Castling

— Я никогда не хотел сделать тебе больно, — голос Джэхёна звучит приглушенно из-за того, как он прикрывает рот руками. В нем нет той привычной уверенности и силы — словно это и не он вовсе. — Доён, я… — Мне не больно, — не задумываясь отвечает Доён. Капли крови, стекающие по его подбородку, ничего не значат, влага на его пальцах скоро высохнет, слабая колющая боль на губах пройдет через мгновения. Но воспоминания — они останутся высечены в его памяти, словно в камне. Доёну всегда казалось, что Джэхён похож на статую — и дело не только в его красоте. Он снова сделал это — остановился и замер, будто бы время вокруг него перестало существовать. В его глазах застыло выражение чистого ужаса, и они становились все темнее и темнее, как старинное золото. Доён делает шаг вперед — Джэхён отходит назад, тяжело выдыхая. Они словно планеты, орбитам которых никогда не суждено пересечься. — Я думаю, тебе не стоит подходить ближе, — произносит Джэхён железным голосом. — Я думаю, тебе вообще не стоит быть здесь. — Джэхён, тебе не нужно прятаться от меня. Доён знал. Он все уже знал. Без подробностей, конечно нет, было бы просто невозможно до конца понять, кем или чем был Джэхён, но Доён знал, что все, что он так старался обходить, стало реальностью. Теперь все должно было измениться — правда прямо перед ними, ярко-красными каплями стекает на пол. Доён игнорировал свою интуицию, не замечал сомнения, так часто всплывавшие в мыслях, — потому что все должно было бы измениться, а он не может этого позволить, только не сейчас, когда он все еще помнит, как чувствовались губы Джэхёна на его губах. — Доён, ты, не понимаешь. — Чего здесь непонятного, Джэхён, ты все еще… — Мне жаль, что я сделал тебе больно, — голос Джэхёна прорезает воздух. — Мне так жаль. Воздух между ними становится плотным. Наверное, он должен быть напуган. Наверное, по его коже должен искорками пробегать холодный липкий страх. Но ничего не происходит. Он чувствует только собственное сердцебиение. Колеблясь, он подходит ближе. — Джэхён… — Доён… Их слова остаются невысказанными — раздается громкий стук. Они одновременно поворачивают головы в сторону источника звука. Джэхён с ужасом смотрит на Доёна. Его страх совершенно понятен — единственный человек, который мог бы прийти к нему, прямо сейчас смотрит на него точно с таким же непониманием. Звук идет от главной двери, и Доён неуверенно смотрит, прежде чем спросить. — Я открою? — произносит он, держа руку на дверной ручке. Джэхён наконец опускает руку, словно бы открывая занавес, и на секунду Доён не понимает, что он пытается скрыть. На его идеальных губах, которые всего несколько минут назад он целовал, нет ни капли крови. И потом — его палец касается губ, и на секунду между ними мелькает белое и острое. Выражение на лице Джэхёна спадает в то же мгновение. — Доён, — тяжело произносит Джэхён. — Не мог бы ты открыть дверь? Мне жаль просить, но я не могу сам. Я не в том состоянии. Стук становится чаще. — Конечно, — отвечает Доён. Это клыки. Именно они виднелись между его губ, именно их он сейчас прячет. Это клыки — и Доён видел их, видел их острый изгиб. Он не может перестать думать о том, каково было бы чувствовать их на своих губах. Когда он раскрывает дверь, в комнату врывается холодный ночной воздух; низко в небе сияет луна. — Доктор, — торопливо произносит Суа. — Я надеялась, что вы будете здесь. — Суа, — произносит Доён, непонимающе моргая. Ее волосы туго завязаны в пучок сзади, а глаза широко раскрыты. Он даже представить себе не может, который сейчас час — он потерялся во времени, слушая мелодии пианино большую часть вечера, но сейчас точно должно быть слишком поздно, чтобы Суа все еще работала. — Кое-что случилось, — говорит она. — Мистер Хван. Он упал с лестницы. Все это кажется слишком странным совпадением, и внутри Доёна все замирает при мысли о возможной ловушке. Он не знает всего, но знает достаточно — и если придется предстать перед гневом Джонни, он прежде всего будет защищать Джэхёна. Чтобы соединить в голове все точки, ему требуется несколько мгновений. Конечно же, мистер Хван, директор школы, он сейчас на ужине у Джонни, и он упал с лестницы, и ему требуется медицинская помощь — и Доён именно тот человек, который может ее оказать. Это буквально его работа. — Простите, что прерываю вас, — извиняется Суа; Доён старается не покраснеть. — Но, пожалуйста, вы срочно нужны там. — Конечно, — кивает он. — Конечно, — он поворачивается к лестнице. Он не ожидает, что Джэхён спустится к нему — он и не делает этого. Доён не прощается, не желая еще сильнее смущать себя перед Суа. Она ведет его к дому; ее кулаки сжаты так сильно, что это должно быть даже больно. Ее руки всегда такие: огрубевшие, мозолистые, ногти сломанные и погнутые. — Травмы серьезные? — спрашивает Доён, когда они проходят через ворота. — Не думаю — отвечает она. — Но мистер Со ясно дал понять, что я могу не возвращаться, если не найду вас. Доён неприязненно поднимает бровь. — Как ты поняла, что я здесь? Суа на секунду оглядывается назад; луна отражается в ее темно-синих глазах. — Этот дом был первым местом, о котором я подумала. И выбор оказался правильным, не так ли? Так и есть. Доён даже не пытается отрицать и просто идет вперед, обдумывая весь путь к своему кабинету за аптечкой для первой помощи. Он выныривает из своих мыслей только тогда, когда Суа останавливается прямо у дверей поместья и поворачивается к нему. — Что-то не так? — спрашивает он. Ее лицо освещено желтым светом огней поместья. Она выглядит уставшей, гораздо сильнее, чем обычно — словно весь мир лежит на ее плечах. — Мне жаль, что я прервала вас, доктор, — говорит она, доставая из кармана фартука носовой платок с цветочным орнаментом, и протягивает ему, прежде чем открыть дверь. — Думаю, вы хотели бы воспользоваться этим, перед тем, как войти. У вас на губах кровь.

♜

— Сычён, — неожиданно нарушает тишину Доён. — Как долго человек может прожить без пищи? Сычён поднимает взгляд от абхазско-английского словаря перед собой и поднимает идеально изогнутую бровь. Он не позволяет себе тяжело вздохнуть, сдерживая воздух на выдохе. — Это странный вопрос, доктор. — Вы изучали анатомию в университете, так? На мгновение на его лице промелькивает раздражение. — Конечно. Общего значения не существует, но считается, что смерть наступает в случае, когда человек теряет около тридцати процентов своего веса. Доён кивает. Это он помнил. Карты пациентов лежат перед ним забытой стопкой незаконченной работы — но ему не удается вспомнить, чем он занимался последние несколько часов. На ребре его ладони остались темные следы чернил, но прошла уже половина дня, а он едва заполнил десять штук. — Что насчет воды? Сычён уже со вздохом опускает словарь, словно оставляя надежду продолжить заниматься. — Несколько дней. Максимум неделю, но это практически за рамками человеческих возможностей. — Да, — говорит Доён. — Я тоже так думал — его взгляд падает на один файл, который он продолжал убирать под остальные. Заполнить его заняло бы всего пару минут. Никаких рецептов лекарств, никаких планов диет. Только еженедельные сессии физиотерапии. — Это, должно быть, больно. — Голодание? — переспрашивает Сычён. — Да, я думаю, это широко известный факт. — Я представляю, — произносит Доён. В горле разгорается фантомная боль. Сычён опускает худые пальцы на стол перед собой. — Должно быть, это невыносимо, когда еще живое тело начинает разлагаться. Глубоко внутри Доёна что-то сжимается. — К чему такие вопросы, доктор? — невинно моргая, спрашивает Сычён. — Не задумываетесь ли вы о том, чтобы сесть на диету? — Нет, вовсе нет, ничего подобного… — он обрывается. — Нет, — он не может найти слов, чтобы даже начать объяснять ход своих мыслей, не может найти обоснования той симпатии, которая теплится в его груди. Сычён не поймет. Никто во всем Роксвуде не поймет. Доён думает о Юте, бледном и тусклом. О том, как его глаза засияли лунным светом, лишь только он попробовал первые капли его крови. Как он был благодарен, как он выглядел так, словно был готов упасть на колени и облизывать доёновы ботинки, стоит тому лишь слово сказать. Как невероятно голоден он был, как он превратил бокал в осколки, лишь бы только допить последнее. — Вы опрокинули чернила, — тихо замечает Сычён. Доён тихо выругивается, глядя на черные пятна на бумаге и на кончиках пальцев. Попытки стереть их лишь приводят к тому, что ладони тоже покрываются черным цветом. Чернила разливаются по листам, словно раскрытые грачиные крылья. — Сегодня вы рассеяны, — тон Сычёна точно передает то, как мало его все это волнует. — Я в порядке, — пожалуй, даже слишком строго отвечает Доён. Он собирает бумаги в аккуратную стопку и складывает в углу стола, оставляя и ручку, и чернильницу, не в силах смотреть на них больше. — Как себя чувствует мистер Хван? Мать сказала, что с ним что-то случилось вчера вечером, — спрашивает Сычён. Доён уже привык к тому, как быстро расходятся слухи по Роксвуду — но легче переносить их это не помогает. — Он потянул запястье, — кажется, это звучит куда снисходительнее, чем он рассчитывал. Против мистера Хвана у него было совершенно ничего личного — но эта проблема не стоила того, чтобы заставлять его возвращаться домой раньше. — Слишком много выпил и упал по пути в уборную. Уверен, он быстро восстановится. Он опускает взгляд на собственное запястье — идеальное сочетание восьми костей, единый сустав, соединяющий их. Вены переплетаются, соединяются, образуя сияющую синим сетку под его кожей. Доён двигает кистью, завороженный тем, как сосуды переливаются под кожей, и поднимает глаза на Сычёна — на душе и в мыслях тяжело. — Простите, что беспокою. У меня остался всего один вопрос. Что насчет потери крови? Напомните, сколько крови может потерять человек?

♜

Доён стучится в дверь — и на этот раз он ждет разрешения войти. Он никогда раньше не осознавал, что это было его привилегией. Доён знает: Джэхён понимает, что он стоит снаружи и ждет, пока его пустят, но колеблется, прежде чем открыть дверь, будто бы давая Доёну еще одну возможность передумать и убежать. Вина на лице Джэхёна сияет ярче, чем сияет золотая грачиная голова на двери. Он делает шаг вглубь дома, и пускает Доёна внутрь. — Я не думал, что смогу увидеть тебя снова, — говорит он и тихо, пусто смеется. — Конечно, ты увидел бы меня снова, — отвечает Доён, ставя свои вещи на пол гостиной. — У нас запланированы сессии. — Что? — Джэхён непонимающе моргает. — Сессии физиотерапии. Ты достиг большого прогресса, нам стоит продолжать заниматься, — он расстегивает чемоданчик и достает файл Джэхёна. Ему все таки удалось заполнить его — в свете свечи в своей спальне. На последней странице нет ни единого слова, кроме короткого: “Он может играть обеими руками”. Он бросает короткий взгляд на руки Джэхёна, напряженные в тревоге. В голове всплывают картины того, как он склонялся над пианино, сосредоточенный на игре, — и воспоминания о том, как эти самые руки обнимали его лицо, когда Джэхён целовал его. — Ты не обязан быть здесь, Доён. Ты можешь уйти, ты не должен больше видеть меня, если ты не хочешь. Ты не должен приходить сюда только потому что того требует твоя профессия. Это несправедливо, думается Доёну. Несправедливо, что кто-то такой, как Джэхён, живет вот так. Так, словно каждая ниточка привязанности, ведущая к нему, должна быть немедленно разорвана, словно все, чего он заслуживает — одиночество и беззащитность. — Ты знаешь, — голос Джэхёна словно удар чем-то тяжелым, обернутым в мягкий шелк. — Я видел твой взгляд. Ты все знаешь. — Да, — произносит Доён. Он знает. — Тогда почему ты еще здесь? — Твоя запись на сессию физиотерапии, — повторяет Доён. — Я уже сказал раньше: я хочу помочь тебе. Мое решение не изменилось. — Доён… Доён выдыхает. — Джэхён, если ты позволишь мне, я хотел бы взглянуть на твое плечо. Он смотрит, и его губы раскрываются, чтобы сказать что-нибудь в свою защиту, но Доён поднимает ладонь. — Джэхён, сколько еще секретов у тебя осталось? Я знаю, что ты вампир. Это ничего не меняет. Покажи мне. Позволь мне помочь, — и если голос Доёна срывается на последнем слове, Джэхён этого не замечает. Джэхён рвано выдыхает. — Как ты можешь говорить... это… почему тебя это не беспокоит? — Это все еще ты, не так ли? И сначала на лице Джэхёна нет ни единой эмоции — но через мгновение они волной выходят наружу, словно темные чернила, заливающие картину. — Разве ты меня не боишься? Я сделал тебе больно. Я мог бы сделать еще хуже. Доён вспоминает то едва заметное белое и острое, вспоминает кровь на своих пальцах. — Не боюсь. Я не боюсь, что мне будет больно. — Тебе стоит, — едва слышно произносит Джэхён. — Тебе стоит бояться, Доён. Я не хочу причинять тебе боль и никому не позволю. — Мне не важно это, Джэхён, только не тогда, когда я могу помочь тебе, — не мигая смотрит на него Доён. — И я не боюсь. Я никогда не стал бы бояться тебя. Доён даже не может представить себе, сколько разочарований испытал Джэхён за всю свою жизнь, если слезы собираются в его глазах от таких простых слов, и все, чего ему хочется — это притянуть его в объятья и забрать всю грусть, что тяжелым грузом лежит на его плечах. — Ты покажешь мне свое плечо? — повторяет он, и в этот раз Джэхён кивает. Он отворачивается и расстегивает рубашку, и на мгновение Доёну хочется, чтобы он позволил ему увидеть себя, и эти мысли часто затуманивают его разум по ночам — но они обрываются, когда он замечает, как колеблется Джэхён, не решаясь спустить рубашку с плеч. — Ты уверен, Доён? Это… — Пожалуйста, покажи мне, — просит Доён, пока Джэхён не передумал. Он сбрасывает рубашку — и только годы медицинской практики удерживают Доёна от вскрика. Его плечо обожжено. Рана выглядит так, словно ее прижигали множество раз, каждый раз заставляя его испытывать агонию. Плоть, окружающая рану, темного красного цвета, и все, о чем только может думать Доён — как невероятно больно это должно быть: постоянно носить внутри себя нож. — Это ведь... Это маленькое, закругленное лезвие, сделанное, кажется, из серебра — оно сияет в последних лучах солнца. — Да. Роговидный кинжал. Половина. Другая часть вышла. Эта… нет, — Джэхён едва справляется со словами, и Доён уверен, что виной тому точно не физическая боль. — Это серебро. Чистое серебро, я и не могу коснуться его, мои пальцы просто сгорят до самых костей. Доён делает шаг ближе. — Как это… как это случилось? Джэхён с трудом подбирает слова. — Был один охотник. Есть один охотник. Он пришел за мной. Доён замолкает, обдумывая информацию. Охотники были редки, многие из них рано погибали, но такова была цена за тот риск, который они брали на себя в этой странной добровольной группе вершащих правосудие. — Из-за того, что ты вампир? Джэхён заметно сглатывает. — А... Не поэтому. Не только поэтому. Я сделал одну вещь, которую меня очень просили не делать. И он… был вполне объяснимо разочарован этим. — Почему ты сделал это? — спрашивает Доён. Что во всем мире может стоить того, чтобы всю жизнь носить в себе лезвие? — Потому что так было правильно, — говорит Джэхён, не оставляя места для споров. Он поворачивается и снова прячется за тканью рубашки, застегиваясь на все пуговицы. Его руки больше не дрожат и не сжимаются в кулаки. Трудно сделать это вне операционной, но Доёну кажется, что риск был бы невысокий. Наверное понадобится только лишь — и он есть у Доёна с собой, в аптечке. И это будет больно — совершенно точно — и он не уверен, действует ли морфин на вампиров, но это точно лучше, чем жить вот так. Постоянно носить эту боль с собой. Джэхён уже достал стул, который они используют во время сессий терапии, уже делает привычную разминку и настолько погружается в свои мысли, что пугается, когда голос Доёна раздается в тишине комнаты. — Я могу касаться его. — Что? — щурится Джэхён. — Ты сказал, это серебро. Я могу трогать серебро, — произносит Доён. Воздух между ними становится все тоньше. — Я могу достать его. И ты сможешь регенерировать, не так ли? Как Юта… — Не говори больше ни слова. — перебивает Джэхён. Его глаза широко раскрыты. — Доён, даже не думай об этом. Я не такой, как Юта, я не могу регенерировать. Различия между Ютой и Джэхёном были заметны сразу же — цвет глаз, солнечный свет, и Доён смотрит на него с любопытством, желая подтвердить теорию, зревшую в его голове уже давно. — Почему? — Я не питаюсь. Он не питается. Его глаза не того кроваво-красного цвета, как у Юты — потому что он не пьет ни капли крови. — Но… — Я не могу, — произносит Джэхён — и его голос начинает дрожать. — Я должен голодать, потому что он убьет меня, если я не стану. У Доёна тонкие, дрожащие руки и бьющееся как сумасшедшее сердце — и он вдруг осознает, что никогда и никому не позволит сделать Джэхёну больно. В вечернем свете Джэхён кажется неземным. Его бледная кожа сияет, все линии и изгибы сглаживаются в белом свечении. Выбившаяся прядь волос прикрывает его глаза. Доён тихо, с громко стучащим в груди сердцем спросил, не хочет ли он продолжить занятие в месте поудобнее — и Джэхён повел его наверх, в свою спальню. Окно в комнате открыто, и ее заполняет прохладный вечерний воздух, но это не уменьшает напряжения между ними. То, как оба они избегают смотреть на кровать, стоящую в центре, — почти что смешно. Доён садится рядом с туалетным столиком, Джэхён — встает рядом с окном, словно готовый при первой же необходимости выпрыгнуть вниз. И наверное Джэхён не понимает этого, но когда Доён поворачивается к зеркалу, он видит, как его собственное отражение смотрит в ответ — и ему кажется, что увидеть другое рядом он даже и не ожидает. Это не нормально, но Доён вдруг осознает, что он не против. — Джэхён, ты можешь мне доверять, — произносит он, не в силах больше вынести ни секунды тишины. Расстояние между ними заметное, почти намеренное, словно они и не видят друг друга вовсе, — но каждый из них не в силах уйти. Джэхён громко выдыхает. — Наверное, я доверяю тебе слишком сильно. Ты мог бы повести меня в целый бассейн жидкого серебра, и я последовал бы за тобой. Он всегда выглядит таким печальным — даже когда говорит самые прекрасные слова. — Позволь мне помочь тебе. — Доён, мне так жаль. Я должен был сказать тебе раньше. Мне не стоило позволять всему зайти так далеко — тебе не стоит быть с кем-то таким, как я, — говорит Джэхён. И его голос звучит так невыносимо грустно, словно его мечта рушится прямо на его глазах. Его взгляд направлен в самую душу Доёна, и он чувствует, как огонь поглощает его еще до того, как осознает, что горит. — Почему ты не пьешь, Джэхён? Ведь жить так — невероятно мучительно, я уверен. — Так и есть, — у Джэхёна ломается голос, и Доёну так хочется, чтобы они были ближе, на расстоянии выдохов, не дюймов. — Это больно, но я должен. Я знаю, как голодать. Поэтому Джонни позволяет мне жить здесь, поэтому он запер меня в этом доме, обезвреженным и одомашненным. — Почему он не позволяет тебе… — он обрывается. — Пока я здесь, ни один вампир не приблизится к этому месту. Это мое собственное проклятие. Охотник не может найти меня, и никто другой никогда не придет сюда, только не тогда, когда здесь нет ни одного из нас. Я — предупреждение. Правда, — он отходит от окна и колеблется, прежде чем проводит рукой по черным прядям Доёна. — Я заперт здесь в ловушке, и это — цена, которую я плачу за то, что могу быть жив. — В этом нет смысла, Джэхён, почему ты страдаешь, если я рядом… — Доён замолкает и опускает взгляд на свои руки. Холодные пальцы поднимают его подбородок выше, и Джэхён опускает взгляд. — Мне кажется, я не заслуживаю тебя, доктор. Дрожь рефлекторно пробирает Доёна — наверное это всего лишь от холода, простая реакция мозга, но Джэхён замечает, и боль в его глазах такая реальная, что Доён чувствует ее почти физически. Он делает шаг назад. — Поэтому Юта не мог навестить тебя все это время. Из-за Джонни — и из-за того, что ты должен прятаться здесь, — произносит Доён — и видит в глазах Джэхёна подтверждение своим словам. — Я привык быть один, — говорит Джэхён. — Или так было раньше. Доён замечает, как Джэхён скрещивает руки, меняет позу, касается плеч, перебирает пряди волос. Он поднимается на ноги и осторожно сплетает их пальцы — и замечает, как на губах Джэхёна расцветает слабая улыбка с первым же касанием. Так лучше. Ближе — лучше. — Это так невыносимо сложно — быть живым, — говорит Джэхён, глядя словно сквозь Доёна. — Это всегда так больно. — Если ты позволишь мне достать это лезвие, тебе не будет больно, — и он почти горд тем, как рационально это звучит. Он старается выбирать слова, не давать им раскрыть всю правду. Ему просто хочется укрыть Джэхёна здесь от всего жестокого мира вокруг. — Это не сработает, Доён, я не могу регенерировать. Доён выдыхает. — Возьми мою кровь. Зрачки Джэхёна голодно расширяются. — Нет. Доён, я не могу, ты же знаешь, я не могу сделать тебе больно. — Джэхён, это не важно, — просит Доён, поднося их переплетенные пальцы к своей шее. Его дыхание сбивается. Он знает: Джэхён может почувствовать, как кровь бежит в его венах под тонкой кожей. — Возьми мою кровь, пожалуйста, разреши мне помочь тебе. Возьми столько, сколько тебе нужно, прошу, я не могу позволить тебе страдать больше. — Я не могу, Доён, — он звучит так разбито, но его взгляд бегает от лица Доёна к его шее. В его глазах плещется чистый голод. — Я не могу, не могу, я не делал этого тринадцать лет, я не могу сейчас. — Ты боишься ранить меня? Пальцы Джэхёна мягко рисуют круги на шее Доёна, по точке, где бьется пульс. По нему снова пробегают мурашки. — Ты не понимаешь, Доён, я не могу. Если я укушу тебя, мой яд попадет в твою кровь, все твои чувства спутаются, и ты будешь думать, словно ты хочешь меня. — Что, если я уже хочу тебя? — О, Доён… — его глаза широко раскрываются. И Доён засыпает поля своей жизни солью. Все ростки, что могут пробиться, всё будущее, все пока что неясные возможности — он сжигает всё. Только Джэхён. Он — финальная точка, он — самое главное. — Когда вампир кусает кого-то, пьет их кровь — это самый близкий союз из всех возможных. — тихо произносит Джэхён. — Ты впускаешь меня внутрь, доверяешь мне свою жизнь. И я так долго хотел тебя, Доён, если ты позволишь мне укусить себя, наверное, я никогда не буду прежним. Его слова звучат, словно мед. — Ты… хочешь? — До боли, — он прекращает гладить его шею и облизывает губы. — Я знаю, ты будешь восхитителен на вкус. Единственный шаг, который Доён делает навстречу, кажется соленым на вкус, и так было с того самого момента, как он последний раз был здесь — когда на его губах были алые капли. — Тогда попробуй. Пальцы Джэхёна рисуют дорожки по его шее, мягко оглаживают линию челюсти, а его тяжелый взгляд не сходит с доёновых губ. Доён словно стоит на краю пропасти, но совершенно не чувствует страха. По венам течет чистое желание. Он ясно понимал, зачем сюда шел. Он шел сюда, чтобы отдать. Кончики пальцев Джэхён заменяет своими губами, покрывая его шею до самых уголков губ поцелуями. Доён выдыхает, обвивая шею Джэхёна руками, притягивая его еще ближе, и так лучше, так еще лучше, то, как их тела подходят друг другу, словно кусочки мозаики. Губы Джэхёна на его такие влажные и настойчивые, этот поцелуй на вкус, как желание. Джэхён теперь так близко, что отстраниться уже кажется невозможно, он — целая вселенная, и из груди Доёна вырывается тихий стон, и последняя ниточка самоконтроля в Джэхёне рвется. Он путается пальцами в доёновых волосах, склоняет его голову под нужным углом и целует глубже, глубже, и Доён тихо, дрожаще выдыхает в ответ на это — Джэхён прижимает его ближе, обнимает крепче, целует, как в последний раз. — Такие сладкие, почему твои губы такие сладкие? — шепчет он в губы Доёна — Доёну кажется, что он больше не может слышать ни слова. Джэхён отстраняется на секунду, прислоняется лбом ко лбу Доёна — и Доён видит клыки между его губ, фарфорово-белые, острые — и как это должно быть мучительно: так долго терпеть истощение. И в нем говорит чистое любопытство, разум врача — но он так сильно ими заворожен, и, прежде чем он успевает остановить себя, его рука обнимает щеку Джэхёна, и он касается указательным пальцем одного из клыков. Кожа рвется, загораясь искрами острой боли. — Остро, — шепчет он, с благоговением глядя на каплю крови, собирающуюся на кончике пальца. Он медленно подносит его к своей шее и проводит красную дорожку — в доказательство: все его слова — чистая правда. Кровь теплом ощущается на коже. — О… — выдыхает Джэхён. Он тяжело глотает. Он не отрывает взгляда. Он берет руку Доёна в свою и опускает полный восхищения взгляд на каплю крови. Доён ловит его взгляд — и не верит, что Джэхён когда-то мог жить в церкви. Все святые устыдились бы при виде его. Он проводит языком по пересохшим губам и поднимает взгляд на Доёна, в последний раз прося разрешения, — Доён безмолвно кивает, и Джэхён медленно, медленно кладет его палец между своих губ. Цвет его глаз за долю секунды из мягкого, теплого золотого становится самым темным красным. Он подходит еще ближе и берет. Поворачивает голову Доёна, заставляя его приоткрыть рот — и в его поцелуе больше нет ничего нежного, только лишь желание, плотское вожделение, толкающее его вперед; Доён чувствует острые уколы его клыков на своих губах, на языке. Губы Джэхёна спускаются ниже, сцеловывают красную линию, которую Доён провел для него. Сердце бьется как сумасшедшее,и, конечно же, Джэхён ощущает это — Доён чувствует, как его губы замирают над точкой, где бьется его пульс. Еще мгновение, еще доля секунды задержки — и клыки впиваются в его шею. И сначала это больно. Доён не сдерживает тихого вскрика. Боль пронзает все его тело, и на долю секунды его накрывает страх, ощущение, будто он заперт в собственном теле. А потом он чувствует. Это не похоже ни на кодеин, ни на морфий, ни на опиум — это в тысячи раз лучше. С медицинской точки зрения, все опиоиды работают просто: это химические соединения, прикрепляющиеся к клеткам мозга и вызывающие чувство, перекрывающее боль туманным ощущением счастья. И это совершенно не похоже на морфий. Чем больше пьет Джэхён, чем глубже проникают его клыки, тем больше удовольствие затмевает голову Доёна. Каждая клеточка его тела поддается этому ощущению. И в нем нет совершенно ничего туманного — это чистая эйфория. С губ срывается стон, и за ним — тихий писк, потому что Джэхён притягивает его тело ближе, одной рукой придерживая его за талию. Ноги слабеют, и Доён выдыхает, тянется рукой к волосам на затылке Джэхёна, оттягивая назад. У Джэхёна красные глаза, опухшие и испачканные в крови губы, бледная кожа — и он все равно выглядит как ангел. — Не только здесь, — хриплым, ломающимся голосом бормочет Доён. — Ты можешь укусить, где тебе угодно. Ты можешь взять больше. Джэхён выдыхает. На его окровавленных губах написано желание. — Больше? Доён расстегивает пуговицы на воротнике рубашки; проводит пальцами от адамова яблока до впадин ключиц. В голове гремит жидким удовольствием. Он громко сглатывает под джэхёновым тяжелым взглядом. — Я же говорил тебе, — дрожаще отвечает он. — Ты можешь взять столько, сколько ты хочешь. Можешь взять все. Джэхён смотрит на него так долго, что Доён начинает задумываться: все ли в порядке? Не сделал ли он что то не так? Сказал что-то, что нельзя было говорить? Видеть его глаза красными непривычно — но еще непривычнее то, как они завораживают его все больше и больше. — Я истощал себя каждый день на протяжении всех этих тринадцати лет. Я не касался никого так все это время, и я был в порядке. — А теперь? — Доён затаивает дыхание. — Я умру, если не почувствую твой вкус в следующую секунду. И теперь он укладывает Доёна на кровать, в мгновение ока нависая над ним, не упуская ни единого шанса соединить их губы в поцелуе, заставляя его еще раз коротко простонать. Его руки начинают расстегивать пуговицы на рубашке Доёна, но, не желая тратить время на то, чтобы снять ее, он просто разрывает ткань. Он опускает взгляд ниже и проводит руками по его телу — и Доён чувствует, как его лицо горячо краснеет. — Я не позволяю себе ничего подобного, — бормочет Джэхён, проводя кончиками пальцев по его грудной клетке. — Я не питаюсь, я не пью, я не сплю ни с кем. Я сижу в этом доме, который даже не принадлежит мне, и сгораю. В груди разливается вожделение. И, конечно, Джэхён его чувствует, управляя им, словно дергая за ниточки. Он склоняется ближе, прислоняя их лбы друг к другу, и Доён чувствует его горячее дыхание на своих губах. — Ты скажешь мне, если будет больно? — Ты не сделаешь мне больно, — произносит Доён. — Как ты можешь быть уверен в этом? — с толикой насмешки в хриплом от желания голосе спрашивает Джэхён. — Потому что это ты. Джэхён не отвечает — только не словами. Он затягивает Доёна в поцелуй, и на его губах Доён чувствует медный привкус. Его губы спускаются ниже, целуют уголки рта, шею, ключицы, и он проводит по коже языком, прежде чем укусить, — и Доёну казалось, будто бы он будет готов к эйфории, растекающейся по венам. Джэхён пьет его кровь, словно это чистейшая святая вода, и стон Доёна отражается от стен спальни. Его разорванную рубашку Джэхён отбрасывает назад, и Доён протянул бы руки и снял бы ее с Джэхёна тоже — но ему кажется, что он не может пошевелиться. Полное подчинение разносится в крови незнакомым, но всепоглощающим удовольствием. И Доён уверен — подай он хоть малейший знак, и Джэхён отстранится, спросит, все ли в порядке, глядя на него своим взволнованным взглядом и осторожно кладя ладонь на его щеку. Доён не сдерживает стонов, когда Джэхён начинает оставлять метки от укусов по всей его груди, словно в извинение покрывать их поцелуями-бабочками и легкими касаниями языка. Невыносимый жар огня, пылающего внутри, грозится полностью поглотить его, и Доён бездумно сжимает джэхёновы плечи. Джэхён отстраняется, вскрикивая от боли. — Прости! Извини, — шепчет Доён, оставляя на его губах легкий поцелуй. — Я не хотел. — Все в порядке, в порядке. — выдыхает Джэхён. — Все в порядке. — он остается в том же положении, нависая над ним, сверху вниз глядя ему в глаза. И не может быть так, что на его испачканных в крови губах расцветает такая мягкая улыбка. — Все хорошо? — Конечно, — едва слышно отвечает Доён. — Прости меня. Джэхён поднимает одну из рук Доёна и покрывает ее поцелуями — а потом голодно смотрит на покрытые высыхающей кровью фаланги пальцев. Он склоняется ближе и погружает их в тепло своего рта — и Доён не уверен, сколько он еще сможет продержаться, когда Джэхён делает так. Плотная ткань брюк сдавливает возбужденный член, и всякий раз, когда Джэхён проезжается по нему пахом, Доёну не удается сдержать стона. Он всю свою жизнь провел в книгах, закрыв себя в стенах библиотеки, заучивая всякую мельчайшую часть человеческого тела, выстраивая знания в своей голове в идеальную строгую систему. Он знал: избрав этот путь — путь спасения жизней — он должен будет пожертвовать своими собственными интересами и желаниями. Но это никогда не казалось потерей — он знал, ради чего все это, был убежден: именно это его место в жизни. Но сейчас — сейчас он уверен, его место здесь, на залитых кровью простынях, с клыками Джэхёна, впивающимися в его шею, и его руками, исследующими каждый сантиметр его тела. Джэхён еще несколько раз касается его возбуждения, не прекращая пить его кровь, покрывая его тело следами укусов и поцелуями. Пот перемешивается с кровью, и каждая секунда без губ Джэхёна на своей шее оборачивается в чувство голода по этому ощущению. Доён понимает — это так на него не похоже: он никогда не стремился к удовольствию, никогда не искал его. И он никогда не сможет вернуться к тому, каким был прежде, не сможет больше жить без этого чувства, без горячих и влажных поцелуев и того, как разрывается его кожа под клыками Джэхёна после. Это больно, бесспорно, но через доли секунды — он словно спускается из врат Рая. Потому что Доён понимает — это чувство так далеко от всего святого, всего божественного, это то, что обрекло бы любого верующего человека. Джэхён ускоряется, его губы спускаются все ниже и ниже, его руки, кажется, касаются каждого дюйма его тела, снова трется своими бедрами о его, тихо рыча от стимуляции, наполняя звуками стены спальни. И может быть это эндорфины в крови, опиоиды, потеря крови, или просто тот эффект, который оказывает на него Джэхён — но голова кажется такой легкой, а разрядка — такой близкой, что думать о чем-то другом просто не выходит. Он гонится за этим чувством так, словно это самое дорогое в его жизни. Доён путается пальцами в джэхёновых каштановых прядях, и он поднимает взгляд вверх; его зрачки расширены от удовольствия. Джэхён в безмолвном вопросе склоняет голову набок. — Шея, — едва удается выговорить Доёну, и Джэхён в ту же секунду подчиняется, вырывая облегченный вздох из его груди. Джэхён прокусывает его кожу там же, где все и началось, обхватывает руками бедра и толкается сильнее, даря такое нужное трение. Чем больше его крови берет Джэхён, тем больше электрических импульсов пробегает по каждому нерву в его теле, и он слышит, как Джэхён хрипло бормочет что-то тихое в его шею, что-то полное страсти, благоговения… — Божественно. Он выкрикивает имя Джэхёна, и глаза застилает белой пеленой. — Доён, — тихо зовет Джэхён. — Мой доктор? С тобой все в порядке? Он ощущает мягкие пальцы, перебирающие его пряди, тепло в области груди и слабый аромат роз, витающий в воздухе. В голове с каждым вдохом пульсирует боль. Зрение расфокусируется, и, когда все вокруг наконец становится четким, он напуганно ахает, увидев перед собой алые глаза — и смягчается, поняв, кому они принадлежат. Доён вытягивает руку, чтобы погладить джэхёнову щеку, и Джэхён удерживает ее там, накрывая своей. — Я волновался, — шепчет он, пряча губы в его ладонь. — Я думал, что сделал тебе больно. — Думаю, это всего лишь потеря крови, — отвечает Доён, тихо смеясь и морщась от того, как боль в голове усиливается. Он постепенно приходит в себя, начиная осознавать свое тело — кровь и сперма начинают высыхать, в шее, груди, во всем теле разносится тупая ноющая боль. — Я прислушивался к твоему пульсу. Я знал, что с тобой все в порядке, но я так, так беспокоился. — он склоняет голову. — Мне жаль. — Все в порядке, Джэхён. Со мной все будет хорошо, — бормочет Доён. Он с трудом поднимает руку, садясь на кровати, и Джэхён слегка отстраняется от него, и Доён осознает, что в какой-то момент, кажется, разорвал на нем рубашку. Он мог бы почувствовать, как узел возбуждения снова завязывается внизу живота, но голова ощущается слишком тяжелой. — Я могу что-нибудь для тебя сделать? — Не мог бы ты набрать для меня ванну? Джэхён кивает и поднимается на ноги, но Доён слабой рукой притягивает его обратно. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он. Губы у Джэхёна алые, как сама кровь. — Я чувствую себя живым.

♜

Он понимает: он должен вернуться домой. Продолжить заниматься работой, пройти мимо внимательного взгляда Джонни. Пелена сна медленно сходит с глаз от ощущения тепла под боком и руки, обнимающей его талию, собственнически притягивая его ближе. Доён осторожно поворачивает голову и смотрит на спящего Джэхёна. Он всегда бледный, такой бледный, его щеки словно поцелованы снежинками. Его бронзовые пряди совершенно запутаны — последствия того, как доёновы пальцы вплетались в них все это время. Джэхёном сложно не восхищаться постоянно, и сейчас — тот редкий момент, когда он может делать это и оставаться незамеченным. Его лицо всегда словно картина, безвременный идеал, и Доён знает, что причиной тому всегда было его состояние, но это не меняет того, насколько он прекрасен. Это просто несправедливо, и Доёну кажется, что он не заслуживает быть так близко к такой красоте. Единственный изъян, который можно заметить — темное пятнышко над его верхней губой. Это моя кровь, вдруг осознает Доён. Он подавляет пузырек отвращения разрастающийся в груди, и напоминает себе: какая надежда горела в джэхёновых глазах, каким счастливым он выглядел, когда Доён дал ему кровь, — и все это становится важнее любых задних мыслей. Он тянется рукой к губам Джэхёна и едва касается — Джэхён не двигается. Вампиры не спят. Они лишаются этой привилегии после обращения. Но, конечно, Джэхён не обычный вампир, Доён начинает понимать это. Он не может не думать: насколько ему было больно, каково было попробовать кровь спустя такое долгое время. Он пытается представить. Сначала в горле растет ком, сначала он чувствует, как его подташнивает, — но с этим он справляется. Приходится сделать несколько глубоких вдохов и выдохов, прежде чем продолжить — и он не может остановить поток мыслей теперь, когда вспоминает о том, что серебряный кинжал все еще находится в плече Джэхёна. На нем рубашка Джэхёна — его собственная испачкана кровью и потом. Он с наслаждением принял ванну, смыв с себя следы последних часов. Джэхён сказал: слюна вампиров заживляет, и это оказалось правдой. Большая часть укусов, покрывавших его тело, словно пятна краски, уже сошла, затянулась. Составить в мыслях полную картину Доёну не удается: воспоминания остаются разрозненными осколками, оставшимися в памяти затуманенными эйфорией, единственным желанием — чтобы Джэхён не прекращал касаться его. Его тело помнит яд, растекающийся по венам, даже если это не отпечаталось в разуме. — Доён, ты очень громко думаешь. Это будит, — бормочет Джэхён. Его голос по-сонному низкий, его рука обнимает Доёна за талию крепче. Он не открывает глаза — только придвигается ближе, тяжело дыша. — Я не… — Мхм. Думаешь, — он прячет нос в сгибе доёновой шеи. Доён начинает чувствовать себя виноватым: он совершенно не хотел будить Джэхёна, но то, как он ворочался, кажется, не прошло незамеченным. — Засыпай. — О чем ты думаешь? — Ни о чем. Губы Джэхёна касаются его шеи, и мурашки разбегаются по всему телу. За этим касанием не следует ни укуса, ни поцелуя — безмолвное напоминание его принадлежности. — Расскажи мне. — Какой я на вкус? — в то же мгновение, как эти слова срываются с языка, Доён начинает ругать себя. Они ужасные, они кажутся грязными, они звучат так, как будто никогда не должны быть сказаны. Хочется забрать их назад, притвориться, что они никогда не были сказаны вслух. Он чувствует, как Джэхён затаивает дыхание и, не отстраняясь от него, начинает говорить. — Мне кажется, я не осознавал, как сильно я был голоден, пока ты мне не напомнил. — О, Джэхён… — И теперь я не смогу забыть. Я ощущаю, как это течет сквозь меня, и впервые за последние тринадцать лет я могу чувствовать, — он замолкает, отодвигая голову назад. — Я будто бы жил, не дыша. Я мог уменьшить эту боль, поделить ее на части, но я не могу описать, каково это — быть запертым в собственном теле. Я слаб, даже если сравнить меня с людьми. Я не могу быстро бегать, я не могу скрываться, и я помню, каким я был раньше — и вот, какой я сейчас. Впервые за всю мою жизнь мне нужен был сон. — Ты можешь выходить на солнечный свет, да? — спрашивает Доён. — Потому что ты голодал? Он кивает. — Да. Да, я голодал раньше, я знаю, как это — и возможность переносить солнце — наверное, единственное преимущество этого. Но я никогда не хотел этого, не хотел жить так. Я обменял бы каждый час солнечного света на единственную каплю тебя. Сердце Доёна пропускает удар. — Должно пройти время, чтобы эффекты вернулись, и я снова стал привязан к ночи — Джэхён не сдерживается и зевает, и на лице Доёна расплывается улыбка. — Засыпай, — шепчет он. — Но мне нравится смотреть на тебя. Первые лучи восходящего солнца падают на Джэхёна, и Доён понимает: может быть, это последний раз, когда он видит, как его волосы блестят в солнечном свете. Джэхён не был одним из тех вампиров — но теперь все изменилось. Все доёновы планы не предусматривали никаких деталей, и когда Джэхён наконец открывает глаза, он осознает, что ему теперь понадобится время, чтобы привыкнуть. — Что-то не так? — спрашивает Джэхён — и его улыбка все такая же, все та, к которой Доён так привык. — Ничего. Он все тот же, он все такой же, повторяет себе Доён — но это же не так? Он не выглядит, как прежде, не так ли? Он выглядит лучше.

♜

— Доктор, — недоуменно хмурит брови Сычён. — Вы поете? — О, — на секунду Доён замолкает. — Я бы так не сказал. — Тогда как называется этот звук? — Я напевал, — после недолгого раздумья отвечает он. Сычён так долго не сводит с него взгляда, что Доён отводит глаза первым, ярко краснея и опуская лицо вниз, к старым записям. На самом деле, он даже не заметил, что издавал какие-то звуки — только вспоминал мелодию, которую играл Джэхён тем вечером, прежде, чем увести его в свою спальню и сыграть еще одну мелодию из его стонов. И после — сцеловал пятна крови с его шеи, вытер с его лба пот и, улыбаясь, укутал их в простыни. — Я никогда не слышал, чтобы вы "напевали" раньше, доктор. — произносит Сычён. Доён поднимает ворот повыше. — Думаю, дело просто во времени года. Хорошая погода. — Конечно же, — Сычён звучит измотанным — но на часах только немногим после полудня. Доён откашливается в попытках спасти немного треснувшую гордость. — Могли бы вы посоветовать что-нибудь от отеков? — спрашивает он. Сычён отрывается от португальского словаря, который он, по-видимому, читает от начала до конца, и поднимает взгляд. — О, я думал, ваша кожа от природы слегка пухлая, — говорит Сычён. — Может быть, макияж в этом случае поможет лучше? Доён осторожно касается ладонями щек. — Я говорил не о себе. — О. — на лице Сычёна ни одной эмоции. — С моим лицом… что-то не так? — Вы много краснеете. Я решил, что вы имеете это в виду, — Сычён переворачивает страницу. Он не извиняется — но Доён и не ожидает этого. — По крайней мере, это не отеки. Сычён загибает уголок страницы и откладывает книгу на стол, обращая на Доёна максимально много своего внимания. Доён утыкается взглядом в книгу записей и ждет, пока краснота сойдет с щек — и только после этого заговаривает снова. — Я не уверен, стоит ли нам снова заказывать эти лекарства? Не помню, чтобы они были особенно эффективны. Это почти что унизительно: то, как Доён окружен таким множеством высоких людей младше него. Сычён высокий и тонкий, по-сдержанному грациозный. Он с неохотой поднимается из-за стола, подходит к рядам стеллажей и берет в руки одну из коробок. — Я заказал другие несколько дней назад. Их уже доставили. Доён недоуменно смотрит на него. — Но у меня здесь форма для заказа? — Она уже заполнена. И заказ, как вы можете заметить, уже доставлен. Строки на листе заполнены безукоризненным почерком Сычёна, в нижнем углу стоит его подпись. Доён мысленно ругает себя за то, что не может перестать думать о Джэхёне. — Нам нужно пополнить запасы пенициллина. Хотите, чтобы я заказал его? — Нет-нет, все в порядке, я сделаю это сейчас, — он хотел бы ощутить хоть какой-то контроль над тем, что он делает. — Прошу прощения, все никак не мог наконец решить эту проблему. Сычён критически оглядывает его. — Я всего лишь надеюсь что ваш вчерашний весьма сексуально насыщенный вечер стоит того, что вы так не сосредоточены на работе сегодня. — Что? — Доён давится так сильно, что почти опрокидывает чернильницу. — Ваша личная жизнь — не мое дело, доктор, но вам стоило бы обращать больше внимания на свои обязанности, — и почему Сычён звучит так, будто наслаждается этим? На его губах появляется что-то, отдаленно похожее на улыбку — хотя так решить можно только если не знать, что Сычён никогда на улыбается. Неловкость заполняет воздух в комнате. — Я не… Я не понимаю, о чем вы говорите, — бормочет он, поднимая воротник еще выше. — Это действительно не мое дело. Но все было довольно очевидно. Ваша легкая хромота, состояние вашей шеи — это одно, но начали постоянно опаздывать и приходить уставшим. Вы постоянно зеваете. Паника заполняет голову Доёна. Если Сычён хоть слово скажет Джонни, он просто не представляет, какими будут последствия. — Сычён… — В любом случае, продолжайте свои развлечения с вашим кем бы то ни было. Просто постарайтесь приходить вовремя? — в Сычёнё достоинства слишком много, чтобы он позволил себе открыто вздыхать, но тихие сдержанные выдохи все-так срываются с его губ. С этими словами он берет словарь обратно в руки, возвращается за стол и открывает явно случайную страницу, продолжая читать с таким интересом, словно перед ним новый том Фолкнера. Доён пытается успокоить дыхание. Сычён ничего не знает. Он не знает о том, что сейчас с Джэхёном, он не знает об этом вообще. Непривычка покидать дом стала для Джэхёна преимуществом — никто даже не заметил, что он за всю последнюю неделю ни разу не покидал дом днем. Честно говоря, Джэхёну заметно сложно привыкнуть к новому распорядку дня; и когда он сегодня утром предложил посмотреть на грачей, когда стемнеет, Доён не мог отказать ему — только не когда он так сладко шептал ему на ухо, обнимая одной рукой за талию и гладя его щеку другой.

♜

— Ты прекрасен. Эти слова звучат так неожиданно, что Доён почти забывает, как дышать. Он бы замер на одном месте, если бы не рука Джэхёна, мягко направляющая его по извилистым роксвудским дорожкам. — Извини, — произносит он. — Что? — О, прости — это было слишком резко? — смеется Джэхён, и чистый звук его смеха разносится в ночном воздухе. — Я не ожидал, — откашливается Доён, благодаря ночь за то, что румянец на его щеках не виден. — Я снова могу видеть ясно. Я никогда не представлял, сколько мельчайших деталей на твоем лице я упускал — я никогда не замечал, что у тебя есть шрам вот здесь, — он указывает на уголок его губ. — И твои скулы… ты восхитителен, Доён. Доён даже не пытается ответить. Он сжимает руку Джэхёна, надеясь, что этот жест выскажет все — ему удается. И наверное, его желания слишком простые, но идти, держа Джэхёна за руку, под этим небом, усыпанным сияющими звездами, кажется таким близким к раю на земле. — Нам нельзя подходить слишком близко, — говорит Джэхён. — Мне уже пришлось спрятать насколько мертвых грачей, пока Джонни не заметил. — Я никогда не видел, как ты это делаешь, — Доён хмурится. — Тебе нужно больше сна, чем мне, и я умею быть тихим, когда это необходимо, — Джэхён мягко толкает его плечом, пока Доён не улыбается ему в ответ. И конечно же, Джэхён слышит теперь, как сердце Доёна начинает биться чаще, и каждый раз, когда доёново тело предает его человеческими реакциями, он выглядит так, словно это для него самое большое развлечение. Доён задерживает на нем взгляд и почти тут же отводит его — иногда Джэхён смотрит на него с такой нежностью, что выносить это становится почти невозможно. По небу проносится размытый силуэт, похожий на птицу, и пропадает из вида, скрываясь в облаках. — Как ты думаешь, что это было? — спрашивает Доён. — Что ты увидел? — О, просто птица. Ты не заметил? — Не буду лгать, — отвечает Джэхён, притягивая его ближе к себе. — Я был слишком занят тем, что смотрел на тебя. Пожалуй, это самая большая перемена в нем. Он стал более быстрым, здоровым, сильным — но все это меркнет перед самым главным: он стал таким счастливым. Он чаще играет на пианино, целует Доёна в неожиданные моменты, бормочет себе под нос любую мысль, приходящую ему в голову. И это стоит всего на свете, это становится центром его вселенной. Джэхён проводит рукой по его плечу, оглаживает линию челюсти — и потом Доён видит: бледная, словно изваяние, фигура вдалеке; он пропустил бы ее, если бы не привык видеть рядом с собой Джэхёна. — Джэхён, что это? — спрашивает он, указывая вперед, и Джэхён прослеживает его взгляд — и его рука резко опускается вниз. —Чону, — опустошенно произносит он. Вокруг них проносится легкий ветерок, и Чону появляется перед ними, прежде чем листья, поднявшиеся в воздух, успевают опуститься. Он нарушает ночную тишину; трава сминается под его шагами. Чону мог бы быть самым красивым существом во вселенной. То, как его алебастровая кожа светится в лунном свете заставляет его выглядеть так, как ни один человек не смог бы. Он склоняет голову набок, открывая тонкую бледную шею. Все линии его тела и лица мягкие и округлые — и в контрасте с этим его скулы: резкие, острые. Его кроваво-красные глаза смягчаются, прикрытые тяжелыми веками, его взгляд становится легче. Чону бесспорно прекрасен, но его красота такая, что Доён чувствует, что должен отвести взгляд. И он смотрит на Джэхёна, на чьем лице появляется призрак улыбки. — Чону, — повторяет он. — Это правда ты. — Мхм, — Чону похож на корабль, затерявшийся в шторме, неуверенный: бросить ли якорь и переждать бурю или плыть дальше. Его ступни направлены в сторону, но он не делает ни шагу. — Чону, — в третий раз произносит Джэхён. — Как ты здесь оказался? Чону приоткрывает рот, чтобы ответить, и с его губ стекает тонкая струйка крови. Его клыки испачканы в темно-красном. Доён не может оторвать глаз, и, словно чувствуя это, Чону стирает кровь подушечкой пальца. — Я прибежал. — Это… ничего не объясняет, — неуверенно бормочет Джэхён, но улыбка на его лице становится все шире и ярче. — Чону… Он делает шаг ближе, и Доён почти что тянется, чтобы удержать его. Джэхён подходит к Чону осторожно, с благоговением, пропускает свои пальцы сквозь его темно-русые пряди и ласково гладит его по голове. Чону подставляется под это касание, тянется ближе. — Джэхён, я скучал по тебе. — О, Чону, я тоже скучал, — все, что говорит Джэхён, прежде чем притянуть Чону в свои руки. Чону заметно выше его, но в крепких, безопасных объятиях Джэхёна он расслабляется, словно уменьшаясь. Доён старается игнорировать искорки ревности, мерцающие под веками. И потом — Джэхёна словно накрывает волной, и от отстраняется от Чону так быстро, что почти запинается о собственные ноги. — Тебе нельзя быть здесь, нельзя, Чону, почему ты здесь? Испуг и напряжение все заметнее проявляются в Джэхёне, и он всего в нескольких мгновениях от того, чтобы начать задыхаться. Его глаза широко раскрыты в страхе. Доён выдыхает и встает перед ним. — Полагаю, мы еще не знакомы. Я доктор Ким Доён. Взгляд Чону задерживается на нем. — Вы человек. — Да. Чону склоняет голову в сторону. — Почему? Доён не уверен, как ответить на этот вопрос. Чону, если он друг Джэхёна, если он тот, кто послал того голубя, того несчастного голубя, так отличается от Юты, отличается от всех, кого Доён встречал за всю свою жизнь. Странный, приходит на ум. — Никогда не видел, чтобы Джэхён связывался с людьми, — отмечает он, делая шаг ближе. Его голос звучит мелодично, словно звон колокольчиков. — Кто для вас Джэхён? — вопрос острыми иглами впивается в кожу. — Кто Джэхён для вас? Чону отвечает в мгновение ока. — Он мой создатель. Четверть секунды требуется звуку, чтобы пройти по звуковому каналу в мозг; остальные три четверти Доён тратит на то, чтобы понять, что именно сказал сейчас Чону. — Я обратил его, — дрожащим голосом отзывается Джэхён. — Вот что это значит. Я обратил его в вампира. Доён говорит первое, что приходит на ум. — Почему? На этот раз ему отвечает Чону. — Я попросил его. Поэтому я смог найти его здесь, я почувствовал кровь моего создателя в своих венах. Я посылал птиц, и они не видели тебя, но я не мог игнорировать это чувство во мне. — Тебе не стоило приходить. — Но я скучал. Взгляд Джэхёна смягчается. — Чону. Он никогда не смотрел так на Юту — или на самого Доёна. В его глазах было что-то настолько нежное, почти что невинное. Доён чувствует, как что-то касается его руки, и опускает взгляд: холодная ладонь Джэхёна мягко сжимает его пальцы. — Где Лукас? — спрашивает Джэхён; его хватка становится крепче. — Если ты здесь, то и он должен быть тоже. — Он там, где я его оставил, — выражение лица Чону спадает. — Джэхён, ты знаешь, я ни за что не привел бы его сюда, я не позволил бы ему прийти. Он не знает, где я. — Это все равно большой риск, — говорит Джэхён. — Чону, я невероятно счастлив увидеть тебя, но какой только может быть причина, что ты пришел сюда? — Я хотел убедиться, что ты в порядке, — просто отвечает Чону. — Джэхён, прошло много времени, а наши письма так долго доходят. Ты всегда говоришь мне, что в твоей жизни ничего не меняется, но сейчас я чувствую тебя в первый раз за все то время, что ты здесь. Я не понимаю, Джэхён. Я ничего не понимаю, твои глаза красные, и я чувствую тебя под кожей. И Чону так по-настоящему искренен, его голос дрожит, и он смотрит на Джэхёна с мягким благоговением. Доён чувствует, как начинает расслабляться. Чону не угроза, нет. Джэхён сжимает его ладонь, словно якорь. — Лукас придет сюда? — Я не позволю, Джэхён. Я просто хотел знать, что ты в порядке, — лунный свет отражается от прядей волос Чону. — Он в порядке, — ответ срывается с губ Доёна. — Он в порядке. Я забочусь о нем. Глаза Чону блестят. — Я уверен, вы очень хороший доктор. Джэхён в безопасности в ваших руках. Доён переводит взгляд на плечо Джэхёна. — Кто такой Лукас? — Охотник, — после долгого молчания произносит Джэхён. — Охотник, который пришел за мной. Все складывается. Доён смотрит на Чону, оглядывает его, задумываясь: стоило ли это того? Стоило ли это того, что Джэхён носит в себе серебряный клинок последние тринадцать лет? — Я сказал птицам присматривать за тобой, а грачам — держаться подальше. Я надеюсь, тебе будет легче, — шепчет Чону. — Я хотел бы сделать больше — я стараюсь, ты знаешь. Лицо Джэхёна загорается. — Теперь, Чону, когда я сказал тебе, что не о чем волноваться, — тебе нельзя быть здесь. Это слишком опасно для тебя. Возвращайся домой, покорми своих птиц, ладно? — Доён никогда в своей жизни не слышал, чтобы кто-то говорил с такой заботой, с какой Джэхён говорит с Чону. — Хорошо, — тихо произносит Чону в ответ. — Хорошо. — Мне нравится здесь, Чону, — улыбается Джэхён, и в его красных глазах Доён видит все то же, что и раньше: они такие же мягкие и теплые, словно мед. — У меня есть мой доктор.

♜

Доёну казалось, что он закончил с пациентами на сегодня, но птица, сидящая прямо на его стола для осмотров, кажется, готова с этим поспорить. Взгляд жёлтых соколиных глаз не отрывается от него ни на мгновение, и Доён, вообще-то, никогда не думал, что он тот человек, которого может напугать какая-то птица — он окружен ими постоянно; но этот сокол совсем другой: острый клюв, когти, впивающиеся в обивку — совершенно не выглядит таким, как обычные птицы. Доён смотрит на него несколько мгновений и отводит взгляд к открытому окну. С того момента, как погода начала становиться теплее, он почти не закрывал его — но ни одна птица еще не залетала к нему в кабинет. Он делает вдох, чтобы позвать Куна. Он точно знает, что делать. Вся эта ситуация озадачивает. Доён думает, что он никогда не видел соколов так близко — и теперь он благодарен судьбе за это. Птица перед ним выглядит так, словно могла бы убить. Грачи лишь раздражают громкими криками — но они даже близко не смертельны. Его взгляд опускается на клочок белой бумаги, привязанный к лапке птицы в маленькой капсуле, и он мысленно возвращается к почтовому голубю, увиденному так много месяцев назад. Но то был маленький глупый голубь. Это чудовище выглядит так, словно выклюет ему глаза при первой же возможности. Хотя сокол выглядит незаинтересованным в этом; он продолжает окидывать Доёна полными апатии и безразличия взглядами. Доён делает один крошечный шаг вперед, готовый отпрянуть назад при первом же знаке агрессии, но ничего не происходит. Он касается пальцами мягких перьев на птичьей шее и изо всех сил старается контролировать дыхание. В том, с какой гордостью и благородством держит себя этот сокол, нет ничего общего с дикими, готовыми броситься на любую мелочь грачами. Он не любит птиц — но ему могла бы понравиться эта. Он снимает капсулу с ее лапки, случайно взъерошивая перья — но никакой реакции не следует. — Это для меня? — спрашивает он, запоздало осознавая всю абсурдность этого: он задает вопрос совершенно немой птице. Он разворачивает листок; на бумаге оказывается короткая записка, написанная аккуратным, но торопливым почерком. "Приветствую вас, Доктор. Это Чону. Я хотел бы поговорить с вами, если вы позволите. Прямо сейчас я прячусь в вашем дымоходе; не могли бы вы открыть балконную дверь и пригласить меня внутрь? Благодарю вас от всего сердца." Доён бледнеет, переворачивая записку. "Вы можете погладить мою птицу, если хотите. Она очень это любит." Доён поднимает взгляд в потолок, будто бы ожидая, что Чону сейчас провалится сквозь него. Солнце в самом зените, Чону не может из всех мест на планете прятаться в дымоходе поместья Джонни. Но если он там, он в опасности, и Доён должен сказать это ему. Он с трепетом раскрывает дверь балкона и тихо, приглушенно зовет: — Чону, вы можете войти. Воздух едва колеблется, и он видит как Чону входит, а после — чувствует неприятный запах обожженной плоти. — Закройте шторы. Голос раздается из-под его стола, и Доён задерживает взгляд на тонкой длинной фигуре, старающейся укрыться в этом маленьком островке тени. Проходит пара мгновений, прежде чем он приходит в себя и быстро закрывает наглухо все окна и занавески, погружая комнату в полумрак. — Я могу выйти? — голос Чону почти неслышный. Доён чувствует, как от тяжелого запаха его начинает подташнивать. — Еще секунду, — говорит он, запирая дверь в кабинет. Он проводит пальцами сквозь пряди волос, глядя, как Чону выбирается из-под стола с глубоким вздохом. Его одежда покрыта пеплом, лицо и волосы испачканы в копоти. Он оставляет на полу серые следы всякий раз, когда делает шаг, и Доён взволнованно поднимает брови. — Чону, вы правда прятались в дымоходе? Зачем? Чону прикрывает глаза, поправляя на себе пальто. — Мне нужно поговорить с вами. — Но сейчас день; это ненужный риск, — слова слетают с языка в неприятном, осуждающем тоне, и Доён одергивает себя. — Вы в порядке? Чону оглядывает свои руки, обгоревшие и покрытые ожогами и слезающей кожей. — Да. Это мелочи. — О, Чону, — вздыхает Доён, доставая из ящика стола хлопковые салфетки. Очевидно, работа на сегодня не закончилась. — Пожалуйста, сядьте сюда. — Зачем? — глаза Чону раскрываются в любопытстве. — Дайте мне очистить ваши руки. И лицо — у вас пепел на ресницах, — он смачивает салфетку водой из-код капающего крана, нетерпеливо постукивая ногой: Чону все не садится. — Вы не обязаны мне помогать, — голос Чону звучит недоуменно. — Полагаю, что так. Но я хочу. Поэтому я стал врачом. Мне нравится помогать людям, — Доён поджимает губы. — Не могли бы вы сесть сюда, пожалуйста? Чону подчиняется, позволяя Доёну стереть грязь со своего лица. Доён мысленно неприязненно морщится, глядя, как белый хлопок покрывается черными пятнами сажи, но сдерживает выражение лица — Чону смотрит немигающим взглядом. — Почему вы были в дымоходе? — спрашивает Доён, оттирая черноту над его бровью. — Мне нужно было спрятаться где-то, где я мог бы слышать ваш голос, — просто отвечает Чону. — Там было достаточно темно, и я все еще мог говорить с Фортуной. От резко отводит руку Доёна в сторону, переводя взгляд на сокола; его глаза поблескивают. Доён осторожно поворачивает его голову обратно, продолжая стирать пятна. — Ах, так эта птица ваша? — Она просто прекрасна, не так ли? Ее зовут Фортуна. Моя любимая девочка. Она очень вежливая, правда ведь? Я сам воспитал ее, — с явной гордостью говорит Чону. — Лукас поймал ее для меня на мой день рождения, и она выросла таким ангелом. Доён смотрит на птицу. Она гордо распушает перья, словно понимая похвалу Чону. — Она очень красивая, — осторожно отвечает Доён. — Вас слушаются все птицы? — Только вежливые. — отвечает через секунду раздумья Чону. Доён недоуменно смотрит, не зная: серьезен Чону сейчас, или нет. — Но чем я обязан вашему визиту? Возможно, вы хотели поговорить с Джэхёном? Его дом стоит по соседству. — Я знаю. —Тогда… почему вы здесь? — Мне нужно было поговорить с вами, — Чону прячет ладони между коленей. Несмотря на свой высокий рост, он словно сжимается, становится почти что крошечным. — О Джэхёне. Доён чувствует усталость в глазах. — О Джэхёне? Чону замолкает на секунду, осторожно подбирая слова. — Я хотел поблагодарить вас за то, что заботились о нем, когда никто другой не мог. Это много для меня значит. Доён почему-то глубоко внутри полностью доверяет Чону. Он не знает, почему: может, дело в почти что детской невинности его лица, может — его медовый голос, или даже то, как он выбирает слова — он говорит, словно он маленький ребенок и бесконечно старый мудрец одновременно. Но может быть — дело в самом Чону. Доён не может сдержать необъяснимую нежность к нему — и к идее того, что кто-то столь близкий к Джэхёну благодарит его. — Ему нужен кто-нибудь рядом. Я счастлив, что могу ему помочь. — Но у меня есть не только хорошие новости, — говорит Чону, и рука Доёна зависает над его щекой. Он берет еще одну салфетку и продолжает. — Я должен предупредить вас: если Джэхён продолжит пить вашу кровь, будут последствия, — воздух становится тяжелее. — Вам нужно знать об этом. — Что вы имеете в виду? Чону колеблется. — Лукас, — через несколько мгновений произносит он. Доён очень мало знает о Лукасе — только тот факт, что он — виновник того, что в плече Джэхёна находится этот клинок, и только этого достаточно, чтобы не доверять ему. — Признаюсь, я не могу сказать, что много о нем знаю. — Он мой, — просто произносит Чону. Он убирает пряди волос назад, позволяя Доёну оттереть пятна пепла со лба. — Лукас — мой. И если он найдет Джэхёна, если он поймает его след — он придет сюда за ним. — Придет за ним? — Да. — Чону, вы не можете просто… — Нельзя позволять ему пить вот так — постоянно и бесконечно. Я уже чувствую его в своей крови — но, полагаю, причиной тому может быть то, как много он для меня значит, — лицо Чону буквально сияет. Доён думает о том искреннем счастье, появившемся на лице Джэхёна, когда он увидел Чону. Это очевидно: Джэхён невероятно сильно любит Чону, настолько, что закрывает глаза на его тесную связь с Лукасом. — Если его запах станет ярче, если его найдет Лукас или его птицы — он не успокоится, пока не убьет его, — Доён сжимает между пальцев салфетку. — Вам нужно быть осторожнее, Доён. Он не заслуживает голодать, но нельзя позволять ему все. — Это звучит запутанно, — начинает говорить Доён, стараясь сдерживать свой голос. — Вы говорите, что Джэхён дорог вам, но не можете остановить охотника, которого так гордо называете своим. В глазах Чону плещется боль, и Доён жалеет о своих словах, так точно попавших прямо в цель. — Я пытался, — шепчет Чону. — Я всегда пытался, но есть вещи выше моих сил. Я делаю все, что могу: я прячу письма, отвлекаю его, заставляю птиц лгать — все, чтобы защитить Джэхёна. Я знаю, что я слаб, я знаю, что разрушил всю его жизнь — но я делаю все, что в моих силах. Доён выдыхает, опускаясь на стул напротив Чону. — Он поклялся на крови, доктор, вы можете не понимать этого, но среди нас такие клятвы выше, чем закон, — напоминание делает больнее, чем Доён ожидал — и он не уверен, что знает причину. — Лукас не плохой человек, — тихо говорит Чону. — Я знаю, вы мне не поверите, но это правда. Доён не верит ни единому слову. — Раньше, когда нас было только двое, я был… никто не мог меня контролировать. Я был охотничьим трофеем, — глаза Чону бегают из стороны в сторону. — Я не мог спать, не мог выйти на улицу, они были повсюду: охотники и вампиры, плечом к плечу, — он замолкает. — Я чувствовал себя жертвой. Любой мог убить меня — получить статус, всеобщее уважение, деньги. У меня был только Лукас — он не был охотником от рождения, знаете? Он стал им. Глубоко внутри отвращение завязывается узлом. Чону так легко представить с шоколадно-карими глазами, с розовыми щеками — представить Чону человеком совсем не трудно, и Доён даже вообразить не может, почему кто-то мог хотеть причинить ему боль. Но — множество людей желали убить его, и Доён не может просто спросить его, почему: только не сейчас, когда Чону уже выглядит так, словно вывернул душу наизнанку. Желание защитить накрывает волной. — Мне жаль, что это случилось с вами, Чону. — Я не тот, кто должен рассказывать вам о том, что произошло между Джэхёном и Лукасом — но я могу сказать: Лукас, которого я знаю, не бессердечный человек — я видел его настоящего. Руки Чону подрагивают, и Доён только сейчас замечает, что сделал с ними солнечный свет. Обожженная плоть выглядит пугающе. — Это больно? — осторожно спрашивает он. Чону кивает. — Конечно. Но я буду в порядке, я уверен. Доён колеблется. У него в ящике — три разных мази для разных типов ожогов, и он знает: эффекта от них почти не будет — самое лучшее лекарство пульсирует в его венах. Он поднимает взгляд на Чону: он улыбается своей птице и машет ей рукой, не замечая ничего вокруг. Он откашливается. — Может быть вы… хотите пить? Эти слова словно щелкают переключатель, и взгляд Чону возвращается к нему. Его зрачки расширяются. — Я… конечно, я хочу, но я не могу. Джэхён не позволил бы мне укусить вас. — Я тоже не разрешил бы вам, — отвечает Доён, вынимая из ящика в столе скальпель. Он ставит на стол чашку, и хмурится от мыслей о том, чтобы испачкать ее. — Но я могу помочь. — Вам не обязательно делать это, — произносит Чону — но его взгляд совершенно выдает его. — Вы уверены, что Джэхён не будет против? Доён краснеет. — Даже если бы я имел самое посредственное представление о том, как глубоки чувства Джэхёна к вам, я был бы уверен, что он не стал бы возражать. Он делает разрез, прежде чем сомнения начнут затуманивать его голову. В ту же секунду, как кровь начинает стекать по его руке, на личе Чону появляется выражение чистого голода. Доёну так хочется снова почувствовать снимающий боль яд, но остается только сморщиться от ощущения того, как из рассеченной раны начинает вытекать кровь. Он протягивает руку за чашкой, и ярко-алая кровь темными пятнами ложится на белый фарфор. Чону сидит на самом краешке стула, облизывая губы, и, когда Доён отдает ему чашку, не может сдержать себя: Доён слышит его тихие восхищенные выдохи и то, как клыки царапают фарфоровую поверхность. Чону прикрывает глаза — и перестает выглядеть таким обманчиво ангельским. Он сияет, даже если его губы покрыты кровью. Неуверенный, куда ему поставить опустошенную чашку, он держит ее за ручку, глядя в замешательстве и даже не обращая внимания на капли, падающие на его рубашку. — Я возьму, — говорит Доён, вынимая чашку из его рук. Чону поднимает руки с колен, и Доён изумленно глядит на то, как ожоги начинают заживать, раны затягиваются и покрываются здоровой кожей. Чону шевелит пальцами, облегченно выдыхая. — О, доктор. Мои руки. — Как вы себя чувствуете? — спрашивает Доён, борясь с желанием записать все об этом случае. Глаза Чону полны благодарности. — Спасибо. Спасибо, доктор, вы даже не представляете, как… как важно это для меня. Доён кивает, отставляя чашку в сторону, мысленно отмечая, что нужно отмыть ее, когда Чону уйдет. — Я рад помочь. Спасибо, что пришли сюда. Я знаю, как это было рискованно. — Невероятно рискованно, — просто отвечает Чону. — Но Джэхён сделал для меня так много, и мне пора начать возвращать ему долг. Я не хочу, чтобы он страдал, но вам нужно быть осторожнее. Я не знаю, каково жить здесь — но я знаком с городом, и это не лучшее место. Доён кивает. — Я приму к сведению ваши слова. Надеюсь, что вам удастся безопасно покинуть Роксвуд. Вы можете не беспокоиться о нем, пока я здесь. И это — самое главное. То, что Доён позволит себе чаще задумываться о том, сколько выпьет Джэхён, но все предупреждения совершенно бесполезны, потому что Доён больше не позволит ему страдать. — Он пьет вашу кровь, не так ли? Он кусает вас? — спрашивает Чону, стирая кровь с губ и опуская взгляд на красные следы на пальцах перед тем, как облизнуть их. Он становится еще больше похож на ребенка, сосущего свой большой палец, но его взгляд остается все таким же мудрым. — Да, — просто отвечает Доён. — Укус — это выражение самого близкого союза из всех возможных между вампирами, — восхищенно говорит Чону. — Так вы соединяетесь с теми, кому принадлежите. — Я рад слышать это, — произносит Доён. — Потому что он мой.

♜

Он находит Джэхёна в розовом саду, сидящего на земле на коленях. Садовые ножницы лежат рядом с ним, листья роз все еще опутывают ручку. На нем серые перчатки в горошек. Он поднимает взгляд на Доёна и улыбается своей лунной улыбкой. — Доён, — говорит он. — Я не ожидал увидеть тебя сегодня. — Я был не в настроении заниматься бумагами, — Доён пожимает плечами, плотнее кутаясь в куртку. — Я отвлекаю тебя? — Конечно, нет. Но я не уверен, что тебе будет интересно, чем я занимаюсь. Просто ухаживаю за садом. Я оставил розы без присмотра на слишком долгое время — но так трудно привыкнуть к новому распорядку, — он замолкает, глядя на небо с каплей тоски во взгляде. — Но, кажется, все возвращается на круги своя. Он переводит взгляд на Доёна и похлопывает по земле рядом с собой. — Садись рядом со мной, доктор? — Тебе не обязательно звать меня так, — бормочет Доён, пытаясь сесть скрестив ноги — но конечности кажутся слишком длинными. Ему не хватает уравновешенности Джэхёна — он так вписывается сюда, словно один из цветов в саду. — Но мне нравится, — просто отвечает Джэхён. Ямочки на его щеках становятся видны, и Доён заставляет себя отвести взгляд на розовый куст перед собой. Он еще совсем молодой, листья маленькие и незрелые, нераспустившиеся бутоны свисают со стебля. Джэхён что-то тихо напевает под нос, срезая листья; они зеленым дождем падают на землю. Он работает точно и быстро — навык, выработавшийся за годы практики. Доён не может отвести глаз, завороженный тем, как уверенно двигаются его руки. — Не мог бы ты передать мне садовые ножницы? — просит Джэхён, несмотря на то, что нажоницы лежат совсем рядом с ним. Доён протягивает их ему, и Джэхён безжалостно срезает каждый погнутый стебель, критически оглядывая их. — Они новые? — тихо спрашивает Доён, боясь потревожить. Он указывает на вскопанную темную почву, усыпанную листьями и несколькими бутонами. — Да, — с улыбкой отвечает Джэхён. — Но они еще не готовы. Я все еще наблюдаю за тем, выживут ли они без постоянного ухода. Надеюсь, что да. Они мне нравятся. — он гладит пальцем один из цветов, нежно касаясь темных, темных красных — почти бордовых — лепестков. — Как называется этот вид? — спрашивает Доён. У него понемногу начинает получаться — ушло много времени на то, чтобы запомнить все названия, и он не хочет снова стыдиться, переспрашивая у Джэхёна одно и то же из раза в раз, но он сумел запомнить самое простое. Белые розы, которые Джэхён так любит приносить в его кабинет, — розы айсберг, розы, которые нравятся Джонни — пенелоуп. Руки Джэхёна замирают в воздухе. — А… Доён ожидающе моргает. — У них еще нет названия, — наконец отвечает он. — Они новые. Они мои. — Ты вывел свой сорт роз? — не в силах сдержать восхищения бормочет Доён. Он склоняется ближе, стараясь разглядеть больше. Это кажется просто невероятным — он первый, кто видит эти розы после их создателя. Джэхён создал их сам из одних лишь семян. — Да, — говорит Джэхён. Он опускает взгляд вниз, словно на земле появляется что-то интересное. Доён кладет ладонь на его колено, нежно успокаивающе гладя, пока Джэхён снова не встречается с ним взглядом. Он начинает привыкать к красному. — Это звучит невероятно, Джэхён, — говорит Доён, счастливо наблюдая за улыбкой, появляющейся на лице Джэхёна. — Это нечто особенное — создавать что-то, чего еще никогда не было. Уверен, любой, кто взглянет на эти цветы, станет завидовать их красоте. Ночное небо заполняет тишину между ними. Джэхён снимает перчатку, касаясь своей рукой руки Доёна. — Тебе нужна помощь? — спрашивает Доён. — Не уверен, что смогу принести много пользы, но, возможно, я мог бы сделать что-то. Джэхён ведет его руку к одному из стеблей. — Ты можешь срезать листья. Доён делает вдох, отрезая один, и поднимает взгляд на Джэхёна, ища одобрения. — Все листья? — он имеет слабое представление о подрезке цветов, но это, кажется, слишком. — Это именно то, что и нужно розам. Я знаю, это противоречит всему, к чему ты привык в медицине, но это то, что нужно сделать, — Джэхён смеется, но это совершенно не злой смех. Он заполняет сад, как звон колокольчиков. Джэхён оценивает его работу одобрительным кивком. — Хочешь срезать этот стебель? Он изогнут и вырастет неправильно, — он протягивает ножницы, и Доён смотрит на них несколько мгновений — все ощущается как тогда, когда он впервые взял в руки скальпель. Он срезает стебель у самого основания и смотрит, как он падает на землю, поднимая на Джэхёна взгляд в ожидании его следующих слов. Джэхён указывает на каждый следующий стебель, каждый ненужный бутон, поправляет положение его рук, если нужно, тихо наблюдая за тем, как Доён подрезает розовый куст. — Все… все получилось хорошо? — Все просто идеально, — отвечает Джэхён, нежно оглядывая цветы. — Думаю, они будут просто прекрасны. — Конечно, — соглашается Доён. — Ты невероятно одаренный. То, что ты разрешил мне помочь — большая честь для меня, — он замолкает, колеблясь, и Джэхён просто ждет, пока он продолжит. — Теперь в них есть и частичка меня, не так ли? Мне нравится эта мысль. Это что-то наше. Джэхён безмолвно смотрит на него. В его алых глазах блестит что-то мягкое, и он снимает вторую перчатку, поднимаясь на ноги. Он протягивает Доёну руку, помогая ему встать, и сокращает расстояние между ними, обнимая лицо Доёна руками и целуя. Доён ахает в его губы, обхватывает Джэхёна за талию, удерживая их обоих от падения. Все внутри него трепещет — он так безнадежно влюблен. В этом поцелуе нет жажды крови. Он не чувствует знакомых уколов клыков на губах, его голову не склоняют набок, открывая шею — Джэхён просто целует его, потому что хочет этого. Каждое его движение — нежность: то, как его ладонь лежит на щеке Доёна, как пальцы другой руки касаются за ухом, словно он хочет прошептать ему какой-нибудь секрет. Доёну кажется, что рай может быть именно таким — тот рай, про который рассказывала мелодия, сыгранная Джэхёном. Свет луны падает на их плечи, землю под их ногами усеивают розовые лепестки, и между ними нет ничего кроме любви и преданности. Джэхён отстраняется — но не сразу, оставляя на его губах несколько коротких поцелуев, как будто каждый момент, когда их губы не касаются друг друга — потрачен впустую. Его рука все также лежит на щеке Доёна. В его взгляде — тепло, но это не огонь желания — едва загорающийся рассвет. — И что же это такое? — едва дыша, спрашивает Доён. Он старается запомнить каждую мельчайшую деталь этого мгновения: от легкого ветерка на коже, аромата роз в воздухе, до того, как холод разбегается по коже от прикосновений Джэхёна. Но, в конце концов, все это тщетно: Доён — человек, и его разум будет слабеть, теряя воспоминания, и одну только мысль о том, что когда-нибудь он забудет и этот момент, приносит настолько много боли, что становится почти невыносимой. — Ты единственное в моей жизни, что временно, но оставит шрам навсегда, — произносит Джэхён. Бьющееся сердце Доёна становится тяжелым грузом в груди.

♜

— Могу я поговорить с личным врачом мэра? Доён замирает. Дверь с хлопком закрывается за его спиной. Голос Джонни звучит резко и не дает ни шанса сбежать. Название должности тяжелым комом застывает в горле, словно он проглотил медные монеты, оставленные для гребца на переправе в Подземный мир. — Я иду, — отвечает он, снимая пальто и вешая его на вешалку. Он туже обматывает шарф вокруг шеи, словно бы он мог защитить, скрыть его шею. Тарелка Доёна уже стоит на столе: паста с грибным соусом и шпинатом. Нож и вилка лежат рядом. Джонни указывает ему на стул в молчаливом приглашении сесть. — Кун говорил, что в последнее время вы выглядите бледным. Он приготовил это специально для вас, — говорит Джонни, накручивая лист шпината на вилку. — Это… очень мило с его стороны, — осторожно отвечает Доён. Он опускает взгляд в тарелку, пытаясь вспомнить, где он мог просчитаться за последние несколько недель. Чону уже далеко отсюда. Все мертвые грачи уже спрятаны, и Джэхён был осторожен, посылая букеты с привычной частотой. — Вы знаете, Доён, когда я брал вас на эту должность, я упоминал, что вы работаете в первую очередь на меня. — Мне известно это, — произносит Доён. Грибы, приготовленные Куном, очень вкусные — но глотать становится трудно. — Весьма странно, что вы, несмотря на это знание, продолжаете открыто идти против моих просьб. Ожидание делает только хуже. Джонни в этом разговоре поставил себя в позицию силы, и Доён не может до него дотянуться сейчас, пока скрывает, сглаживает углы правды всеми силами. Он откашливается, собирая всю храбрость в руки. — Речь идет о вампирах? — В Роксвуде нет вампиров, — слабо улыбается Джонни. Его улыбка какая-то незаконченная, словно дом без крыши: в ней есть все, кроме чего-то самого важного, чего-то, что сделало бы ее настоящей. — Тогда что насчет Джэхёна? — имя тяжелым грузом остается на языке. Улыбка не спадает с лица Джонни. — О чем вы? Он всего лишь наш сосед. Жестокий блеск в глазах Джонни напоминает Доёну о небе в дождливый день. Тяжелые облака, темные линии, бесконечная безжалостная серость. Он сидит на своем привычном месте — во главе стола — его нож и вилка лежат по обе стороны от пустой тарелки. Его пальцы отхватывают бокал с вином — красным. Он всегда предпочитает красное вино за едой и херес — на своих приемах. Доёну он не предложил выпить. — Позвольте мне задать вам вопрос, Доён, — Джонни откашливается. Слабый свет от люстры освещает только половину его лица, другая оказывается в тени. — Как вы думаете, что делают вампиры, когда им больше нечего взять от своих шлюх? Слово заставляет что-то неприятно скрутиться в животе. Он отодвигает тарелку в сторону, чувствуя, как к горлу подбирается ком. Звук керамики, двигаемый по столу становится единственным, что слышно в комнате, кроме его собственного дыхания. — Я… я не… — Кто? — перебивает Джонни. — Не шлюха, которую держат рядом только ради крови? — Это, — Доён отводит взгляд. Шрамы на шее горят огнем. —Это только вопрос, Доён. Я ничего не имел в виду. Он резко поднимает глаза вверх, встречаясь с Джонни взглядом. Он уже понимает: эту игру придется продолжать, даже зная, что проигравший уже определен. Он не отвечает на вопрос. — Вы знаете, человеческое тело невероятно в своих возможностях — в конце концов, вы врач, — Джонни делает глоток вина. — Невероятно то, как оно может постоянно восполнять потерю крови, но, доктор, вы не можете проехать по городу на поезде с проколотым топливным баком — так же, как и не можете ожидать, что вампир будет бесконечно долго пить от одного человека. — А, — только и произносит Доён. Он бросает взгляд на настенные часы — только начало восьмого. — Это невероятно трагично, правда. Эти существа подчиняют своей воле любого, кто им приглянется, держат рядом на коротком поводке и пьют, пьют, отравляя их разум токсинами с каждым укусом — и когда их жертвы больше не могут ничего дать или начинают приносить больше проблем, чем пользы — они иссушают их, — его голос такой же холодный, как ветер, проникающий в комнату через окно. Куну стоило бы их закрыть. Доён задумывается, почему он не сделал этого. — Где Кун? — Я дал ему выходной до завтрашнего утра. Джонни это планировал. Доён пока не знает, сколько ему известно — но совершенно ясно, что у него уже есть подозрения. Он точно знает о Джэхёне; он всегда знал. Джонни тоже отодвигает тарелку в сторону. — Доён, я желаю вам только хорошего. Я дал вам эту должность, дал вам место, где жить, и теперь — мне кажется, что теперь я должен еще и заботиться о вашем здоровье. И я хочу вас уверить: от вашей связи с Джэхёном не выйдет ничего хорошего. — Почему? — прямо спрашивает Доён. — Почему я не должен? — Причины ясны. Во всем, что связано с Джэхёном, нет ничего ясного. В его личности бесконечное множество слоев, и каждый новый открывает только больше секретов, больше его прошлого, о котором Доён ничего не знает, больше шрамов. — Вы не сможете заставить меня прекратить видеть его. Джонни только усмехается на это. — Я что, выгляжу как ваш чёртов отец? Я пытаюсь помочь вам остаться в живых, не больше. Доён старается сдерживать голос. — Мне ничего не угрожает. — Вы глупы, если и в самом деле считаете так, — кажется, Джонни подавляет смех. — Вы можете обречь весь город своими бездумными эгоистичными действиями. — Я ничего не сделал, — Доён для Роксвуда сделал больше, чем Роксвуд для него. — Тогда позвольте спросить — чем вы занимаетесь с Джэхёном? Воспоминания приходят быстрее, чем он успевает себя остановить. Кристальные фрагменты памяти: как клыки Джэхёна разрывают его кожу, как сияли его глаза на пике удовольствия, как он целовал Доёна, пока он приходил в себя. Еда давно остыла, аппетит пропал, и Доён не может найти в себе сил, чтобы подняться из-за стола. Он всегда знал: их с Джонни дружба изначально была хрупкой, он и не смог бы никогда называть человека, нанявшего его, другом, но, кажется, сейчас какой бы ни была связь между ними — она обречена разорваться. — Возможно, нам стоит говорить прямо, Доён? Не вижу причин избегать этого. Мы оба знаем, что происходит. Давайте поговорим, как взрослые люди. — Хорошо, — кивает Доён. Ложь становится такой очевидной, что продолжать обман уже становится почти что смешно. — Отлично, — Джонни улыбается, прокручивая между пальцами нож. — Джэхён будет пить вашу кровь, пока не иссушит вас, оставив лишь пустую оболочку, и вы слишком слепы, чтобы это заметить. Доён чувствует, как гнев начинает затуманивать зрение. — Это смелое предположение. — Доён, я очевидно старше и опытнее вас. Я знаю вампиров, я знаю Джэхёна. Что бы вы ни думали о том, что есть между вами, как бы хорошо вам ни казалось, что вы его знаете, помните: я тот, кто позволил ему остаться здесь, и я знаю, на что он способен. — Джэхён не сделал ничего, чтобы вызвать ваши подозрения, пока был здесь, — отвечает Доён. — Да, — произносит Джонни, отпивая вино. — Но он обращал людей за деньги, так что я не стал бы возводить его в ранг святых. Каждая капелька самоконтроля в теле Доёна сейчас направлена на то, чтобы сдержать любую реакцию его тела. Джонни лжет, решает он, лжет только чтобы его ненависть к Джэхёну перестала выглядеть беспочвенной. — Я лишь пытаюсь вам помочь, — вздыхает Джонни. — Я понимаю вас, какой бы ни была причина, по которой вы его пожалели, но вам нужно понимать: он не человек. Сколько он продержится, прежде чем сорваться? Доён чувствует, что сорваться готов он. Та хрупкая связь между ним и Джонни натягивается, как струна. — Это наше личное дело. — Пока что. Вы должны понимать, что ваши действия принесут последствия, которые затронут не только вас двоих, — Джонни проводит рукой сквозь волосы. На долю секунды он выглядит уставшим — не привычным общительным собой, а мужчиной, на плечах которого лежит вес целого города. — Просто скажите мне: пил ли он уже кровь? Если да — он уже безнадежен. Он обрек и себя, и вас. — Мистер Со, я думаю, вам стоит замолчать. Вы не знаете ничего. Он усмехается. — Я не знаю ничего? К сожалению, я знаю слишком много о Джэхёне. Вы в этом городе меньше года — я провел здесь все те тринадцать лет, что он живет здесь. Я — тот, кто открыл ему чёртовы ворота, — ладони Джонни сжимаются в кулаки. — Не забывайте, что я — тот, кто приютил его, истекающего кровью и сломанного, практически мертвого. Не забывайте, что если бы не моя милость — вы никогда бы не встретились, и Джэхён никогда не был бы жив. Доён забыл. Кажется, словно ночной ветер поднял его в воздух и держит над обрывом. Джонни — грозовое облако, безжалостный и непреклонный, — но Джэхён живет только благодаря ему. В его истории все еще есть белые пятна, слои, которые Доён еще не раскрыл — и Доён колеблется, глядя на Джонни. Он еще не готов сжигать мосты. — Что вы хотите, чтобы я сделал? — тихо спрашивает он. — Если быть честным, я бы хотел, чтобы вы никогда больше не заговаривали с ним, — говорит Джонни. — Но я не буду неблагоразумным. Очевидно, что он сделал что-то с вами. Я прошу вас ничего не менять. Доён, нельзя позволять ему пить кровь. След от укуса на его шее горит. — Единственная причина, по которой я впустил Джэхёна сюда и все еще не сжег его дом дотла, пока он спит, — его невероятный самоконтроль. Он доказал это бессчетное количество раз. Он может ходить среди людей, и все это только потому, что он обладает полным контролем над собой. Если он пьет кровь — значит он потерял его, а в таком случае — что остановит его от того, чтобы иссушить вас и весь этот город? Доён сжимает край стола. — Я не хочу сказать, что это будет намеренно. Я не верю, что Джэхён убийца — он выращивает слишком много прекрасных цветов, чтобы быть им, но я также не верю, что он невинен. Мне кажется, он никогда не осознает, что убил кого-то, пока их бездыханное тело не будет лежать у него на руках. Доён вспоминает о мертвых птицах. Об их стеклянных глазах и раскрытых крыльях. Он чувствует, как тошнота подбирается к горлу, как дышать становится труднее. — Мне нужно уйти. Джонни отпускает его взмахом руки. — Вам стоит помнить, Доён. Джэхён солгал мне в прошлом. Было бы наивно думать, что вы станете исключением. Он поворачивает ручку двери в свою комнате; головная боль пульсирует где-то между бровей, слова Джонни водоворотом крутятся в мыслях. Он проводит рукой по волосам, на долю секунды упираясь взглядом в деревянную голубку. В животе все сжимается, и он отворачивается. Доён знает: он поступает верно, он знает: если он не поможет Джэхёну — ему не поможет никто, но это не помогает забыть чистую ненависть в глазах Джонни. Он расстегивает первую пуговицу на рубашке и открывает ящик с одеждой, обращая все свое внимание на поиск пижамы, — и совершенно не замечает фигуру на своем балконе, пока она не начинает стучать по стеклу. Доён в полном недоумении глядит на Джэхёна. Еле слышно он говорит: — Входи. Он едва успевает взглянуть в алые глаза напротив него, как оказывается прижатым к двери с рукой Джэхёна у затылка, чтобы смягчить удар. С губ срывается резкий выдох — а после он совершенно перестает дышать: Джэхён накрывает его губы своими в почти что болезненном поцелуе, забирая весь воздух, оставшийся в легких. Этот поцелуй совершенно другой, непохожий на прошлый — в розовом саду. Тот поцелуй был осторожным, нежным, словно между ними было что-то хрупкое; этот же — какой угодно, только не осторожный, открытый, наполненный беспорядочным, острым желанием. — Как ты оказался на моем балконе? — на мгновение отстраняясь, спрашивает Доён. Губы Джэхёна спускаются к шее, щекотно касаясь, и по всему его телу пробегают мурашки. — Я взобрался, — бормочет он, оставляя влажные поцелуи на его шее. — Взобрался? — повторяет Доён. Хвататься сейчас за ускользающие остатки разума похоже на попытки ориентироваться в густом тумане. — Да. Да, я взобрался к тебе, это было легко, — Джэхён отстраняется ровно настолько, чтобы взглянуть ему в в глаза. — Доён, ты даже не представляешь, как я себя чувствую. Я как будто переродился. Он выглядит по-другому. Они виделись всего несколько дней назад, но в его алых глазах что-то поменялось, его лицо как будто светится изнутри. Его белая кожа сияет, впалые щеки стали мягкими и округлыми, Джэхён выглядит таким живым. — Это потому что… — Доён обрывается. Он проводит кончиками пальцев по линии его челюсти, и рука Джэхёна накрывает его руку. — Это благодаря тебе, — продолжает он. — Конечно,что же еще? Кто еще? Ты единственный, кто мог сделать со мной это, — Джэхён целует его раскрытую ладонь, поднимается поцелуями к кончикам пальцев и опускается вниз, погружая две фаланги в рот, проходясь по ним влажным языком; его глаза прикрыты в удовольствии. Кровь устремляется к члену, и любые попытки сохранить холодную голову оказываются тщетны — самоконтроль начинает трескаться. Ничто не стоит внимания, кроме Джэхёна, его губ и жаркого рта, но он должен… — Джэхён, что ты здесь делаешь? — так мягко, как только возможно, спрашивает Доён, и Джэхён с неохотой поднимает голову, отстраняясь от его пальцев. — Я скучал по тебе, — Джэхён всегда отвечает так честно, и это всегда заставляет его сердце биться скорее. — О, — Доён чувствует, как выдыхать становится сложнее. — Я не видел тебя столько дней, и мне просто не хотелось ждать еще один, — он прерывается, перебирая пальцами воротник на белой рубашке Доёна. Он развязывает ленточки рубашки, открывая ключицы Доёна. — Ты так долго не возвращался с ужина. Я не мог понять почему. Все в порядке? Волнение в его голосе ощущается почти что физически. — Да, все хорошо. Джонни хотел задать несколько вопросов. Джэхён склоняется ближе, касаясь носом его шеи, и вдыхает его запах. — Я скучал, доктор. — Я тоже скучал, — отвечает Доён, не в силах сдержать улыбку. Совершенно невозможно примириться с мыслью, что Джэхён может полностью иссушить его, этот самый Джэхён, целующий его шею и прижимающий к себе. Проще было бы убедить его, что небо не голубое. — Я так рад, что ты здесь, но Джонни не может узнать об этом, — мягко говорит Доён, нежно приподнимая его голову выше, глядя ему в глаза. — Тогда пойдем со мной, — просто предлагает Джэхён. — Пойдем ко мне домой. Мы сможем побыть наедине. — Но, Джэхён, я не могу выйти через окно, — не в силах скрыть тепло в голосе, говорит Доён. — И тебе, думаю, не стоит — тут два этажа, как ты смог подняться сюда? — Ты можешь выйти через переднюю дверь, — не обращая внимания на вопрос, предлагает Джэхён. — Я не могу, Джэхён, она уже закрыта. Не хочу, чтобы кто-то узнал, что я ушел, — он надеется, что его тон не оставляет места для спора. Но Джэхён не соглашается — прижимает его ближе, ближе к себе, ближе к деревянной двери, оставляя легкие поцелуи на тонкой коже за ухом. — Не оставляй меня, я могу быть тихим, обещаю. И Доён — человек. Все в нем такое ужасно, слабо и бесповоротно человеческое, и он просто не может сказать “нет” Джэхёну, когда он смотрит на него сквозь прикрытые веки и разговаривает своим хриплым голосом. Доён обхватывает его шею руками, и, прежде чем притянуть его ближе, любуется на чистое удовольствие на лице Джэхёна. Они снова целуются — неторопливо, томно, и пальцы Джэхёна путаются в волосах Доёна, и они улыбаются в поцелуй. Кажется, они могли бы провести так часы, и Доён понимает — о, они правда могли бы, он мог бы просто остаться здесь, у этой двери, навечно, чувствовать Джэхёна рядом, пока не начнут подгибаться колени, и когда после этого Джэхён отнесет его в постель. И он понимает, как все это опасно, как близка комната Джонни — всего лишь немного дальше по коридору — но он совершенно не в силах остановить себя. Он так хочет этого, хочет Джэхёна — всегда.Джэхён забирается рукой под его рубашку, и его холодные прикосновения на коже живота посылают мурашки по всему телу. — Доён, — произносит Джэхён в сгиб его шеи. — Я не хочу останавливаться, но Доён… — Да? — едва дыша, откликается Доён. — Можно… — он прерывается, оставляя влажную дорожку слюны на его шее, и — о. О. Доён быстро все понимает. — Ты хочешь пить? — Я просто… очень голоден, и, Доён, ты так, так вкусно пахнешь, — бормочет он туда, где бьется пульс на шее, где он может почувствовать, как сбивается биение доёнова сердца. — Только если ты позволишь. Я не коснусь тебя, если ты скажешь “нет”. И он задумывается на мгновение. Чону предупреждал его об этом, и он совершенно точно нарушает прямые приказы Джонни, повторенные всего несколько минут назад, — и это только усиливает трепет на задворках его разума. Ему так хочется вновь почувствовать всю интимность этого момента — то, как чистая эйфория накрывает его в момент укуса, всю ту близость к Джэхёну в это время. — Конечно, — произносит он. — Пожалуйста. Ты хочешь, чтобы я... Джэхён берет его за руку и ведет к кровати, жестом прося его сесть. Привычные роли так странно меняются местами — Доён вспоминает о том, как он просит Джэхёна сесть для осмотра. Все мысли испаряются в то мгновение, когда он ловит хищный, полный желания взгляд Джэхёна — и на короткий момент, на долю секунды он чувствует страх. Джэхён усаживается на его колени, и его клыки впиваются в шею Доёна без всякого предупреждения — и боль обжигает; она всегда обжигает. А после — боль уходит, оставляя за собой только удовольствие. Джэхён ерзает на его коленях, садится удобнее, притирается ближе, и его клыки впиваются глубже. Доёну кажется, что по венам тяжело и болезненно растекается жидкое золото, и в мыслях словно разгорается пожар. И через мгновения — все это уходит. Остается только эйфория, в груди сильнее, почти что угрожая взорваться, распускается желание, которое крепло с самого того момента, как Джэхён прижал его к двери. — Тише, — шепчет Джэхён; его губы ярко-красные. — Тебе нужно быть тише. И Доён даже не думал, что издавал хоть какие-то звуки. — Поцелуй меня, — произносит он. Он оставляет попытки сидеть на кровати прямо, падая спиной на кровать — и Джэхён следует за ним, не желая отпускать, нависая над ним. Он не сразу склоняется ближе. Он приникает к ранке снова, отпивая больше крови, и теперь Доён осознает, что тихо стонет. Джэхён проводит по его коже языком и отстраняется, глядя на него тем же полным голода взглядом. В его глазах горит огонь, его губы покрыты красным. — Поцелуй меня, — снова просит Доён. Джэхён поднимает руку, чтобы вытереть губы — но Доён перехватывает ее, притягивая Джэхёна к себе, ощущая медный привкус крови в поцелуе. Он слышит, как Джэхён выдыхает что-то от неожиданности, не успевая сказать ничего больше. Его руки выпутывают Доёна из рубашки, развязывая все узелки, но он не успевает снять ее — Доён обвивает руками его шею, затягивая его в еще один поцелуй. Каждая секунда, в которую Джэхён его не касается, кажется потраченной впустую, и у них так мало времени — такая трата кажется просто неприемлемой. Доён трется пахом о бедро Джэхёна, ослабляя давящее возбуждение, горящее внизу живота, и Джэхён проскальзывает рукой под пояс его брюк, обхватывая сквозь ткань белья. Доён захлебывается стоном удовольствия. Рука Джэхёна двигается быстрее, он оставляет на его губах поцелуи со вкусом доёновой крови и — вдруг он останавливается, на мгновение отстраняясь. — Что? — слова выходят несдержанным жалобным стоном. Почему он остановился, как он мог даже подумать о том, чтобы остановиться? Но Джэхён смотрит на него с искренним восхищением во взгляде. — Ты такой красивый сейчас, — говорит он. — То, как ты краснеешь, то, как твоя кожа влажная от пота. То, какой ты теплый. Мне так это нравится, мне нравится, какой ты живой. Сердце Доёна бьется скорее, и Джэхён слышит это. Он кладет ладонь на ту точку на его груди, где пульс бьется сильнее всего, и улыбается, не отводя полного любви взгляда от него — и когда Доён начинает говорить, его голос ломается. — Прикоснись ко мне, — шепчет он, стараясь не обращать внимания на слезы, застилающие взгляд. Джэхён видит — конечно, он видит — и стирает их, оставляя поцелуй в уголках его глаз. Его руки мучительно медленно спускаются вниз по его телу, и, когда Джэхён наконец касается его возбужденного члена, он рвано выдыхает. — Шея, — шепчет Доён, когда чувствует приближение разрядки, чувствует, как возбуждение Джэхёна прижимается к его бедру. Джэхён прижимает его ближе и снова с жадностью и нетерпением впивается в его шею. И Доён думает — каково было бы чувствовать его внутри, и одна только мысль об этом заставляет его тихо простонать и обхватить Джэхёна руками, стараясь вернуть себе фокус. Бессмысленно. Его фокус уже давно смещен. Он изливается в руку Джэхёна, чувствуя, как он трется об него сильнее, чаще; Джэхён пьет, пока не достигает пика сам, и в тот же миг, как он отстраняется от его шеи, Доён притягивает его в поцелуй — больше языков, чем касаний губ, больше нежности, чем страсти. Его грудь покрыта красным, кровь тонкой струйкой стекает по его шее, влажные от пота пряди липнут ко лбу, и несмотря на все это, когда Джэхён открывает свои алые глаза, в них нет ничего, кроме полного, совершенного восхищения. Когда Доён поднимается с постели, глаза Джэхёна, сытого, спокойного, закрыты. Он едва ли замечает, как простыни оказываются сняты, издавая тихий низкий звук, как единственный признак жизни. Доён не включает свет — он и не нужен, ориентироваться в пустой спальне в темноте получается легко и привычно. Джэхён остается тихим, когда он выскальзывает за дверь. Отличить друг от друга бесконечные углы и повороты поместья в темноте оказывается сложно. Неясные орнаменты и неидеальные портреты, почти неприметные в дневном свете, сейчас, словно бессонные часовые, провожают его взглядом. Доён подавляет дрожь. Уже давно за полночь, и он никогда не ходил по поместью так поздно ночью, и точно не был в крыле для работников. Он неуклюжими шагами спускается по лестнице и думает: когда он проснется, нужно будет попросить Джэхёна снова зализать его раны. В шее пульсирует тупая боль. К чувству потери крови нельзя привыкнуть — как бы он ни думал об этом раньше. Он проходит мимо пустого окна, когда замечает фигуру в конце коридора. Крик застревает в горле. — Доктор? Суа выходит вперед; ее взволнованные синие глаза освещает луна. Ее иссиня-черные волосы распущены, ниспадают на плечи, и белая ночная рубашка, кажется, светится на их фоне. Она держит стакан с водой; жидкость плещется от дрожи ее рук. — Доктор? — повторяет она Когда-то белоснежные простыни кажутся неподъемно тяжелыми. Он пытается спрятать красные следы, но ими оказывается пропитана каждая тонкая ниточка — смесь крови и страсти. И даже если если ткань снова обратится в цветки льна, если она исчезнет из его рук и памяти — нет ничего более вечного, чем следы на его шее и груди. — Суа, — произносит он, сжимая ткань между пальцев. — Это из моего кабинета. У меня был пациент, очень тяжелый случай… — О, доктор, — тихо, нежно выдыхает Суа; ее голос похож на музыку. — Что же вы с собой сделали? Доёну кажется, что он не знает, что ей сказать. Она стоит больше, чем все его жалкие оправдания. Он не произносит ни слова. — Прошу, будьте осторожны, — говорит она. — Я доверяю вам и любому вашему решению, но доктор, я беспокоюсь о вас. Доён не может даже начать размышлять о том, что известно Суа, а что — нет. Он не знает: лучше солгать ей, или угрожать, или, может быть, просто разбудить Джэхёна. Суа всегда обезоруживающе тиха — и умна. — Я не скажу, — произносит она, глядя на следы на его теле. Доён чувствует острое желание закрыться. — Я не скажу, но, доктор, пожалуйста, будьте осторожнее. — Я осторожен, — наконец говорит он. Стакан в руках Суа перестает дрожать. Она выдыхает. — Мэр просыпается через два часа после рассвета. — Я понял. Суа кивает. Она в последний раз смотрит на него, словно позволяя картине остаться в памяти, и проходит мимо. Она останавливается на мгновение, склоняется к его уху и шепчет: — Пятна крови отстирываются в холодной воде. Мэр просыпается через два часа после рассвета; Джэхён уходит за два часа до этого. Он убирает пряди волос с глаз Доёна, задерживаясь, чтобы погладить его по голове — Мне пора идти, — шепчет он в спутанные черные волосы. — Солнце встает. И Доён бормочет в ответ что-то неразборчивое. Смех Джэхёна заглушается, когда он оставляет легкий поцелуй в уголке его губ. Дверь балкона открывается — и он исчезает в долю секунды. И пару часов спустя, когда Доён, проснувшись, за завтраком нарезает бекон на кусочки, он думает о том, что наверное единственное неприятное в джэхёновой новой жизни — навсегда потерянные часы солнечного света. Он вспоминает, как Джэхён выглядел раньше, как солнечные лучи заставляли его волосы сиять, а ямочки на его щеках ловили солнечные блики. И однажды, лежа рядом, держа его в крепких объятиях, Доён спросил его. Он помнит непонятное липкое ощущение по всему телу, но такое сильное нежелание покидать его руки. — Ты скучаешь по солнечному свету? И Джэхён взял его руку руку в свою, переплетая их пальцы и нежно гладя его щеку, и ответил: — Я мог бы навсегда отказаться от света, променять каждый дневной час только ради того, чтобы быть рядом с тобой. Он одного только этого воспоминания сердце Доёна пропускает удар, и он благодарит судьбу за то, что Джонни еще не спустился к завтраку и не может увидеть, как румянец заливает его щеки. Это восхищение, это искреннее обожание — Доёну кажется, он не достоин этого, не достоин того, как Джэхён смотрит на него широко раскрытыми глазами и дарит ему яркие улыбки. Это стоит всего на свете, Доён готов бросить все ради этого. Кровь в венах Джэхёна — это и его кровь. Кун широко улыбается, проходя мимо него и открывая окно шире, позволяя утреннему солнцу заполнить комнату. — Может быть, вам принести жареного картофеля? Я только что приготовил его, пахнет восхитительно. — Я бы не отказался, — отвечает Доён, и Кун удовлетворяется ответом, проходя мимо него и заглядывая в его тарелку, одобрительно кивая. Из кухни доносится аромат свежевыпеченного хлеба, тихое напевание Суа, и Кун присоединяется к ней своим низким голосом. Доён с тихим восхищением наблюдает за всем этим, и на его губах расцветает счастливая улыбка. Суа и Кун заводят спор о том, есть ли в кладовой еще изюм. Он делает вдох, чтобы сказать им, что был там пару дней назад и видел ту самую коробку прямо над мукой.... На тарелку неожиданно падают черные перья, и он мгновенно отшатывается назад. Джонни возвышается над ним, как грозовая туча, на его лице мрачное выражение. Доён смотрит на птицу, лежащую перед ним — распростертые крылья, безжизненные стеклянные глаза. Взгляд Джонни совершенно лишен всякого милосердия. — Доён, — произносит он. — Вы уволены.