Только сзади!

      В тот вечер Оксана всё же заметила, что у меня болит голова, и пришла делать мне массаж. Я сначала хотела отказать, замученная паранойей — а то вот подкрадётся тварь-разлучница, и открутит мне голову, как в страшных фильмах. Но потом махнула рукой. Мигрень казалась мне в тот момент центральной вещью мира, куда более важной, чем наши с Ксю интриги. И что же? Не могу сказать, что Ксана оказалась гениальной мануальщицей — её руки были неумелы, грубоваты. Но при том — ласковы. Что за сюрприз? Разве я не её враг? Или она настолько приняла и признала своё поражение, что ушла, как это говорят на фикбуке, в «сабспейс», став безмолвной полезной вещью в доме? Ах, как возбуждала бы меня эта мысль в начале. Я и хотела — вещь. Дырку для мужа и служанку для себя. Но сейчас — ментальное состояние Оксаны меня тревожит. Мне не хочется видеть Ксюшу сломанной до такой степени.

***

      Кстати, о фикбуке. Уже в понедельник, через день после отъезда детей, мне написал обеспокоенный сыночек и спросил, знаю ли я, что Оксана ведёт инстаграм, где под псевдонимом публикует отчёты о рабской жизни в нашей семье. Я в растрёпанных нервах разблокировала мобильник и, заглянув по скинутой ссылке, обнаружила, что всё куда хуже — Ксю сопровождала истории фотографиями. В основном — асексуальными и безликими, касающимися обстановки и быта, иногда — с обнажёнными частями тела, попавшими в кадр мельком и не в фокусе, но оттого заставляющими аудиторию ронять слюни ещё активнее. Двести лайков за трое суток, подумать только! Всё это, если приглядеться, выглядело странным, но безопасным — Оксана вела себя очень осторожно, и то, что Джек нашёл в инстаграмме вид из окна нашей квартиры, казалось чудом, которое больше никому не повторить.       Ответив сыну нечто округлое, я побежала к Ксане, отдыхавшей в тот момент на полу на кухне. От шока я даже не ощущала в душе ожидаемого пожара гнева — только удивление смелостью нашей «нижней». Так что я просто присела рядом с рабынькой и спросила, какие блоги она ведёт ещё. Оказалось, что Ксю присутствует так же на фикбуке, ЖЖ и ФБ. То, что невольница, день которой должен быть посвящён труду на хозяев или сексу с ними, умудряется урвать СТОЛЬКО времени на сетевую писанину, вызвало у меня недоверчивую улыбку, и я потребовала с Оксаны все логины и пароли — не для удаления контента, конечно, а чтобы получить контроль над её выплесками. Рабыня — дала безропотно. То ли утаила что-то, то ли для неё действительно было настолько естественно — принадлежать своей хозяйке во всём, включая сетевую жизнь. Инстаграм я, разумеется, попросила её больше не вести, чтобы дети не подсматривали за нами, а сыну сказала, что это такая ролевая игра. Убедила, не убедила — не знаю, он уже взрослый и должен догадываться, что у родителей может быть тайная интимная жизнь.       С тех пор я начала последовательно читать Ксану, и иногда — подправлять то, что она пишет, добавляя туда скабрезные высказывания как бы от её имени — «я глупая пизда», «с вами снова Ксюха-извращуха», «анальное чудовище», и так далее. Ни одно из этих высказываний не было Оксаной удалено. Мне даже показалось, что она улыбается странной улыбкой, читая сайты через телефон и обнаруживая изменения…       Это был странный симбиоз — помимо воли, я стала самой верной читательницей творчества той, кого хотела бы растереть в пыль. Кроме порно по мотивам жизни, Оксана писала короткие лирические зарисовки о природе и стихи. Плохие стихи, если говорить откровенно, но очень уж искренние. Прочитав их, мне уже не удавалось уложить рассудок на прежнее место. Это завораживало. Поэтому я никогда её строф не трогала… А однажды — Оксана посвятила стихотворение мне. Очень ровное, непонятное постороннему, но я всё равно мысленно шарахнулась от него, словно меня ткнули шилом. В этих строках должно — неминуемо должно — было таиться что-то ядовитое, разлагающее, убийственное… Соответствующее той роли, которую я играла в жизни Оксаны. Но скрытого зла — не было. Я вчитывалась — дрожа, готовясь отшатнуться снова, выпрыгнув из рифмованной ловушки быстрей, нежели она вопьётся в меня капканом — и не находила. И мне было страшно. Впервые за долгие годы — настолько.       Чтобы Ксю не слишком-то страдала от невыносимой лёгкости бытия, я нагрузила нашу «Золушку» новой работой, тоже литературной — разбирать нашу домашнюю библиотеку и составлять каталог книг. Нормы, правда, не указала, потребовав лишь, чтобы работница вечером отчитывалась об изданиях, которые пролистала. В свободной форме, но «с выражением», вкладывая в рассказ собственные чувства, размышления и фантазии. Оксана вначале страдала косноязычием, выражаясь однообразно и механистично. Но постепенно, под действием моих понуканий, в ней что-то словно стронулось, и через несколько дней она уже излагала основные идеи книг почти живым человеческим голосом, не боясь отдаляться от темы в личные области и окрашивая каждый пересказ особым неповторимым оттенком своей души. Сейчас я понимаю, что это были замечательные минуты — таких чувств я тоже не переживала многие годы. Муж, заметив, что мы уединяемся для каких-то странных занятий, попытался к нам присоседиться, но быстро заскучал, с лёгким брезгливым холодом отметив, что лучше бы я заставила Ксю читать Мопассана. Я ухватилась за эту идею, и пару дней унижение Оксаны состояло в том, что она, найдя заранее в нашей библиотеке эротические тексты, читала их нам двоим, одновременно удовлетворяя себя дилдо и стараясь не сбиться. Ради исключения я позволила ей выбрать между вагинальным и анальным возбуждением, и едва ли стоит уточнять, что именно Ксю предпочла после стольких дней мучений. Это не нарушало моего комфорта. Ведь дилдо — не член, от него детей не бывает.

***

      Впрочем, довольно флэшбэков.

***

      Первое утро нашей совместной жизни Оксана разнообразит ещё одной деталью: закончив уборку, ближе к двенадцати часам, она начинает делать гимнастику, не выходя из моей комнаты. Это меня раздражает. Конечно, где живёшь — там и гимнастика, это естественно. Но всё же — неуютно, когда для этого используют общее со мной помещение, совершая бурные и широкие движения. Я уже было встаю, чтобы предложить Ксю заниматься своими рукодрыганьями и ногомашествами на кухню, но тут она говорит нечто невозможное, выходящее за все рамки:       — Рита Николаевна, а давайте заниматься вместе? Вам же это тоже нужно!       «Нужно»? Это что, намёк на моё давно вышедшее из формы и обрыхлевшее тело?! Неслыханная наглость. У меня возникает желание немедленно выгнать хамку из дома. Но затем Ксюша включает музыку и, оглядываясь на меня, начинает показывать, как надо. И я понимаю, что приглашение имеет другой смысл. Помочь мне. Помочь снова стать стройной, красивой, здоровой. Соблазнительной для мужа не только душевно, но и телесно. Неужели Оксана настолько жертвенна, что готова забраться в колодец и собственной рукой закрыть крышку — лишая себя возможности выбраться и отыграться?       Я раздеваюсь до трусиков и лифа и начинаю повторять движения, стоя за спиной Оксаны. Это не очень трудно, но и не легко. Вскоре под мышками становится мокро. Разгорячённая кожа Ксю тоже истекает феромонами. Наш обоюдный запах наполняет помещение, смешиваясь. И это… Странно. У меня мутится в голове, меня опаляет животный позыв — обнять это тело, ощутить эту суховатую, жаркую, как пустынный песок, пергаментную кожу чересчур живой, душистой, неувядающей и цветущей, вопреки всем издевательствам, «зверёнки». Она тоже останавливатся, не оборачиваясь, как бы вслушиваясь в музыку, будто почувствовав мой жар за спиной.       В этот романтический миг в комнату заглядывает Захар. Увидев нас в интересном положении, он предлагает «продолжать», подразумевая что останется в качестве наблюдателя. Но меня не держат ноги, да и в Оксане что-то не видно настроя.       Тогда он предлагает нам совершенно убийственное.       — Подеритесь.       Здесь следует объяснить, что у нас с Захаром есть такая игра. Когда мы раздражены, и нет способа объясниться, мы раздеваемся догола, залезаем на широкую кровать и колошматим друг друга, пока выплеск эндорфинов не свалит нас в постель и всё не завершится бурным сексом, с дикими оргазматическими криками, от которых соседи стучат в потолок. Разумеется, мы тщательно бережёмся от того, чтобы терзать и всерьёз мучить друг друга. Но, чтобы «вещества счастья» при ударах выделялись, удары должны быть ощутимыми. Мне, с моим телом, которое от рождения проклято слабой чувствительностью, переносить избиение легче — я чувствую тычки твёрдыми частями руки, как в тумане, зато накатывающую потом волну эйфории — очень ярко… Нет, на самом деле, я не считаю наше развлечение чем-то позитивным. Это глупость, саморазрушение, к которому мы пришли за время жизни от отсутствия иных вариантов. Я не могу отрицать, что такие «сессии обоюдного бдсм» лечат меня психически, у меня действительно пропадает все претензии к мужу. То есть, разумом я их осознаю, но чуственно — они кажутся далёкими, неважными, тонут в жемчужных морях неги и эстетизма. Однако — делать то же самое с Оксаной? Я ещё не сошла с ума. Меня мутит от одной перспективы — приложиться к ней так, чтобы болело и опухало. И я представляю, как немыслимо тяжело будет ей — ударить меня… Да ведь это сломает ей психику куда надёжнее, чем издевательства!       Опуская эти мысли, не озвучивая их, я просто отказываюсь.       Захар недоволен. Очень недоволен. Я вижу это по лёгким изменениям в его лице, внезапной жёсткости и блеску глаз, хотя, посторонний бы ничего не заметил.       — Ну, хорошо, тогда — неси сюда попочку, воспользуюсь хотя бы ей, — говорит он Оксане. Затем, подумав, и глядя мне прямо в глаза, добавляет, — И ты дуй сюда. Хочу вас обоих, одновременно, почему бы и нет?       Мне не нравится этот взгляд. Как выясняется, не зря. Подойдя, я не знаю, что делать, и вежливо спрашиваю:       — Мне ложиться? Поверх Оксаны?       — Как хочешь.       — Но ты ведь её будешь — в попу?       — Если ты на этом настаиваешь, — цедит Захар тоном «сама виновата».       — А меня — спереди?       — Как хочешь! — у Захара на всё один ответ, всё более резкий и злой.       — Но в вагину заносить грязь от анала — нельзя!       — Значит, либо в жопу, либо в рот! Или подмоешься потом! Что ты, как дура?       Я знаю, что с Захаром в таком состоянии спорить опасно, где-то глубоко внутри его души — обитает маньяк. И, хотя этот маньяк ни разу при мне не выходил, я не хочу давать такого повода… Попа, вагина или рот? Рот, вагина или попа? Без альтернатив: рот. Сама идея того, чтобы подставить мужу-мудаку попу, одним махом сводит к нулю все наши различия с Оксаной — это невыносимо. А лечить прихотливые и запутанные в целый внутренний лабиринт «детородные дела» — сложнее, чем прополоскать зубы. Кривясь, тяжело плюхаюсь рядом с соперницей на колени. Надо же, а начали — с совместной аэробики… Член Захара — уже в заду Оксаны, всунут небрежно, бесстрастно, по самые кудряшки лобка. Оксана чуть заметно шипит от садизма этого вторжения, и её ноги дрожат, но она уже привыкла — её «растягивают» ежедневно, иногда по паре раз.       — Лиф-то сними. И труселя, — бросает мне Захар, со скукой на лице толкаясь вперёд. Я выполняю его указание, оставшись голой и коленопреклонённой. Матрона, «королева дома», чья единственная привелегия сейчас — ублажать «короля».       Подрючив Оксану и оставив её попку страдать от пустоты и незаполненности, Захар обращается длинным чуть изогнутым членом ко мне, а затем, взяв за затылок, толчком входит в мой рот, пренебрежительно ломая барьер моей нерешительности — гигиенично или нет, брать или не брать.       Член пахнет Оксаной. Пахнет с совершенно возмутительной силой, не вызывающей брезгливости, но создающей чувство, что меня изнасиловали — Оксаной, выбили разум из моей головы, оставив в ней только Оксану. Мне плохо, меня мутит от этого смешения, но в то же время — искушающе увлекает этой волной: «отдайся, потеряй себя, утони в животном и вседозволенном». Наверное, разум действительно тяготит меня в этот момент, потому что я покоряюсь. Сжимая коленки, как девчонка, боящаяся описаться, ощущая, как в животе нарастает ком тяжкой патоки, я беру одной рукой свой огромный бесформенный сосок, другой — придерживаю член мужа, забрав его в рот и там старательно облизывая языком по кругу, чтобы очистить от Оксаны, прежде чем фаллос вновь войдёт в неё.       Муж улыбается.       — У тебя глазоньки пьяные, — сообщает он мне, гладя по затылку, вынимает член и снова задвигает в жопу Оксаны, на этот раз делая лишь одно свирепое длинномерное движение, выйдя с резким хлюпаньем и заставив Оксану легонько и радостно вскрикнуть — не на входе, а на выходе. После этого он засовывает скользкий от Оксаниной смазки фаллос мне в рот по самое горло — а вынув, снова делает одну фрикцию в Оксану. Оксана беззвучно воет, перебирая ногами — уже не от боли, а от похоти, и закусив губу — вот это самое «хлюп» на выходе доставляет ей мучительное блаженство, и она хочет больше. Но мой рот — отнимает у неё половину праздника. Я чувствую себя не лучше. Мне бы сосать и сосать, и кончить, яростно возбуждая себя, ощущая полноту между губами и на языке и сладкое пустое онемение внизу от двух перстов, выдрачивающих клитор. Но член то и дело устремляется вон, чтобы «победить» Оксанин зад. Млею, коленки едва держат, моя рука с груди перемещается на половые губы, я шлёпаю по ним, стараясь надавить ладонью на сладкий бугорок, скольжу пальцами неглубоко внутри. Это мучительное затягивание финального взрыва, но мне хочется оставаться несытой, до тех пор, пока я нужна Захару разъёбистой шалавой. И Оксане. Оксане тоже — нужна. Я вижу, что Оксана перевозбуждена, и это каким-то образом связано со странным способом нашего соития, с тем, что член мужа — побывал у меня во рту и щедро смазан моей слюной. Внезапно… Это случается. Глаза Оксаны закрываются, она приобмякает и начинает крутить попой, тихо всхлипывая. Захар торопливо засовывает член обратно, начиная долбить с бешеной силой, толкая Оксану вперёд, а её накрывает собственной пульсацией сладкой агонии, и из её груди летят ритмичные, полные изнеможения вопли счастья. Захар тоже замирает, с вмороженной в черты лица улыбочкой, перенапряжённый до железной твёрдости. Крякает, «отмерзая» и обмякая. Потом хлопает Оксану по крестцу и выходит из неё.       Она кончила. Кончила — от члена в заднице. Девочка, кончавшая прежде с трудом, по её словам, даже от нормального секса. Что за волшебство?       Я лежу на ковре, скорчившись и мастурбируя. Захар — ушёл. Оксана — ушла к окну и смотрит на облака, опершись ладонями о подоконник. Плейер заканчивает композицию, и вдруг начинает играть Сукачёва, «Напои меня водой». Я схожу с ума. Эта музыка — из времён, когда я только познакомилась с Захаром, она преследовала нас, она напоминает мне о нежности, невменяемой похоти ночей, жаре соитий… Плачу без слёз, доползаю до своей кушетки, вставляю спереди вибратор, засовываю между ног пушистый плед и начинаю ёрзать по нему, то резкими толчками, то плавно — это старый проверенный способ. Захар, возьми меня… Возьми меня, Захарушка… Люблю тебя, ненаглядный, свет мой, сердечко моё, дракон мой ненасытный, продирающий мою плоть и наполняющий её до самого конца… Чего-то не хватает, чего? Вставляю пальцы в рот, воображая, что это тоже член Захара. Пахнущий Оксаной, только что из Оксаны. О! Вот, поймала, поймала! Сейчас… Сейчас, сейчас будет оргазм… Значит, член во рту — Оксана — член в пизде, и всё — протыка-а-а-ает… Груди сжать до боли… Нет. Нет?! Ёрзаю ещё активнее, мышцы икр болят, я представляю, что вся я в сперме Захара — она на сосках, на животе, на вагине. Мало. Мало?!       — Ксюшенька, — охрипшим голоском прошу я, — Подрочи мне груди, лапонька.       Она подходит — величественно, ненапряжённо. Вместе с ней — приходит запах. Несколько секунд — думает, затем начинает водить по моим ареолам пальцем, выписывая круги и заставляя груди слегка «подъёрзывать». Потом — берёт одну из моих грудей и приникает к ней ртом, трогая язычком, и положив одну из своих рук себе под лобок. Сосок простреливает мёдом и искрами. Но и этого не хватает — тело словно привыкло к возбуждению, оно больше не хочет пульсировать внизу с такой нарастающей навязчивостью, как раньше. Немолода я уже, немолода.       Тогда я беру руку Оксаны, ту, которой она щекотала половые губы, и насильно подношу её к лицу. Прижимаю к губам.       Всё, нашла.       Меня сотрясает судорогой. Оксанка испуганно косится, я ползу, как раздавленный червь, по постели, вымачивая его своими выделениями и сквиртом. Сквирт. Сквирт! Убейте меня кто-нибудь, никогда со мной такого не было.       Когда всё кончается, Оксана молча идёт к шкафу, возвращается и начинает менять бельё, пока я лежу неподвижно, обняв подушку.       «Напои меня водой…»