Амортенция

«Слезинки большого горя (англ. Heartbreak Teardrops)— приворотное зелье из магазина Фреда и Джорджа Уизли в Косом переулке».

      Этот день никак не отличался от предыдущих: студеный ветер, снегопад и ночной заморозок — холодная погода входила в привычку и становилась неотъемлемой частью; но все-таки если внимательно присмотреться, то можно было заметить, как по коридорам гуляет неуловимый праздник. Он прятался в крепких объятиях в самых темных углах, в горящих глазах и подмигиваниях, в неловких прикосновениях на занятиях и в письмах. День Святого Валентина никогда особо не отмечался в Хогвартсе за исключением рассылки любовных писем. Их можно было найти везде: в тарелках, в учебниках, в камине, в портфеле и даже в подушке. Некоторые шутники любили засыпать гору маленьких сердечек повсюду. Однажды, Юнги так открыл на трансфигурации тетрадь и получил залп фейерверка в лицо, за что был выставлен из класса с отработкой вечером. За подобную проделку Чонгук отхватил дважды, а на следующий год проделал подобный трюк с бутылкой вина, которую Мин благополучно подарил Хагриду на день «Отца». Наказаны были оба и не самым приятным способом. Именно поэтому отныне от относился ко всему настороженно и скептически, не зная, где младший заложил ловушку.       Каждый по-своему отмечал праздник, Намджун предпочитал ходить в «Три метлы» и пить до тошноты приторное сливочное пиво, лишь изредка разрешая себе сладости. Однако, сегодняшний день стал для него исключением, отныне он был не одинок. Небольшой деревянный столик в гостиной старосты был украшен несуразной бордовой скатертью, над которой парили свечи; стояла припасенная на особый случай бутылка вина, уже разлитая по бокалам; и конфеты ручной работы, купленные в кафе мадам Паддифут. Свидание с походом в ресторан, конечно, не сравнится, но особая атмосфера придавала романтики и таинства.       Джин закинул помадку в рот и натянуто улыбнулся, ему было неловко и стеснительно. Намджун никак не обращал на это внимание и хорошенько прикладывался к вину, ковыряя вилкой в украденном с кухни стейке — свой ужин он пропустил. Романтический настрой парил только между свеч, их искра была гораздо горячее и пламеннее, чем у молодой пары. Решив взять все в свои руки, староста школы накрыл рукой ладонь Намджуна и аккуратно скользнул голой ногой по его голени. Никакой реакции не последовало, бывший капитан продолжил интересоваться куском мяса, он лишь мягко улыбнулся парню на прикосновение к руке и вновь обратил взор в тарелку. Тогда Джин скользнул выше и прикоснулся к внутренней части бедра, точно уверенный в бурной ответной реакции — это было слабо место Джуна. — Это моя нога, — подал слабый голос сидящий между ними Юнги. Он сконфужено проглотил ком в горле и запил принесенным виски.       Сокджин резко дернулся и звучно поставил бокал на стол, отчего по ножке того прошла трещина — его нервы были на пределе. Не приглашенный гость изводил его менее часа своим присутствием и убивал на корню всю романтику. От праздника не осталось и следа. Джун кашлянул в кулак, скрывая неуместный смешок и серьезно посмотрел на друга, также не понимая причину тройного свидания. — Какого черта, Намджун?! — не сдержался Джин, переходя на крик, — зачем ты его пригласил на наш праздник? Это неуместно, тебе не кажется? — Я думал, ты его пригласил, — протянул тот, вопрошающе смотря на Юнги. Когда Джун присоединился к импровизированному ужину, Мин уже сидел за столом и вальяжно потягивал виски, будто это был его день. — Я сам себя пригласил, — мягко ответил виновник происходящего, — мне было одиноко и не с кем разделить ужасный самодельный напиток. В прошлый раз мы неплохо поболтали, — это был чистой воды сарказм, на который Джин недовольно фыркнул и опрокинул залпом стакан. Вечер окончательно был испорчен. — Врать — нехорошо, — в отчитывающей манере произнес Намджун, которого несильно волновала компания друга, скорее даже радовала в глубине души. Того не притащили силой и не заставили, он сам пришел — это большой шаг в их будущее. — Тебе ведь что-то нужно? — с прищуром спросил он, прекрасно зная хитрую натуру Мина. — Бьешь прямо в цель, — с азартом кинул Юнги и стащил небольшой кусок мяса с тарелки того, — мне нужно, чтобы ты поменялся со мной на обходе. — Так просто? — Джун бросил на своего парня быстрый вопрошающий взгляд, будто тот мог знать ответ или подсказать правильное решение. Джин равнодушно отмахнулся и погрузился в вино, находя его общество более приятным и обходительным. — На обходе сегодня также Чимин, — скучно протянул староста школы. — Я составляю графики, ему нужно не твое разрешение, а мое, — кажется, для него действительно все было очевидно. — В точку, — довольно протянул Юнги, — я говорил, что он мне всегда нравился! — слишком переигрывал. — Врать — нехорошо, — процитировал Джин, — разве тебе когда-то нужно было мое разрешение? Не припомню, чтобы тебя интересовало мое или чье-либо мнение в отношении закона, — на такую колкость Юнги закатил глаза. — Теперь за его поступки несет ответственность Чимин, — ответил Намджун со знанием дела, — раньше Юнги было на это все равно, но теперь ему не все равно на Чимина. — Хоть викторину устраивай: «Кто знает меня лучше»! — проворчал Мин, заедая навязанный стресс шоколадными конфетами. — Будто к родителям приехал! — А просто поговорить ты с ним не можешь? — спросил Джун, тонко намекая на все сложности. Юнги всегда умел выворачиваться и находить самый длинный путь, не обращая внимание на короткий. Сложности — его второе имя, учитывая, что эти сложности он устраивал сам для себя. — Он меня избегает, как и я его. Наше общение больше по обстоятельствам, поэтому я прошу вас создать для нас эти «обстоятельства». Просто поставь меня с ним в пару и сохрани в секрете сегодняшний разговор! — быстро выпалил Мин, начиная немного хмелеть и быть откровенным, — пожалуйста, — добавил полушепотом. — А что я получу с этого взамен? — на лице Джина проскочила ядовитая ухмылка. Две пары глаз моментально метнулись в его сторону: Джуна с восхищением, а Юнги с уважением. Ему было легко помочь решить запутанные отношения, но не вынести с этого пользу не мог. Общение с друзьями Намджуна его кое-чему научило. — Все, что угодно кроме моей руки и настойки 1981 года, на которую я спустил все карманные деньги в сочельник.       Сокджин нарочито призадумался и прекрасно отыграл роль глубоких размышлений, наперед зная о своей просьбе. Вечер переставал быть томным, и хотя он не войдет в сборник лучших, но точно запомнится надолго. И не гостем, а благодарностью Джуна, когда Джин озвучит просьбу. — Я не могу просить тебя о прощении Джуна, но могу попросить о времени — проведи с ним один день как в былые времена, — те самые слова во благо абсолютно всем. Бывший капитан поперхнулся от удивления и так мягко и открыто посмотрел на парня, что тот мигом простил ему все грехи сегодняшнего вечера. — Лихо ты, — серьезно и немного разгневанно бросил Юнги, ненавидя, когда размениваются его жизнью. Он нагло посмотрел на Нама и специально цокнул, намерено оттягивая время. Сильной ненависти как раньше уже не было, и, наверное, он дозрел до разговора. — По рукам, — на его ответ Джун облегченно выдохнул и отпил вина, заканчивая бутылку.       На том и порешали, дальнейший обмен любезностями был не нужен — подходило время обхода школы старостами. Юная пара была рада открывшейся возможности провести вечер и ночь только вдвоем за распитием новенькой бутылочки. Юнги допил стакан, закусывая горстью грильяжа и собирался удалиться, как в проходе его окликнули. — Слушай, Юнги… — начал Намджун, но резко прервал себя и замолчал, до конца обдумывая то, что хочет сказать. На его лице отобразились сомнения и раздумья, он хотел кое-что напомнить тому, но по невиданной причине остановился. — Удачи! — простая и краткая фраза вместо намеченного текста.       Мин пожал плечами и вышел, бегом спускаясь по лестнице, которая видела больше слез, признаний в любви, пошлости и честных разговоров, чем он. Волнение медленно завладело им, уступая место рассудку и алкоголю — выпил для храбрости. Прекрасно понимал, если отпустить ситуацию, то она как и их отношения сойдет на нет, а такого расклада Юнги больше не мог допустить. Наступая себе на гордость и принципы, меняя внутренне содержимое и ломая застарелые устои, он делал отчаянный шаг, будучи не уверенным в успехе кампании. Наломал дров, а теперь исправляет. Неделя без Чимина: без его едких и раздражающих комментариев; без его светлой мозолящей глаза макушки; без молчаливой поддержки и пухлых губ была самым невыносимым мучением. Апогеем стало любовное письмо на прорицаниях, вызвавшее волну ревности и отчаяние, и которое Мин нечаянно залили кофейной гущей. Мучал себя навязанной ненавистью, но сам еще больше мучился, видя истинные и не навязанные страдания Пака. Их история была слишком долгой и сложной, чтобы так нелепо ее заканчивать на недосказанности. Казалось, они прошли вместе через всю жизнь и теперь жизнь друга без друга не представлялась возможной. Да, Юнги привязался и успел влюбиться в того, кого ранее считал своим врагом — и осознал только в ту ночь у камина, когда не мог остановиться и когда по-настоящему познал наслаждение. Чимин был его осознанным выбором, за который он еще готов побороться. И для начала нужно было поговорить.       Так, в мыслях, он дошел до коридора ведьмы, по которому ранее он с друзьями бегал в Хогсмид. Сейчас он представлялся заваленной грудой, напоминающей о лучших временах. Отныне обход всегда начинался с него, чтобы точно удостовериться — никакой «умный» ученик не расчистит путь. Замер в повороте и приостановился, из тени наблюдая как апатично покуривает Чимин. Все, что он делал, было вялым, лишенным жизни и скучным — его будто мучила эта жизнь, была в тягость. Он сделал затяжку и медленно повернул голову в сторону Юнги, за несколько шагов учуяв знакомую энергию. — Неожиданно, — скупо прокомментировал, пряча лицо от лунного света. В одночасье внутри все перевернулось и распустилось. Нет, они виделись эту неделю, но этот случай был особенным, другим. Что бы между ними не происходило, Чимин точно знал — прятать эмоции и притворяться не будет, только не с Юнги. — Намджун попросил его подменить, у них с Джином намечается слащавый романтик, — спокойно соврал и вышел из тени, испытывая внутренний трепет и страх. Чувствовать — было сложно и утомительно, но не чувствовать — скучно и одиноко. Пак был тем человеком, что смог заполнить внутреннюю пустоту, прикоснуться к самой сути Юнги. Приручить его обскура.       Чимин сделал вид, что поверил и, докурив сигарету, положил обратно в пачку. На обход они двинулись в тишине, идя с одной ноги и периодически задевая друг друга плечами. Было спокойно настолько, что подозрительно. Коридоры представлялись бесконечными и холодными, покинутыми — в них больше не было жизни, как и в лестницах. Вся школа погрузилась в оцепенение и ждала своего шанса на возрождение, прогулка не казалась приятной и интересной, лишь угнетающей и опасной. Им не впервые было испытывать чувство настороженности и страха в месте, что по праву могли назвать домом. Многие двери были заколочены, коридоры перекрыты. Они больше не могли ходить там, где захотят; только там, где разрешат. Мин все мысленно взывал к выручай-комнате, но та как на зло не поддавалась на уговор и не считала момент слишком важным для появления.       Остановившись во внутреннем дворе, Чимин присел на скамейку и уставился на старинный дуб. Сделал вид, что устал, но на самом деле чувствовал потребность поговорить. Юнги был ему благодарен, он остановился позади и облокотился на арку, чтобы нагло рассматривать спину Пака. Им было так проще — не видеть друга друга, чтобы поговорить не эмоциями, а рассудком. — Ты ненавидишь меня? — шепотом спросил Юнги, заранее опасаясь ответа. Кажется, однажды, ему задавали этот вопрос. — Нет, — тихо произнес Чимин. — Злюсь, немного обижаюсь — да, но ненависти не испытываю и никогда не испытывал, — его грудь медленно приподнялась от глубокого напряженного вдоха и плавно опустилась. — Я сделал тебе больно, а ты в ответ не менее больно меня ударил, — и речь сейчас шла совершенно не про их драку. — Ты простишь меня за мою бестактность? — продолжил Мин, конкретно не уточняя за что, это было очевидным. На мгновенье Чимину показалось, что это он должен был извиняться. — Да, — кратко ответил Пак, поворачивая голову в пол-оборота, — еще тогда простил. Не могу обижаться на тебя долго. А ты простишь меня? — его голос дрогнул, становилось холодно. — Мерлин бы никогда не простил меня, если бы не простил, — шуткой он попытался прикрыть напряжение и трясущиеся руки. Ни один разговор в жизни не давался ему настолько тяжело и осознанно: он думал над каждым словом, над каждой интонацией — действовал как сапер при попытке разминировать бомбу. — Думал, что возненавижу, — захотелось быть откровенным и услышанным, — только не смог, даже разозлиться на тебя не смог, разозлился только на себя.       Нашел в себе силы и подошел ближе, сел на колени подле ног Чимина и взял его руки. Таким жестом он показал, что отныне всецело принадлежит ему. Отныне все стало таким неважным и тусклым, он взглянул в полюбившиеся глаза и осознал простую истину — он хочет жить. Недавно потухший огонек в груди вновь разгорелся. Хочет до последнего момента видеть эти глаза, видеть улыбку и слышать стоны Пака; до последнего вдоха прожить все дни вместе как в первый раз. Раньше старался оттолкнуть и отдалиться, думать только о себе, а сейчас больше не мог сопротивляться нутру. Этот день был самым простым и не примечательным, их разговор не был особым, но именно сегодня Юнги окончательно понял, что успел полюбить Чимина. Порой для осознания не нужен особый момент или случай. — Получается, мы наделали столько шуму зазря? — Пак истерично рассмеялся, крепче сжимая руки Юнги и находя в них успокоение. Его жизнь была разрушена: лучший друг не хочет видеть, собственная мать от него отказалась — и только Юнги был последним светом маяка в беспросветном шторме. — Стоим друг друга, — усмехнулся Мин и покрепче перехватил холодные руки, поднося их к лицу и прислоняя к горячей щеке в попытке согреть. — Помнишь, наша гармония — это контролируемый хаос. По одиночке можем весь мир на уши поставить, а вместе нейтрализуем друг друга, — Чимин поднял на него полные удивления глаза. Когда-то на занятиях по алхимии именно он сказал эти слова. — Как всегда говоришь глупости, — не смог не сдержать смех и прикоснулся лбом ко лбу Юнги, начиная подрагивать от ветра. — Намджун же не просил тебя поменяться? — Нет, — признался Юнги и обдал губы Пака горячим дыханием, не решаясь прикоснуться к ним. — Сегодня День Святого Валентина и ты решил провести его со мной, скитаясь по унылым коридорам? — Чимин виновато опустил глаза и замялся, не желая вступать на проторенную дорогу. — Думаешь, я глуп? — усмехнулся и искренне посмотрел на Пака, находя подтверждением своему вопросу. Юнги оставил поцелуй на тыльной стороне ладони и продолжил более серьезно, — больше не мог играть в молчанку. По сравнению с тем, через что мы прошли, это лишь временные трудности. И кто-то должен был взять ответственность и проявить мудрость, — получил по лбу щелчком. — Неужели этот мудрый человек — ты? — подтрунивание друг над другом было отдельным видом искусства и языком общения. — И причина была вовсе не в «случайно» уничтоженном письме? — Я думал, ты не догадаешься, что это я, — продолжил игру в дурашливость Юнги, перехватывая настроение Чимина и подстраиваясь под него. Они говорили о серьезной теме самым несерьезным языком. — Ты же буквально подошел ко мне и вылил на еще запечатанный конверт кофе, а после измазал гущей. Отнял его, разорвал и выбросил, — их глаза встретились и Пак продолжил откровенно смеяться. — Но я сделал это достаточно быстро, — оправдался Мин, прекрасно понимая, как несуразно выглядело его поведение прямо во время занятия и как несуразно выглядит сейчас. Они все ходили около и не могли добраться до сути. — Мне нравится мерзнуть с тобой в самый романтичный день в году, но думаю, тебя ждут в другом месте, — кто-то должен был это произнести. Чимин аккуратно вырвал руки и отстранился, не позволяя наваждению им завладеть. — Ты прав, кто-то должен взять ответственность и быть мудрее, — ему было тяжело говорить, но еще тяжелее молчать. — Ты готов поступиться собственными чувствами ради чувств других людей? — Юнги поднялся и поравнялся с ним, говоря твердым голосом. — Чимин, только мне решать, где находиться, с кем и в какой день. Я выбрал находиться с тобой, — его слова были полны уверенности и понимая.       Чимин отрицательно завертел головой, сдерживая внутренний порыв и пытаясь поступить по совести. Измученный мыслями и чувствами, он отвернулся из-под гнета взгляда и нервно закусил губу. Юнги был не готов сдаваться, поэтому взял Пака за впалые щеки и насильно развернул к себе, заставляя его посмотреть в свои непоколебимые и знающие дела глаза. Чимин еще не понимал того смысла, что Юнги вложил в слова. — Чимин, я выбрал тебя и отныне всегда буду выбирать только тебя! — более решительно проговорил, практически прокричал Мин, а затем коротко и до жадности глубоко поцеловал, закрепляя сказанное.       Пак так хотел растаять в этих руках, остаться навечно в этом сладостном поцелуе, но больше не мог позволить себе страдать. Выдвинул вперед ладони и уперся в грудь, отстраняясь и глотая горькие слезы; его глаза действительно были влажными. Кажется, вся жизнь его была неправильной и поступки были неправильными, оттого сейчас так хотелось поступить честно и по совести. — Тебя, Чимин! — для пущей убедительности Юнги вскинул руку вверх и показал пустой палец, на котором ранее было кольцо. — Я больше не хочу выбирать, что правильно, а что нет. Я хочу жить так, как я хочу и с тем, с кем я хочу. И этот человек — ты.       Чимин громко рассмеялся, пряча покрасневшее лицо в ладонях, а затем с силой ударил Мина по плечу — совершенно заслуженно. — Идиот! Какой же ты идиот, — вырвалось с облегчением. — Какой есть, но теперь этот идиот — твой! Принимай таким, какой есть, — от серьезности ничего не осталось, Юнги с наслаждением улыбался в этот морозный день, согреваясь от распирающих грудь чувств. — Я еще своего согласия не давал, — настроение быстро сменилось на игривое. Чимин мгновенье ощутил себя самым счастливым человеком. — А я твоего согласия и не спрашивал. Ставлю перед фактом, — и не выжидая больше не минуты, Юнги накрыл губы Чимина своими.       Их дальнейший разговор перенесся со стужи в гостиную, где завершением вечера стал фейерверк сердечек из камина и проклинание Чонгука.

***

Несколько дней назад       Юнги никогда не был порядочным волшебником и хорошим человеком; никогда не был самым лучшим другом и настоящим мужчиной — он просто был — несуразный, с тяжелым характером и паршивым чувством юмора, с жесткими принципами и чувственной натурой, скрываемой под толстым слоем хладнокровия. У него не было стремления нравиться людям и сильно меняться ради них, не было стремления заводить друзей и иметь партнера — он просто жил в своем коконе одиночества. И, наверное, он так и остался бы один, если бы друзья не проломили кокон и не ворвались в его жизнь без разрешения. Все отношения у него складывались ладно и происходили сами по себе: ему не приходилось напрягаться и работать — он рос вместе с ними. С Хосоком их отношения завязались рано и по инициативе того: они были еще юными школьниками, до конца не понимающими, что значат отношения. Теперь они выросли и, кажется, их отношения тоже. Хосок был первой любовью: яркой, эмоциональной, детской — он был надежным другом, хорошим слушателем, надежным плечом. Он был больше другом, чем любовником. Он был как первая игрушка, от которой ты пищишь в детстве и души не чаешь, а когда вырастешь забываешь и перерастаешь. И Юнги бы и дальше с радостью с ней играл, если бы не появилась новая — более подходящая ему. Трудно было признать — они оба переросли, их отношения остались на уровне детства.       С Чимином все было иначе: ему приходилось стараться, меняться и каждый день работать — от того их отношения становились ценными и важными — в них была вложена душа и сердце, титанический труд. С Хосоком было спокойно, надежно и проверено, но только с Чимином он ощущал себя собой. Впервые рядом с человеком ему хотелось расти, развиваться и меняться; хотелось ругаться и мириться; хотелось преодолевать трудности вместе и хотелось строить планы. Юнги долгое время решался на искреннее признание самому себе — с Хосоком ему больше не пути. Он перестал быть тем человеком, каким вступал в отношения, а Чон продолжал.       В «Три метлы» он шел уверенно и решительно, но часто останавливаясь и оборачиваясь — еще было не поздно сбежать и оставить все так, как есть. Ему было трусливо и гадко на душе, еще никогда прежде он не разрывал отношения. Какие слова нужно подобрать, как себя нужно вести? А самое главное — как им быть потом? Долгие отношения не возьмешь и не выкинешь в мусорку, словно ничего не было. Хосок был его детством, его прошлым и значимой частью жизни — его не сотрешь из памяти. Юнги ощущал себя самым отвратительным человеком, ведь собирался закончить отношения в их годовщину: в праздник их любви, преданности и верности. От любви ничего не осталось, преданность давно была предана, а верностью даже не пахло.       Мин остановился перед заведением и нервно покрутил кольцо на пальце. Может, его вовсе не стоило принимать? Он слишком затянул с принятием своих чувств и сейчас сполна расплачивался, наказывая близких людей за свой эгоизм. Он не был верующим, но у входа попросил помощи у отца основателя — Салазара Слизерина. Никакие приключения и опасности так не пугали как серьезный разговор.       Хосок сидел на втором этаже, на балкончике, под гроздью кандилябров. Изолированность места немного успокоила, не придется устраивать сцену прилюдно. Он медленно потягивал тыквенный сок и ковырял вилкой «пирог пастуха». Юнги не спеша поднялся и замер в арке, нервозно сжимая руки и начиная потеть. Душа постепенно выворачивалась, становилось так гадко и мерзко, что хотелось умыться. — Ты опоздал, — его улыбка была натянутой и вымученной, но тем не менее он пытался выразить радость от встречи. Хосок всегда переступал через себя и отказывался от собственных чувств в угоду близким. Как бы сильно больно тому не было, на его лице всегда играла легкая улыбка.       Юнги обреченно грохнулся в кресло и спрятал дрожащие руки под стол. Он старался выглядеть спокойным и обыденным, выдавил вымученную и страдальческую улыбку — получилось плохо и подозрительно. — Извини, потерялся во времени, — голос был с хрипотцой от долгого скитания на морозе. — Ты голоден? — тихо спросил Хосок, будто это могло исправить вечер.       Их отношения в последние дни не клеились, а если быть честным, то и в последние месяцы тоже. Недосказанность после оговорки в библиотеке подкрепилась напряжением после стычки в выручай-комнате и еще больше усугубилась взаимным молчанием после. Хосок все ждал, когда к нему явится Юнги и они поговорят, но этого не произошло. Складывалось ощущение, будто он все время ждал: инициативы, тепла, свиданий, объяснений — а в ответ только тишина и бесконечные подозрения, от которых раскалывалась голова. Он чувствовал себя брошенным и ненужным, оставленным и не любимым. Его сердце буквально разрывалось от безучастности Юнги в их отношениях. Казалось, если Хосок перестанет напоминать о себе, то вовсе перестанет существовать для Мина.       В нем бушевала страшная ревность, он не был слеп — прекрасно видел, как Юнги с Чимином смотрят друг на друга, как незаметно прикасаются и как молчаливо общаются. Он завидовал по-черному их связи, которую они с Мином растеряли. Все видел и ждал, когда Юнги придет на паперть. — Ужасно, — на самом деле, у него ком в горло не лез. — Это хорошо, я заказал жаренную картошку и медовуху. Как ты любишь, — нарочито подчеркнул Чон. И все-таки под напускной грубой маской проскакивали мягкие черты и доброта, которые парнишка никак не мог скрыть. Он любил — и это ощущалась даже в самые спорные моменты.       Официантка принесла заказ, и Юнги до жадности впился губами в пинту, лихорадочно упиваясь сладким хмельным напитком. Думалось, что забитый желудок сможет утолить внутреннюю жажду и пустоту. Хосок непрерывно смотрел на него и то ли любовался, то ли погряз в раздумьях. Юнги никогда не был романтичным или внимательным, но сейчас его чопорность и закрытость как никогда ощущались, словно эти качества были единственными составляющими характера. Только сейчас до Чона стало доходить: как многое он терпел и намеренно не замечал; как от многого отказывался и как прощал. Он был достоин более трепетного отношения. И как горько становилось от мысли, что Юнги был тем человеком, какими ему всегда хотелось его видеть, но только не с ним. — Ты помнишь, как мы познакомились? — резко спросил Хосок, предаваясь ностальгии. Прошлое крепко держало его. — Шрам на плече будет вечно напоминать об этом, — Юнги усмехнулся и прикоснулся к плечу, представляя в памяти тот день. — Это был твой первый чемпионат? Летал ты просто паршиво. — Я хорошо летал, — отдернул Хосок и сам ухмыльнулся, — просто заметил снитч и не справился с управлением. Зато в больнице нам было не так скучно вместе лежать. — Ты все время плакал и крал мои конфеты, — уточнил Мин. Их разговор больше напоминал встречу друзей или родственников, нежели годовщину молодой пары. — Тогда все было так просто и понятно, без лишних вопросов, а сейчас… — Хосок прикусил губу и посмотрел в сторону, собираясь с мыслями. Он давно готовился к этому разговору. — Будь со мной честен, пожалуйста. Я вижу: что-то происходит, но не понимаю что. Я теряю тебя, Юнги.       Вилка выпала из руки и Мин шустро сунулся ее поднимать, ударяясь головой об стол. От нервозности он чрезмерно суетился и нелепо двигался. Уставший стон сорвался со рта, подтверждая очевидное. В этот момент ему захотелось подскочить и сбежать, оставить все как есть. Если бы только на них сейчас напали пожиратели и ему бы не пришлось отвечать на вопрос. Разве он мог сказать, что разлюбил? Что полюбил другого? Мог он так поступить с Хосоком? — Не выставляй меня дураком, — вымолил Хосок, получая лишь молчание и полное страданий и сожалений лицо. — Я люблю тебя, — честно признался Юнги и это не было ложью, — но я больше не влюблен в тебя, — на последних словах на глаза навернулись слезы, коим не было суждено упасть. Облегчение плавной волной накатилось на плечи и смело старый груз. — Давно? — прошептал Чон. Что-то примерное он ожидал услышать, но правда все равно сбила с толку и грубо, безразлично разбила сердце. Он откинулся на спинку и понуро опустил глаза. — С Рождества, — не хотел говорить, хотел соврать, но истина вырвалась быстрее, чем он успел ее осознать. О причине не стояло говорить — все было очевидно и слишком грязно, чтобы копаться. — Ты счастлив?       Один вопрос, способный заставить Юнги плакать. Он опустил голову в ладони и зарыдал так, как давно не рыдал — отчаянно, с придыханием и разрывающимся сердцем от простого понимая, что он никогда не заслуживал этого человека. Ему бы стояло злиться, кричать и ругаться, а Хосок лишь интересовался счастьем Юнги. До последнего был с Юнги, за Юнги и для Юнги. Он был тем, кем Мин никогда бы не смог стать. — Он хороший человек, — Хосок через силу улыбнулся и скрыл подступающие слезы в рваной и кривой улыбке. Вечно солнечное лицо озарили тучи. — Перестань! — выкрикнул Юнги, ударяя по столу. — Ты не должен так говорить! Я расстаюсь с тобой, а ты.! — он был зол на себя. — Все еще люблю тебя, — безнадежно протянул Чон, — и всегда буду любить, но не могу изменить твой выбор и твои чувства. — Мы целовались! — отчаянно выдал Мин, желая, чтобы его наказали ненавистью. Он хотел получить расправу за содеянное, если это не сделает Хосок, то сделает совесть Юнги. — Скажи хоть что-нибудь! Прошу, не молчи! Накричи на меня, обвини, ударь! Я поступил ужасно по отношению к тебе, а ты все еще признаешься мне в любви?       Хосок истерично рассмеялся и поднялся, подходя ближе к парню и нависая над ним. Мин уткнулся лицом в его живот и позволил погладить по голове, забирая их последние совместные минуты. Последняя близость, обещающая стать жирной точкой в их истории. Чон нежно взял руку Юнги и прикрыл глаза, забирая лучшие воспоминания и оставляя худшие — снял подаренное кольцо как символ верности и резко выбросил в открытое окно. Юнги крикнул и испуганно посмотрел на парня, видя на его лице отрешенность и сдерживаемый гнев. Хосок всегда умел владеть своими эмоциями в самый ненужный момент, когда их стояло показать. — Я не вправе тебя судить, — он был слишком хорошо воспитан, — ты сам себя осудишь, — и вот по щелчку пальцев его тон сменился на равнодушный и суровый. Будто в одно мгновенье внутри все перегорело. — Спасибо за эти годы, я правда был счастлив, — и он просто ушел.       Юнги смотрел ему в след как завороженный и просто не мог поверить, что в Хосоке так много гордости. Неужели их расставание будет именно таким? Он осушил бокал и заказал второй, ночь обещала быть тяжелой.