Всегда выбираю тебя

Ему снилось что-то давно забытое, заполняющее сон теплом и смесью специфических ароматов. Цзян Чэн открыл глаза в предрассветной мгле, только у зеркала, которое стояло чуть поодаль, мягко горела свеча в бронзовой подставке. Он зевнул, немного приподнялся на подушках, окончательно смаргивая дрёму. Тело было лёгким, Цзян Чэн не чувствовал даже болей в мышцах, хотя за окном стучал дождь. После войны он тонко чувствовал перемены погоды и старые травмы тревожили его настойчивой ноющей болью. Казалось, он вообще не в своей строгой, пустой спальне. Цзян Чэн за годы не принёс в покои ничего, кроме свитков и бумаг, даже медное зеркало использовал крайне редко. Ему не нравилось часто менять уборы для волос и в одежде он стремился к максимальному удобству, хоть и положение обязывало следить за модой. Сейчас же в комнатах царила совершенно иная атмосфера и глядя на то, как Ха Цзяюэ прихорашивается у зеркала, он понял, что ему снилось. У Цзян Яньли была шкатулка. Довольно объёмная, из тёмного дерева с росписью цветами и полная драгоценных её сердцу вещиц. Она раскладывала их перед Цзян Чэном, усадив его рядом и рассказывала ему про каждую подвеску. Когда сестра заплетала свои волосы, пудрила лицо, эту шкатулку мог брать Цзян Чэн. Вэй Усяню такую роскошь не позволяли — он в такие моменты обычно развлекался с шиди или спал, потому что ранние подъёмы были для него испытанием. А маленький Цзян Ваньинь не пропускал сборов сестры. Тогда они могли тихонько обсудить всё на свете, даже какие-нибудь глупости. Сестра никогда не стыдила его, не поучала, только целовала в лоб и крепко-крепко обнимала. Её поцелуи пахли пудрой и ещё сильным ароматом только нанесённых на шею духов. И теплом. — Если у тебя родиться дочь, я подарю ей эту шкатулку. Нет, я подарю её твоей жене. — покачиваясь вместе с братом в объятиях, говорила она. Цзян Чэн уже совсем взрослый, переломанный войной и уставший. Но он так же прижимается к её плечу и улыбается. — Сестра, что за глупости, Орден ещё… А-Ли смеётся и дует ему в ухо, как ребёнку, вызвая щекотку. — Мой А-Чэн сильный. Он станет самым известным главой Юньмэн Цзян и без моих надежд. Но ещё мой А-Чэн должен быть счастливым. Она взяла с него обещание, что он задумается о себе, когда родила А-Лина. Тогда Цзян Чэн примчался в их с Цзинь Цзысюанем поместье, получил нагоняй от мадам Цзинь, которая коршуном кружила вокруг роженицы. Цзян Яньли довольно хорошо себя чувствовала и всё тянулась к завёрнутому в одеяло А-Лину. Но пока мадам Цзинь не замахнулась, Цзинь Цзысюань не отдал сына даже собственной жене. Этот павлин, который становился с возрастом лишь напыщеннее, впервые показался Цзян Чэну родным человеком. Что-то особенное было в его блестящих глазах, когда Цзинь Цзысюань прижался лбом к лобику А-Лина, когда дрожащей рукой взял ладонь Яньли в свою и прижался губами в долгом поцелуе. Они так и сидели — сестра одной рукой держала А-Лина, который быстро уснул и Цзян Чэн аккуратно придерживал свёрток поверх её ладони, а другой обнимала Цзинь Цзысюаня. — А-Чэн, видишь, какой у меня сын родился. Поэтому шкатулка всё-таки за тобой. Шкатулка так и осталась в её покоях. Цзян Яньли умерла вслед за мужем и об обещании ему напомнила мадам Цзинь. Она, убитая горем, но слишком гордая, чтобы показать это, забирала Цзинь Лина из Юньмэна, кутаясь в толстую шаль. Возраст брал над ней вверх, но больше её измучили смерти. Цзян Чэн восхищался ею и когда мадам ушла в мир иной, не появлялся в Благоуханном дворце. Никого, с кем бы он мог разделить беседу, там не осталось. А сейчас, спустя годы, он смотрел на спину женщины, которую называл женой и думал. Ха Цзяюэ поймала его взгляд и продолжила расчёсывать длинные, блестящие волосы. Тонкое запястье двигалось вверх-вниз, нефритово-белое на фоне густой темноты. — Почему ты собираешь их? Девушка, только разделившая волосы на несколько тонких хвостов, снова через медное зеркало посмотрела ему в глаза. — Нельзя держать волосы распущенными. Это неудобно и опасно. Цзян Чэн выгнул брови. — Ты не держала меч, тебе не стоит беспокоиться о том, что в бою тебе в волосы вцепяться. — Мой господин, поле боя не одно. Она взялась за заколки, которые даже в слабом свете засверкали. Ха Цзяюэ не была скромницей в нарядах, как говорили некоторые. Уж Цзян Чэн знал, сколько стоят её самые скромные по виду серёжки. Но к её чести, меру она знала. Закалывая длинными шпильками с навершиями в виде капель нежного розового кварца, она неожиданно похвасталась: — Этот набор отец подарил мне в третий день рождения драгоценного наследника. Он сам обработал камень, разве не красиво? Отец дарил сестре изящные, немного мудрёные серьги. Матушке — строгие шпильки, которые удивительно шли к её непоколебимому характеру. Цзян Чэн подумал, что стоит подарить и Ха Цзяюэ что-то. На память пришла шкатулка и он, повинуясь порыву, встал. Как великую драгоценность, снял её с полки и сел рядом с Ха Цзяюэ. Внутри всё лежало в хаосе, который оставила за собой сестра. После смерти мужа она отказалась от всех украшений и куталась только в траурную вуаль, пряча красные от слёз глаза. Цзян Чэн почувствовал, словно тишина, окружающая их, хранила в себе что-то щемящее сердце. — Это украшения моей сестры. Ха Цзяюэ бережно взяла его руку в свои, выражая поддержку. — Она хотела, чтобы я передал их своей супруге, отчего-то думала, что это будет особым жестом. Он посмотрел на роскошные рубины, аметисты и идельные капли изумрудов, на небрежно отброшенные серьги из речайшего нефрита и почувствовал себя робко, странно. А-Ли не успела получить такую роскошь и предпочитала скромные, даже аскетичные украшения, даже после свадьбы. Цзян Чэн словно предлагал речную гальку искушённой девушке. Но Ха Цзяюэ смотрела на него таким восхищённым взглядом, а потом заметалась по комнате. Она открывала одну свою шкатулку за другой, пока не вытащила бархатный мешочек. — На такой подарок надо отвечать подобным. Она совсем простая, из кости, но можешь просто принять её, не носить. В мешочке оказалась небольшая тонкая цзань* с прикреплённым к ней удивительным камнем. Цзян Чэн поднёс его ближе к свету и в черном омуте засверкали сотни огоньков, стоило его повернуть и края камня словно стали стеклянными и внутри зазмеилась буря из черного и синего тумана. Цзян Чэн на пробу пустил в него ци и понял, что камень впитывает её, словно бумага воду. — Это чёрный опал, выдержанный в истинной ци. То, с чего начался клан Ха. У нас их пять камней и отец распростанил слух, что они утеряны, этот камень из его перстня. Как и моя подвеска, в нём много воспоминаний и энергии. Цзян Чэн сжал в руке цзань, которая уже нагрелась от тепла его ци. Цзыдянь, как духовный артефакт, никак не реагировал на необычный камень. — Разве такие вещи не должны передаваться наследникам? Ха Цзяюэ хмыкнула, открывая шкатулку Цзян Яньли. — А-Хей владеет кольцом, но думаю, он уже подарил его кому-то из братьев, капризный ребёнок. Она с любопытством вытаскивала цепочки, сеточки и шпильки, раскладывая по столику. Цзян Чэн наблюдал за тем, как она подносит ту или иную вещь к лицу, примеряя. — Надо будет похвастаться перед второй сестрой. — расправляя на запястье браслет с аместистами, поделилась с ним Ха Цзяюэ. Опустошив шкатулку, девушка неожиданно не потеряла к ней интереса. Она постучала по дну и с хитрой улыбкой, потянулась в самой простой шпильке. Цзян Чэн с удивлением наблюдал, как на втором дне ларца расположилось много разных бумаг. Часть из них имела вычурный, хоть и потемневший, узор в виде пиона. Цзян Чэн развернул одно и почувствовал, как накатило смущение. — Чёрт подери, этот павлин подался в поэты? И моя сестра была вынуждена читать эту дрянь, тут даже рифмы нет! Цзинь Цзысюань, похоже, заваливал А-Ли своими письмами. Он описывал всё, что происходит вокруг, словно хотел, чтобы Яньли знала о каждой минуте его жизни. Он писал о природе, о своих чувствах, о планах, о том, как хочет изменить Орден. Цзян Чэн не читал дальше пары строк, не желая погружаться в чужую душу. Но он до этого дня не предполагал, что чувства Цзинь Цзысюаня к его сестре такие всеобъемлющие. Ха Цзяюэ аккуратно сложила все эти записки, но две оставила в отдельной стопке. — Я не вчитывалась, но это, кажется, для тебя и Вэй Усяня. Глядя на потемневшие листочки, Цзян Чэн почувствовал, как пересохло в горле. Почерком сестры, который он узнал бы из тысячи по слабому нажатию и круглым очертаниям букв, на обеих бумажках было выведено: «Мои пожелания» и их, с Вэй Усянем, имена. Налепленные рядом лепестки и символы напомнили ему, что подобные записки вкладывали в фонарики и пускали по воде или отправляли в небо. Такая детская, наивная вещь, но полная искренней любви и надежды. — Я не буду разворачивать. Просто не буду. Ха Цзяюэ кивнула, снова коснувшись его руки. — А эту… отдам при случае. — Может, эти письма тоже стоит отдать? А-Лин должен знать, как любил его отец. Значит и до неё дошли эти слухи. — Моя а-цзе рассказывала, что на одном из приёмов Цзинь Цзысюань подавился вином, когда Цзян Яньли мельком взглянула на него. И что мадам Цзинь потом настучала по его голове подушкой. А-цзе случайно увидела. Цзян Чэн фыркнул. — Эти болтуны были так далеки от них, но в сплетнях словно близкие друзья. Ха Цзяюэ улыбнулась. От взгляда Цзян Чэна не скрылось, что одно из колец сестры уже украшало её пальцы. — Раз мы заговорили об А-Лине, будут ли твои племянники участвовать в зимней ночной охоте? Традиционное собрание кланов, во время которого адепты могли посостязаться между собой, в этом году должно было быть особенным. Цзян Чэн пока не знал, кто присоединиться к уже привычному составу, но чем чаще он слышал о наследнике Ха, втором господине из Миана и госпоже Миан, ему становилось любопытно. — А-Ву и А-У точно поучаствуют, а наш А-Хей… не думаю. — Как ты назвала? Ей не нужно было объяснять, что удивило его. — А-Ву старший из детей второй сестры, а А-У её дочь. У них маленькая разница и они выросли дружными. Если один придёт, жди второго. Вот А-Хей совсем другой, я боюсь, что они с А-Лином не поладят. На ум пришёл разговор с Ха Фангом, на лице которого Цзян Чэн прочитал подобную мысль. Тогда он решил, что ему показалось, но Ха Цзяюэ открыто признала, что у наследника Ха характер не из лёгких. — К тому же, сейчас он слаб здоровьем. Мы с отцом хотели бы познакомить сначала наследников Миан с Цзинь Лином. Их обаяние поможет им подружиться и А-Ву нужны новые соперники. Я подготовлю нашего драгоценного мальчика. Цзян Чэн поморщился, подмечая, что наследника Ха явно любят больше его братьев и сестёр. Ха Цзяюэ говорила о мальчишке с особой нежностью и прибавляла такие эпитеты, что её отношение к нему становилось понятным сразу. К Миан Вужоу Цзян Чэн заранее испытывал большее расположение, потому что не мог не сравнивать его ситуацию со своей. Сложно жить и расти, когда рядом есть идеальный обожаемый брат.