускают ни капли солнечного света, как повсюду лежит пыль. И — Доён заметил это еще в самый первый раз, как зашел сюда, — все здесь так странно, так много всего просто странных вещей, и столько всего, что связано с самим Джэхёном, тоже странно. — Доён? — спрашивает Джэхён, улыбаясь и показывая ямочки на щеках. — Все в порядке? Ты выглядишь задумчивым. — Все хорошо, — отвечает он. Я просто чувствую себя как-то… не так с того момента, как вернулся из города. — Ох, Доён, мне так жаль. С твоим другом все было в порядке? — сочувственно качает головой Джэхён. — О! — произносит Доён, вспоминая, что все, что знает Джэхён — это то, что Тэён либо уже в могиле, либо близок к тому. — Он был в порядке, совершенно в порядке, он немного ввел меня в заблуждение, но… все хорошо, мы с ним решили все проблемы. — Я рад слышать, что Тэён в порядке, но все это звучит очень тягостно. — Правда, все уже в прошлом, не о чем волноваться. Я рад был увидеть его снова, — отвечает Доён. — Если хочешь, ты можешь зайти после обеда. Я могу разжечь камин. Ты можешь рассказать мне, что тебя беспокоит, — мягко говорит Джэхён. — Я практиковался в той мелодии, которую ты мне подарил. Я хотел бы, чтобы ты ее услышал. — О, я очень хотел бы услышать, как ты играешь, — Доён чувствует, как сердце начинает биться сильнее. — Это прекрасное произведение. Возможно, оно вернет тебе ощущение дома, здесь, в Роксвуде. Он такой проницательный, он такой невероятно проницательный. Все те его безобидные черты, которые так очаровывали Доёна раньше, сейчас предстают совершенно в другом свете, поддаются множеству мыслей, гнездившихся в его голове с того самого момента, как он сел на поезд. Джэхён бледный, это бесспорно, но его глаза совершенно точно нельзя описать как красные. Они золотые как мед, и, да, это не тот цвет, который часто можно увидеть — но для такого человека, как Доён, это едва ли доказательство. Это просто глупо, Доён понимает, но каждый раз, когда он смотрит на Джэхёна, он не может перестать вспоминать о Тэёне, как он откидывается на спинку стула, проводит пальцами сквозь свои каштановые волосы и пьяным от вина голосом говорит: “Имело бы смысл, если бы и Джэхён был вампиром, не так ли?” — Почему твой лучший друг — вампир? — спрашивает Доён, не успев остановить себя, и ответный взгляд Джэхёна почти что прожигает дыру в его разуме. — Юта. — Мне не стоит дружить с кем-то таким? — спустя недолгую паузу отвечает Джэхён. — Но ты же знаешь Роксвуд. — Я встретил его в городе, в этом нет ничего загадочного, Юта прекрасная личность. Мы дружим уже несколько лет, это не… — его голос дрожит. — Ты не говорил о нем несколько недель. Что-то случилось? Джонни снова спрашивал что-то про грачей? — Нет, ничего подобного. Глаза Джэхёна широко раскрываются. — Ты встретил его в городе? — Нет! — вскрикивает Доён: он даже не рассматривал такую возможность. — Джэхён, ничего такого. Я просто думал. Довольно странно, что ты так легко дружишь с вампиром. Они не слишком известны тем, что привязываются к людям. — Нет, — с нечитаемым выражением на лице произносит Джэхён. — Не слишком. Доён продолжает — но только потому, что он уже зашел настолько далеко и сомневается, что когда-нибудь еще найдет в себе силы спросить об этом. — Как… как вы познакомились? — Я рассказывал тебе, Доён, мы встретились много лет назад в церкви. Это правда, — он замолкает. — Ты знаешь, я никогда не солгал бы тебе. Доён смотрит ему в глаза и понимает — это разрешение. Джэхён дает ему разрешение спрашивать что угодно, все, что он захочет — и он скажет правду в ответ. — Доён, если ты хочешь что-то мне сказать, то, пожалуй, стоит сделать это сейчас, — произносит Джэхён. — Сейчас будет лучше. Пока все это не зашло слишком далеко. Доёну кажется, словно он может просто утонуть в его словах. — Ты… Слова застревают на языке — он не уверен, почему. Хотя… он знает, конечно, он знает. Потому что всегда есть вероятность, что ответом будет “да”. Если все слова Тэёна были бы просто бессмысленным пьяным бормотанием , Доён даже не задумывался бы об этом. Всегда было что-нибудь, что Тэён не знал о Джэхёне, мелкие детали, которые он не мог восстановить. Но если бы это все оказалось правдой, если бы Джэхён был тем, о ком они думали, это изменило бы все, наверное, Доён не мог бы больше быть рядом с ним, ему пришлось изменить бы все — и Джэхён, милый Джэхён с его золотыми глазами, который играл на пианино и посылал ему цветы каждую неделю, единственный луч света в этом темном, мрачном городе. Доён не готов его бросить. — Ты покажешь мне свой сад? — тяжело сглатывая ком в горле спрашивает Доён. — Ты обещал показать мне. — Конечно. Конечно, я покажу тебе, Доён, я очень хочу. Он не такой красивый, как летом, но все еще особенный для меня, — его лицо загорается, словно озаренное закатными лучами. Джэхён берет его за руку — его ладонь такая холодная, но она просто идеально ложится в ладонь Доёна. В доме его родителей никогда не было цветов. В этих тонких, покрытых пачкающей пальцы штукатуркой стенах не было места растениям — зная Гахён, можно сказать, что в их доме не выжил бы и простой цветок в горшке. И Доён был заворожен уже зеленью, окружавшей поместье Церазус, — но в сравнении с садом Джэхёна это кажется совершенно ничтожным: всего лишь кустики травы, выглядывающие из трещин в дорожке и огромный розовый сад, в который он только что вошел. Пожалуй, это не Эдем, но, о, это так близко. Цветы роз смотрят на него, как лица в толпе, ветви кустов вьются, переплетаются, стебли сливаются в одно. Все цвета приглушены мягким свечением закатного солнца, и Доён понимает теперь, почему Джонни, который так ненавидит даже дышать в одной комнате с Джэхёном, все равно просит у него цветы. Розы Джэхёна такие же, как и он сам — бесконечно прекрасные, словно созданные самими ангелами — и такие же опасные. Джэхён отпускает его руку и тянется к одному из кустов, мягко обхватывает стебель, проводит кончиками пальцев по шелковому кроваво-красному лепестку и срывает цветок, осторожно протягивая подарок Доёну. Его улыбка, кажется, соткана из заката — он словно совершенно безгрешен. И Доён выдыхает.

♞

13 лет назад

Джэхён стучит в дверь двадцать раз подряд и, когда его стук остается без ответа, с силой пинает дверь ногой, и старое дерево едва сгибается и крошится. Щепки падают на пол рядом со стеной, на которую он обессиленно опирается. Из глубины церкви раздается возня, тихие торопливые шаги по лестнице, и дверь перед ним открывается. Джэхён думает, что он никогда не был так счастлив видеть лицо Тэна, даже если сейчас оно искажено в ужасе. — Джэхён… — шокировано выдыхает он. Он стоит в дверном проеме, не двигаясь, не в силах сделать даже шаг. Его глаза так широко раскрыты, словно он пытается увидеть все самые мелкие детали ситуации. Дверь распахивается от ветра, и Тэн вытягивает руку, чтобы она не ударила Джэхёна по лицу. — Помоги, — произносит Джэхён. Он тяжело дышит, ища хоть какой-нибудь знак в алых глазах Тэна. — Тэн, ты должен мне помочь. Тэн смотрит на него непонимающим взглядом. — Что произошло? — он словно обдумывает свой вопрос и затягивает Джэхёна внутрь — и сразу же убирает руки, слыша, как Джэхён издает полный боли крик. — Прости, прости, прости! “Прости” совершенно не помогает той адской боли, которая пронзает всю руку Джэхёна. Он падает на одну из скамей, тяжело дыша. Вдох и выдох — в этом нет никакой нужды, это просто привычка, которая успокаивает, заставляет не думать глубоких ранах, сетью рассекающих его левую руку. Она неподвижно висит, и он даже не пытается переместить ее в более удобное положение, не готовый снова испытать эту боль. — Я зажгу свечи, — произносит Тэн. Джэхён сразу понимает, зачем: Тэн тянет время, дает себе драгоценную возможность осознать ситуацию: его самый близкий друг сидит перед ним раненый и испытывающий невероятную боль; позволяет себе решить, что делать дальше. И Джэхён благодарен за эту задержку: ему нужно время, чтобы сконцентрироваться и избавиться от пугающих образов в голове: черные бурлящие океаны, блеск серебряных клинков в лунном свете, и напомнить себе, что, даже если может казаться, что это не так, — теперь он в безопасности. В безопасности. К тому времени, как Тэн решает, что церковь достаточно освещена, горит уже пятнадцать свечей — и каждая из них бесполезна. Оба они могут видеть в темноте. Тэн опускается перед Джэхёном; в его глазах — только сочувствие. — О, Джэхён… что случилось с тобой? — он осторожно тянется вверх и приподнимает рукой подбородок Джэхёна — такой знакомый им обоим жест, прелюдия ко всем сотням поцелуев, которые они делили. Тэн старается не отшатнуться при виде смеси крови и пота, покрывающей лицо Джэхёна. Джэхёна захлестывает смущение. Он не хочет рассказывать, не хочет показаться слабым, даже сейчас — когда совершенно не время беспокоиться о своем достоинстве, когда он буквально может почувствовать, в каких местах кости его руки раздроблены в мелкие кусочки. Тэн мягко проводит рукой ниже, ведет по его шее, гладит волосы на затылке. — Тэн, больно. — Похоже на то, — отвечает Тэн. Он убирает руку. В такое время в церкви тишина — все ушли до рассвета, наслаждаются свободой и полной луной в небе. — Джэхён, расскажи мне, что случилось. — Он… он просто… — Джэхён прерывается. — Лукас? — тихо спрашивает Тэн, и ответного молчания ему достаточно, чтобы получить подтверждение. Он обтирает руки о ткань штанов и громко сглатывает. — Что он сделал? Насколько все плохо? Джэхён опускает взгляд на свою рубашку, покрытую жуткими красными пятнами. — Моя рука. Тэн не врач, Джэхён это знает, у Тэна и не получается сочувствовать всей ситуации. Видно, как он пытается скрыть отвращение на лице каждый раз, когда его взгляд падает на пальцы Джэхёна; его колени дрожат — его дискомфорт проявляется буквально физически. Но он пытается — стоит отдать ему должное. Это действительно отвратительная картина — его бледные пальцы, покрытые глубокими кровавыми ранами. — Можно..? — кивает Тэн. Обычно они раздевают друг друга совсем не так — беспорядочно касаясь руками везде, где могут достать, срывают пуговицы рубашек в слепом желании, когда губы Джэхёна на шее Тэна, когда ткань — это лишь ненужная преграда между их телами, когда снимать одежду медленно — это пустая трата времени, которое можно потратить на прикосновения, поцелуи. Сейчас Тэн гораздо аккуратнее — осторожно расстегивает пуговицы его рубашки, развязывает все узлы. Джэхён даже не пробует двигаться — просто сдерживает крики, которые грозят вырваться каждый раз, когда ткань касается его кожи. — Это же твоя, да? — голос Тэна эхом разносится в пустой комнате. Джэхён смотрит на свою обнаженную грудь, покрытую красным, словно ужасная картина закатного неба. — Да. Вся. Тэн старается снять рукав, не касаясь кожи, но сдается и просто разрывает ткань, которая поддается его рукам, словно бумага. Он отбрасывает рубашку на пол, и едва сдерживает вскрик, когда его взгляд поднимается до плеча Джэхёна. — Джэхён… — шепчет он, не в силах оторвать взгляд. — Тебе так больно… Это не боль — агония. Это, на самом деле, странно — то, как Джэхёну удается сдерживать ее где-то на задворках разума. Иногда она вырывается, но ему удается загнать ее обратно — он хорош в этом, это же у него здесь хороший самоконтроль, так? Именно благодаря этому он тут оказался. Но потом Тэн говорит это, и дамбу словно прорывает, и Джэхён чувствует, как пытается подавить еще один крик. Все, каждая его частичка заполнена такой невероятной болью, проникающей, кажется в самую глубину его тела, что, кажется, что эта боль — все, что он когда-либо чувствовал. Тэн передвигается в более удобную позицию и откашливается. — Твое плечо… — Забудь о плече, — рычит Джэхён. — Джэхён, он… — Я знаю, что он сделал. Но каждая кость в моих пальцах раздроблена. Я не могу пошевелить запястьем. Приоритеты, Тэн. — Приоритеты, — кивая, повторяет Тэн и протягивает ему оголенное запястье. — Давай. Джэхёну больше не нужно — он берет запястье правой рукой, мягко гладит — и разрывает бледную кожу, его клыки оголяются, и он вонзает их в вены и в ту же секунду, как он чувствует вкус тэновой крови, он с облегчением выдыхает. Он замирает и поднимает взгляд, позволяя крови распространиться по всему телу. На лице Тэна возникает чистое отвращение, когда он смотрит на свое разорванное запястье — все это гораздо неаккуратнее, чем то, что они делали раньше, но Джэхён даже не думает беспокоиться. Тэн наверняка переживет такую мелочь. Он подносит запястье обратно к губам и даже не пытается быть осторожнее — просто вонзает клыки и продолжает пить. У крови Тэна каждый раз другой вкус — но этого и следовало ожидать, технически, это даже не его кровь. Эта кровь того, от кого Тэн питался в последний раз — а он пил как кровь проституток и опиумных наркоманов, так и кровь монахинь и министров. В этот раз — Джэхён ясно помнит, как выходил с Ютой, Тэном и другими, и Тэн напал на какую-то бедную женщину и иссушил ее. Сейчас это неважно — вкус крови на его губах такой невероятно насыщенный, и это все, что имеет значение. Все его мысли превращаются в неразборчивый шум, заглушающий эту агонию. Джэхён иссушил бы его, если бы мог. — Я ни разу не видел кого-то настолько… сломанным, Джэхён, — произносит Тэн. — Как ты выбрался оттуда живым? Джэхёну кажется, что это не стоит ответа. Каждую секунду, что он пьет, он чувствует, как его кости срастаются, рука заживает. Все связки и мускулы восстанавливаются, и он с трепетом пробует шевелить пальцами, наслаждаясь ощущением движения. Облегчение, такое сладкое облегчение. Тэн всегда был просто восхитителен. — Что ты сделал с телом Лукаса? — спрашивает Тэн. — Нам нужно быть осторожными и не оставлять его просто так. Я не хочу, чтобы кто-то нашел его. Джэхён чувствует, как волосы на затылке поднимаются. Он садится удобнее, притягивает запястье Тэна ближе, вонзает клыки глубже. То, что происходит сейчас, так невероятно интимно, и вся боль, заполнявшая его тело, затухает. Тэн заметно отстраняется. — Джэхён? — повторяет Тэн. — Джэхён, что ты сделал с телом? Ты ведь убил его, да? И в этот раз он забирает запястье, отрывая Джэхёна от его занятия. Через затуманившую разум жажду Джэхён едва сдерживает желание встать на ноги и разорвать Тэна на кусочки. Он делает вдох и выдох, облизывает губы, приводя себя в порядок. Он не хочет сделать Тэну больно, конечно нет, но, кажется, Тэн не понимает, в какой он агонии, слишком заинтересованный своими вопросами. — Давай поговорим. Давай просто поговорим, и ты сможешь продолжить. Нет смысла иссушать меня сейчас, — словно бы предлагает ему Тэн. Он знает — Джэхёну сейчас совершенно нечего терять, и он может поддаться чудовищным инстинктам и разорвать Тэна на кусочки — но никогда этого не сделает, особенно сейчас, когда осознает, что у него нет в мире человека важнее. — Ладно, — соглашается Джэхён. Боль возвращается, и он снова запирает ее глубоко в подсознании. — Хорошо. Тогда, я верно предполагаю, что это связано с… — Да, — отвечает Джэхён. Тэн хмурится. — Я не стану озвучивать своих мыслей — но будь уверен, они есть и их много, — он замолкает, чтобы с презрением взглянуть на свое запястье, на текущую кровь, разорванную плоть и оголенную кость, и широко проводит языком по ране. Рваные ткани начинают соединяться. — Ты мог бы быть и поаккуратнее, — он поворачивается обратно к Джэхёну. — Итак, Лукас. — Что насчет него? — Где он? — спрашивает Тэн. В его глазах блестит что-то, Джэхёну незнакомое. Где-то под грудной клеткой Джэхёна есть воображаемый бокал, который он заполняет каждой надеждой, мечтой и видением о будущем, связанными с Тэном — и он начинает трескаться. — Тэн, ты не можешь делать это сейчас. Мне больно, мое плечо... — Где он? Бокал раскалывается на кусочки. — Он не мертв, — Джэхён старается сохранить голос ровным, хотя все его тело дрожит. Тэн смотрит на него с изумлением. — Что значит, он не мертв? — Я не смог, он сломал каждую кость в моей руке, как я должен был… Огонь свечей начинает дрожать. — Он все еще где-то там? — в глазах Тэна отчетливо читается страх. В церкви никого кроме них, и каждый звук отчетливо разносится в пустоте. Он подскакивает на ноги, отшатываясь от Джэхёна, как от прокаженного. — Он просто… на свободе? — Нет, то есть… да, — отвечает Джэхён, поднимаясь на слабые ноги. — Он сейчас занят, но все в порядке, он не знает, куда я пошел... — Он вернется за тобой, да? — произносит Тэн, и осуждение в его голосе ранит куда больше, чем Джэхён мог себе представить. Он видит, куда все идет, он видит их ближайшее будущее — и оно такое же холодное, как и стены этой церкви. Физическая боль проходит, но это? Это? Это будет ранить его вечность, думает Джэхен. Целую вечность. — Он вернется и убьет тебя. Он оставит тебя на этом полу сломанным и истекающим кровью, я это знаю, ты это знаешь, он не оставит это просто так, и ты... это твоя вина. Ты выбрал сделать это, ты знал, что Лукас придет за тобой, и все равно сделал, и теперь ты здесь? Просишь меня о помощи? — Тэн… — Ты сам себя обрек. — Тэн. — Что я должен сделать, Джэхён? В их доме на этот вопрос никогда не удавалось найти ответа — но теперь Джэхён все меньше чувствует себя как дома, церковь становится именно тем, чем она была раньше. Все это долгое время были только он и Тэн. Другие приходили и уходили, исчезали в ночи и иногда возвращались, а иногда — нет, и оба они знали, что могут рассчитывать только друг на друга. Конечно, есть еще и Юта, но Тэн — всегда на первом месте. Они переплели свои жизни, построили свой ковен и всегда были рядом, он не может просто так все это отпустить — но он смотрит в полные страха глаза Тэна и понимает — это конец всего. — Тэн, прошу, ты знаешь, что я не мог поступить иначе, он был на коленях, он умолял меня… — шепчет Джэхён — и он бесчисленные годы не чувствовал изменений в температуре, но сейчас — сейчас он вдруг чувствует холод. Тэн выпрямляется. — Ты не можешь здесь находиться, Джэхён, — он качает головой и повторяет это снова. — Тэн, — его голос звучит непривычно, он тонкий и высокий, слова словно выдавлены из него. Он пытается приблизиться, едва передвигаясь на своих дрожащих ногах. — Каждую секунду, что ты здесь, ты подвергаешь всех опасности: меня, Юту, всех. Джэхён, ты не можешь просить меня о помощи. Лукас жесток и безжалостен, ты знаешь это, он уже раздробил каждую кость в твоей руке — я не могу позволить ему сделать то же с остальными, — Тэн начинает ходить между скамей. — Мне жаль, Джэхён. Тебе нужно уйти. — Тэн, но куда мне идти? — шепчет Джэхён. — Я не знаю, Джэхён, но тебе нельзя находиться здесь, — он смотрит на него всего пару мгновений, но это время кажется бесконечным — и открывает двери церкви. — Куда мне идти? — обреченно повторяет Джэхён. В ответ ему раздается лишь тишина.

♞

Нежная мелодия разносится в воздухе — что-то легкое и изысканное, как снежинки, падающие на крыши. В ней нет четкой структуры — скорее это музыка, которая играет просто чтобы заполнить тишину, и Доён останавливается снаружи на несколько мгновений, наслаждаясь ей, позволяя мелодии окутать себя. — Доён, как хорошо, что ты пришел! — радостно говори Джэхён, когда он наконец входит внутрь дома. Его улыбка такая яркая, что могла бы заставить звезды завидовать. Он прекращает играть. — Хочешь чего нибудь выпить? Чаю? Доён качает головой. — Не стоит. Правда, все в порядке. Он не в порядке. В животе все не пропадает непонятное тревожное чувство, и он садится на диван, пытаясь унять беспокойство. В этой комнате он чувствует себя неуютно — она больше всех остальных, с пианино в центре — оно привлекает внимание почти так же сильно как и сам пианист. Доён отдал букеты Джонни и выскользнул из дома, попросив Куна оставить ворота открытыми. Он доказал себе — все глупые мысли о вампирах оказались неправдой, и больше нет смысла поддаваться им. И несмотря на это, он все равно чувствует, как под воротником собирается пот. За последние недели он приходил к Джэхёну только для их занятий физиотерапией — и никогда для таких личных встреч, наедине, где Джэхён будет играть на пианино весь вечер. Сердце начинает биться быстрее от одного только взгляда на его бледную фигуру рядом с темным деревом пианино. Его тонкие пальцы перелистывают с такой любовью переписанные Гахён нотные листы. — Это сложное произведение, я все еще практикую его, — произносит Джэхён — его голос выдает, как он нервничает. — Я прошу прощения, если это не будет идеально. — Будет, я уверен, — автоматически отвечает Доён. Он садится прямо, словно это поможет ему расслышать лучше. Джэхён коротко улыбается ему — и на его лице появляется совершенно сосредоточенное выражение. Он поднимает правую руку и нажимает первые ноты, и тихий звук разносится по комнате. Сначала нетвердо, но затем увереннее касается клавиш левой рукой, выдыхает — и начинает играть. Что-то незнакомое и едва пахнущее розами теплится в груди Доёна — ему кажется, он больше не может дышать. Нежная мелодия начинает нарастать, звук становится то громче, то тише, и Доёну так хочется закрыть глаза и пропустить музыку через себя, — но это будет значить, что он больше не сможет видеть Джэхёна, как он играет, склонившись над клавишами и иногда прикрывая глаза. Он настоящий мастер. Он играет так, словно не прилагает никаких усилий, так, словно это все, что ему нужно, все, что он хочет делать в своей жизни — и это завораживающая картина. Каждая нота поддается ему, каждая клавиша — словно продолжение его собственных рук. Мелодия течет из-под его пальцев, каждая секунда плавно переходит в другую — без единой запинки. La Damoiselle élue — это история о девушке из Рая, тоскующей по своему возлюбленному, который остался жить на земле. Доён не может перестать думать, был ли ее возлюбленный таким же прекрасным, как Джэхён; он покинул бы Рай ради него без единого сомнения, спустился бы с золотых ступеней, не оборачиваясь — настоящий рай он находит в медовых глазах Джэхёна. Джэхён бросает на него короткий нервный взгляд, словно чтобы убедиться, что Доён еще здесь, что он еще слушает, и улыбка появляется на его губах — и он пропускает первую и единственную ноту и улыбка становится смущенной, но он продолжает играть, не нарушая течения мелодии. В следующий раз, когда Доён увидит Тэиля, он выскажет ему миллион благодарностей. Тэиль был прав, он как-то выбрал настолько подходящее этому скромному, но такому чарующему человеку произведение, что-то, что звучало как тысяча разных симфоний, что звучало, как сам Джэхён. Доён откидывается на спинку дивана, расслабляется на мягких подушках и полностью отдается музыке — тревога испаряется, и он начинает дышать в такт мелодии. И если с его губ слетает удовлетворенный выдох — это совершенно незначительно. В конце концов, это прекрасный вечер. Если бы ему было до этого дело, и он взглянул бы в окно — то увидел бы, как в небе сияет луна, освещая все вокруг мягким серебряным светом. Но все его внимание было приковано к Джэхёну — и все внимание Джэхёна было обращено к нему. Он старается заставить свое сердце биться медленнее — Джэхён такой невероятно прекрасный, и Доёну кажется, что он не заслуживает видеть его таким — в его собственном доме, свободным и играющим только для Доёна. И теперь он смотрит на него, не отрывая глаз. Джэхён продолжает играть, но мелодия становится чем-то далеким, неразборчивым, неважным в этот момент. Его глаза завораживают — золотые, как солнечный свет проходящий через бокал виски, оттенка осенних листьев, цвета всего на свете — и непохожего ни на что одновременно, потому что Джэхён занял этот оттенок, сделал его полностью своим, и ничто не может даже приблизиться к нему, не оставшись лишь жалкой подобием. А потом — Джэхён тоже поворачивается к нему. — Ты не знаешь эту мелодию, да? — спрашивает он, тихо смеясь. — Не могу сказать, что она мне знакома, — едва дыша, отвечает Доён. — Знаю, — говорит Джэхён. — Я не смотрел в ноты уже пару минут, и ты даже не заметил. Доён краснеет. — О. О… Но… что ты играл? Улыбка, появляющаяся на губах Джэхёна, ярче чем сама луна. — Не знаю. Я нажимал случайные ноты все то время, что ты смотрел на меня. — Мне стоит перестать? — произносит Доён. Воздух такой тонкий — ему становится трудно дышать. — Прошу, не прекращай никогда, — тихо говорит Джэхён. Он замолкает, ища слова, заполняя паузу звуками музыки. — Я не так часто позволяю себе что-то такое… почти никогда. Я не могу, просто не могу. Но иногда, когда я с тобой… Джэхён все еще не перестает играть. — Когда я с тобой, мне кажется, словно я могу хотеть чего-то. Я и забыл, каково это. — Чего-то? —повторяет Доён. Как ему дышать, когда воздуха словно все меньше и меньше, а слова Джэхёна давят на него все сильнее? Они словно якорь, тянущий Доёна из Рая на землю. — Кого-то… — тихо исправляется Джэхён, и стыдливо опускает голову вниз, словно сказал что-то непростительное — и позволяет этому признанию повиснуть между ними, продолжая тихо играть. — Ты снова играешь двумя руками, — осторожно говорит Доён. В его сердце начинает играть его собственная мелодия. — Это сложно — но я могу это делать. Я никогда не думал, что снова смогу играть вот так, только не с моей рукой, но… — его речь прерывается. — Я могу. Теперь я могу, мне становится лучше. — Джэхён, — дрожащим голосом произносит Доён. — Мне было бы гораздо лучше видно тебя, если бы ты был ближе. Последняя нота отражается от темно-бордовых стен и звучит все то время, что Джэхён тратит на то, чтобы встать из-за пианино и опуститься на колени перед Доёном — словно обращаясь к Богу. Та же рука, которая секунды назад касалась клавиш пианино, теперь поднимается к щеке Доёна, мягко обнимая, и он прикрывает глаза. Они настолько близко, что он может почувствовать дыхание Джэхёна — но он не придвигается ни на дюйм ближе. — Джэхён? — выдыхает Доён. Он ждет, и понимает — он мог бы ждать так целую сотню лет. — Я не могу прекратить думать о том, как сильно я хочу тебя. Я не должен этого делать. — Пожалуйста… — дрожащим голосом просит Доён — Джэхён так близко, так невероятно близко, и все, чего ему хочется — касаться. — Я не заслуживаю этого, — произносит Джэхён и сокращает расстояние между их губами. Его поцелуй так похож на все мелодии, которые он играл, искренний и нежный, мягкий и чувственный — и Доён чувствует, словно и сам он превращается в симфонию, издавая тихие мелодии сдержанных стонов в губы Джэхёна. Кажется, что невозможно целовать так, как он целует, невозможно так осторожно и нежно касаться. Именно так Джэхён и целуется — нежно. Его губы накрывают губы Доёна, его рука невесомо держит его под подбородком, едва склоняя к себе — и все это так мягко, что становится почти невыносимо. На мгновение Джэхён отстраняется от него и опускает взгляд на свои колени, покрытые пылью с пола. Он поднимает глаза на Доёна — и на его лице написано явное сожаление и стыд — но потом он понимает: Доён смотрит на него в ответ. — Еще, — тихо, бесстыдно молит Доён. — Поцелуй меня снова. Джэхён отвечает надломанным смешком. — Ты уверен? Это такой глупый вопрос. Уверен ли он? Доён чувствует это желание глубоко внутри с той самой секунды, как увидел Джэхёна в окружении всех тех букетов роз, и оно росло, росло, пока не поглотило его полностью, до самого этого момента, и все, о чем он может сейчас думать: поцеловать Джэхёна снова, позволить ему, провести так целую ночь, потому что, о… Джэхён так невероятно хорошо целуется. И Доён чувствует, как сгорает изнутри. — Прошу, — говорит он и склоняется ближе, соединяет их губы снова. Джэхён колеблется — его губы плотно сжаты, не оставляя никакой возможности углубить поцелуй — но это не имеет значения, достаточно лишь касания, достаточно пальцев Доёна, перебирающих каштановые волосы на его затылке. Он стоит на коленях между ног Доёна и интимность их позы заставляет клубок возбуждения внутри него закручиваться только сильнее. — Поцелуй меня, — шепчет Доён в его закрытые губы, умоляя впустить себя внутрь, дать почувствовать, каково это, почувствовать жар джэхёновых губ. — Я не должен, не должен… — бормочет Джэхён — но вопреки своим словам мягко обнимает Доёна за шею, притягивает ближе, тянется вверх, к его губам. — Почему? — спрашивает Доён и едва отдаляется только для того, чтобы непонимающе взглянуть на него. Почему он не должен? Может быть, у Доёна никогда больше не будет такого шанса, может быть Джэхён поймет, что он слишком талантлив, слишком необычен для этого города, и он исчезнет, покинет его — Доён не хочет этого, не хочет позволить ему уйти, только не почувствовав его губы на своих еще раз, не поцеловав его снова. — Я не остановлюсь, — говорит Джэхён, снова глядя на него, словно стараясь запомнить все самые мельчайшие детали его лица. Его пальцы мягко оглаживают нежную кожу под челюстью Доёна, и ему так хочется сделать то же самое, коснуться точно там же — но он не знает, можно ли, позволено ли ему касаться — Джэхён слишком прекрасен. — Я не могу думать ни о чем другом: что, если я не смогу остановиться? И может быть это только лишь экстаз, но у Доёна просто нет ни терпения, ни слов больше — он склоняет голову вперед, опирается лбом о лоб Джэхёна и хрипло шепчет: — Джэхён. Пожалуйста. И Джэхёну, кроме этих слов, ничего не нужно — он целует его, но теперь он не касается так, словно Доён создан из хрупкого стекла. В этом поцелуе больше нет ничего нежного: Джэхён раскрывает его губы языком, и это именно то, чего так хотелось Доёну, тот самый жар, которого он жаждал с самого первого касания. Его поцелуй кажется словно острым, мрачным, как минорные ноты — всепоглощающим. Он касается Доёна так, будто играет на пианино, будто оставляя горящие отпечатки нот на его коже. Все, что может слышать Доён — звуки их поцелуев, тихие выдохи, то, как соприкасаются их губы. Может быть, с губ Доёна срывается стон, может быть — тихий выдох, и, наверное, Джэхён его слышит — он вдруг поднимается с колен и наклоняется над ним, забирая весь контроль в свои руки, прижимая его ближе. Он целует все глубже, все сильнее, больше не сдерживая себя, отдавая всего себя в волю Доёна, и Доён хочет остаться в этом моменте навсегда. И вдруг — Джэхён смыкает зубы на его губах. Его глаза испуганно раскрываются, он делает шаг назад, десять шагов, отходит к самой двери в комнату. Он прикрывает рот ладонью — на его лице ясно читается ужас. Доён недоуменно смотрит на него. Почему его губы такие влажные — неправильно-влажные? Доён подносит руку и касается кончиками пальцев нижней губы — и чувствует две крошечные ранки. С его пальцев стекают капли крови.