Феникс

      Ужин проходил суматошно, столы ломились от блюд: да, от декораций школа решила воздержаться в этом году, в холле уже стоял мемориал для Аяко, но пиршество было по разнообразию сродни праздничному. Джин заходил в зал с лёгкой опаской, оглядываясь, ожидая, что Хидео так просто не успокоится: на его удивление, Масуды в зале не было вообще, хотя большинство из оставшихся ребят с его факультета уже были мелкими группками разбросаны вокруг стола факультета Рэцуюгора. Впрочем, несмотря на отсутствие Хидео, в зале была куча хмурых лиц, взглядов, не поднимающихся выше тарелки, но всё ещё можно было услышать и шум, и тихие поздравления с наступающим праздником. Профессор Кояма, что не было нетипично для неё, в тот вечер ужинала отдельно, её почётное место за учительским столом пустовало — но рядом с ней пустовали ещё два места; за ужином так же не было деканов факультетов Рэцуюгора и Дзосотиэ, что уже наводило на некоторые вопросы.       А Джун тем временем, пожалуй, слишком громко радовался тому, что оказался прав. Это не было удивительно — но, оказалось, что он вновь был прав, когда сквозь копошение в холле неподалёку от зала, он, продравшись к ящикам, где стопками лежали новостные газеты, прочитал заголовки. Он выхватил по экземпляру, японский и корейский, скользнув по заголовкам глазами и с радостью хлопнул ими об стол перед грустно ковыряющемся в лапше Джимином:       — Ну что я говорил? — В его голосе звенело торжество, заразительное даже для мрачного и опечаленного в последние дни Джимина.       И впрямь — промах Токийского Министерства теперь делил первые страницы газет наряду с утренней статьёй про Аяко, в которой, что было неудивительно, не появилось никаких обновлений. Под её фотографией с фотосессии для сборной факультета по квиддичу теперь была ещё одна: мужчина с тёмными волосами и тяжёлым взглядом, он был явно молод, но будто под отпечатком какого-то чересчур весомого, важного опыта. Он выглядел как подросток — но взращенный вне света и чистого воздуха, в подземелье. Острые скулы и острый нос, медленно растягивающаяся улыбка во все зубы: он точно был недочеловеком, помесью с какой-то пещерной тварью, к которой не особо захотелось бы соваться даже Джимину с Сокджином несмотря на свою безграничную любовь к животным. Джимин произнёс с неприязнью и жалостью, вглядываясь в лицо с разворота:       — Такой молодой… Поверить не могу, что вот он мог бы сам всю тюремную систему обмануть. И всё Министерство.       — Вот это скандалище. — Джун был запредельно громким и с каким-то зверским аппетитом на пищу бросился, заставив даже Джина удивлённо остановиться с палочками наперевес и понаблюдать за тем, как Джун накладывает себе полную тарелку еды.       Многие студенты оглядывались с недовольством, но всё же, Намджун в своём веселье был явно не одинок: большинство корейских студентов, особенно те, кто как и Намджун с Джимином были министерскими детьми, почти в открытую злорадствовали. Да, произошедшее с Аяко всё ещё никому не давало покоя, и эта эйфория явно была лишь небольшой мстительной вспышкой перед тем, как школа погрузилась бы в ещё большее уныние. Но не порадоваться тому, как Токио облажалось, упустив из виду опасного преступника и даже не удосужилось проинформировать об этом магический мир, после месяца обвинений в некомпетентности в адрес Сеула, было трудно.       Галдёж, впрочем, прекратился скоро: сдвинутые после того, как почти все студенты спустились на ужин, ставни обеденного зала распахнулись, вслед за громким стуком шагов по деревянному полу. В зал вошла профессор Кояма, срывая всех студентов на ноги. Каждый поклонился почтительно; профессор Кояма же окинула зал уничтожающим взглядом, её грудь вздымалась гневно, она сказала громко:       — Сядьте. — Все тотчас же уселись обратно, но к еде никто притронуться не решился, директор же сцепила руки в замок на уровне живота, рукава золотой мантии тут же скрыли её кисти, оставляя на виду лишь кончики пальцев. Тишина в зале стояла звенящая, казалось, слышно было даже потрескивание зависших в воздухе белых ламп. Профессор заговорила медленно, спокойно: — Я работаю в этой школе уже около пятидесяти лет. Но подобного бардака я не видела уже очень давно.       Она ещё раз окинула взглядом зал. Все поёжились: собственно, профессор Кояма не говорила ничего нового для себя, она начинала этой фразой любой выговор — Сокджин за семь лет в Махотокоро эту фразу слышал, как он сам думал, раз пятьдесят точно, а то и все сто. Оказалось позже, когда он приехал в Сеул на рождественские каникулы после второго курса и заехал на пару дней, по обыкновению, погостить у Намджуна, что эту же самую фразу слышал и Ёнчхуль, только тогда стаж у Коямы был около тридцати лет. Он вспоминал эти выговоры со смехом, Сокджин же его сантиментов не разделял: несмотря на избитость вступления, подобные выходки Коямы вводили его, да и, по правде, почти всех студентов, в праведный ужас. Боковым зрением Сокджин увидел, как Джимин весь съёжился: он вряд ли допустил хоть одно, даже самое ерундовое нарушение школьных правил с самого момента поступления в Махотокоро, но, на всякий случай, продолжал паниковать и вспоминать каждый свой грех, вроде получившегося не с первого раза заклинания, каждый раз, когда профессор Кояма вот так врывалась в обеденный зал.       — Это просто возмутительно! — Её губы были заметно бледны. — Пробраться в личный кабинет преподавателя! Устроить кражу! Сбежать со школы! — Стоило этим словам слететь с её губ, как студенты, стараясь шевелиться как можно незаметнее, начали глазеть по сторонам, стараясь понять, кого именно нет из тех, кто был утром на завтраке. Прошёлся шепоток по залу, тут же прерванный стуком: профессор Нам, педагог по магловедению и второй заместитель директора, похлопал ладонью по столу, прерывая волну переговоров между студентами. Голова профессора Коямы чуть шевельнулась в благодарном жесте, она продолжила говорить: — Подобное просто недопустимо! Это — нарушение не только правил школьного устава, но и банального этикета!       Профессор Кояма вновь взяла паузу. Все сидели притихшие и не смели шевелиться, взгляд её же в этот раз был направлен именно за стол факультета Рэцуюгора:       — Из всех факультетов — вы? Вот уж от кого я не ожидала! Бросить подобный позор на свой дом, опорочить имя великого волшебника, подставить своего декана! Вы должны отличаться гордостью, и, в первую очередь, гордостью за то, что вас посчитали достойными присоединиться к этому факультету! Уж не сомневайтесь, что в этом году ваш дом не будет бороться ни за первенство по квиддичу, ни за звание факультета года! — Стол подавленно молчал, но всё же пара недовольных голосов нарушила тишину, гневя профессора Кояму ещё больше: — Поблагодарить можете своих однокурсников, решивших, что пробраться обманным путём в кабинет декана факультета Дзосотиэ — это благородный поступок, достойный юных волшебников! А потом и сбежать!       — Но профессор! — На ноги подскочила староста факультета, та самая девушка, что с утра уводила Хидео. Она тут же смутилась и поклонилась слегка, её лицо залилось пунцовым и продолжала она уже не с таким жаром: — Но… Но почему Вы считаете, что студенты нашего факультета виновны и в краже? Ведь мы, ну… Согласитесь, нам нет прока пробираться до декана факультета Дзосотиэ… Это мог быть кто угодно!       — Неужели? — Холодно спросила профессор Кояма, оглядывая девушку с головы до ног. — Тогда кому ещё, как не сбежавшим, позвольте узнать, мог бы понадобиться запрещённый студентам летучий порох, а, староста Огава? А Вы мне ответьте на вопрос, раз уж Вы храбрая такая: почему в каникулярное время студенты факультета, где Вы, между прочим, старостой являетесь, предпочли исчезнуть при помощи нарушающего школьные правила метода, при том, что, насколько мне известно, буревестники всё ещё стоят у выхода из западного крыла? Ваши глаза где были в тот момент?       Девушка молчала, её красное от стыда лицо начало белеть, она не смела даже поднять глаз на директора.       — Да будет Вам известно, Вы носите свой значок не в качестве привлекательного аксессуара. — Профессор Кояма отвернулась от продолжавшей стоять с мертвенно-бледным лицом девушки и вновь обратила взор на весь зал: — Если кто-то из вас думает, что я допущу подобные выходки на территории своей школы — этот кто-то очень, я повторяю, очень заблуждается. Никакие ваши личные обстоятельства, ваши связи вам не помогут, если вы решите когда-нибудь взять пример со своих многоуважаемых товарищей по школе. Студенты Хидео Масуда, Макото Акияма, Рокуро Иноэ и Исами Утида с сегодняшнего дня считаются исключёнными из школы Махотокоро без права восстановления. Я донесу это до сведения их семей, разумеется; но, я считаю, что каждый из вас должен быть осведомлён о последствиях столь грубых нарушений школьного устава. А тем, кто причастен к произошедшему и надеется выйти сухим из воды, — профессор Кояма вновь взглянула грозно в сторону стола Рэцуюгора, — я бы советовала образумиться и признаться раньше, чем последствия станут для вас необратимыми. Вы меня очень разочаровали сегодня, молодые люди. Приятного вечера.       Директриса развернулась на каблуках и вышла, её мантия шелестела, двери захлопнулись за спиной профессора Коямы со зловещим стуком. Молчал зал, молчал и учительский стол, Намджун взялся было снова за палочки, но так и завис над тарелкой с остекленевшим взглядом, словно на него заклинание оцепенения наложили.       — Хей. — Джин осторожно пихнул Джуна в плечо и тот словно ожил, медленно качнув головой.       — Это… Это что за год вообще такой?.. — Севшим голосом произнёс Намджун.       Джин вздохнул, поправляя волосы. Он чувствовал, как на него своими удивлёнными большими глазами, с тем же вопросом, что и Намджун, уставился Джимин, но ему нечем было отвечать: события последнего месяца поражали его в той же мере. Пришедший за два года до Намджуна и за три до Джимина, Сокджин ни разу не видел, чтобы хотя бы одного студента исключали — да, краж у преподавателей и побегов со школы раньше тоже не происходило, но представить себе, что Махотокоро подобным способом разом лишится четырёх студентов никто тоже не мог. Джин сделал для себя мысленную отметку, что, наверное, нужно бы после этих новостей отправить со Скифом письмо Юнги.

***

      Дневной свет влетел в кабинет зелий, стоило Намджуну поставить на пол котёл с ингредиентами и хлопком вздёрнуть штору. Над амортенцией бились уже почти неделю, война с чёртовым любовным зельем превратилась в дело принципа для каждого: Джимину с этим чудом зельеварения предстояло столкнуться лишь через год, но было страшно интересно, Намджуну всё ещё нужен был высший балл за предмет, Сокджин был возмущён, что на «ура» получавшееся у него раньше зелье решило не поддаваться никому. У каждого была ещё куча домашних заданий, которые требовалось сдать в начале так угрожающе надвигающегося семестра, но им, кажется, было всё равно: они просыпались, завтракали и покорно тащились в кабинет зелий, заседая там до ужина, и лишь потом, впустую измотанные, пытались выполнить остальную работу.       Юнги нещадно издевался над ними в письмах, Джин ругался в ответных за то, что Юнги избаловал Скифа, который отъелся на магловских вкусностях и теперь не признавал лесную дичь, злобно ухая на Джина, когда тот ему мягонько намекал, что кое-кто потерял стыд. Юнги, конечно, отрицал свою причастность к происходящему, говоря, что Скиф сам каким-то чудесным образом выуживает в доме Минов всё самое вкусненькое и что ему самому это уже надоело. Верилось в это с трудом.       Кабинет зелий стал спасением от реальности; от оставшихся бесконечных стен и перегородок белого нефритового дворца на скрытом от глаз маглов острове, от потока вечерних и утренних газет. От них тошнило особенно, ведь сеульские мракоборцы были вынуждены погрязнуть в бюрократии и ни на шаг не могли продвинуться в расследовании смерти Аяко, Япония находилась в справедливой панике, поскольку сбежавший заключённый так и не был найден, ситуация между странами обострилась до такого предела, что речь уже начинала заходить о внеплановом созыве Международной Конфедерации Колдунов. Вишенкой на торте, конечно, стали четверо исчезнувших и заочно исключённых студентов Махотокоро: Хидео со своей шайкой всё ещё шлялся чёрт знает где, старший Масуда появлялся в школе, говорили, что у него состоялся невероятно холодный разговор с профессором Коямой. Оказалось, что студенты сбежали не для того, чтобы провести праздники у родителей; что Масуда, в принципе, поддерживал решение профессора Коямы по поводу исключения, но его волновало, что из школы смогли сбежать четверо людей, да так, что их местонахождение оставалось неизвестным столько времени. Казалось, что его в последнюю очередь волновало то, что очередной пропавший — его родной сын, теперь уже единственный ребёнок.       А вот Ёнчхуль, судья Пак и дядя Сокджина своим волнением перешли все границы, создавая отдельный повод проводить всё свободное время в кабинете зелий. Исчезновения они не связывали между собой, но они их всё же пугали, заставляя очень просить оставшуюся в школе троицу не делать никаких «безрассудных глупостей» к которым, по мнению Джина, ни он, ни его друзья тяги никакой не имели.       Зелье кипело, Джун за это время стал гораздо самостоятельнее и работал с амортенцией уже почти на каком-то подсознательном уровне, ему даже не нужны были особо инструкции от Сокджина, сидевшего на полу и подправлявщего корявую (менее, чем обычно) нарезку, как и Джиминово удивлённое:       — Хён… По-моему, оно не должно быть оранжевым.       Рубеж уже был почти взят позавчера: тогда они смогли сварить, наконец-то, к безграничному счастью Намджуна вполне приличную, хоть и кривоватую амортенцию. Но завихрения шли неправильные, а запаха и вовсе не было и, будучи перфекционистами, все трое решили, что не успокоятся, пока амортенция не станет идеальной.       В окне заверещал Мини, Джимин тут же подлетел к окну, впуская совёнка, на радостях начавшего носиться по кабинету зелий с резвостью бладжера. Джимин и Сокджин вместе смеялись, Джун едва приподнял голову, когда Мини с писком пролетел у самого его лица. Письмо совёнок выронил прямо в руки своего хозяина, но носиться не перестал, сделав ещё два круга, прежде чем Джимин со счастливой улыбкой поймал его. Мини заверещал, больно клюнув Джимина в палец, которым тот хотел погладить непутёвую птицу по перьям, Джимин ойкнул громко и, перекинувшись взглядом с Сокджином, вышел из класса. Джун вздрогнул, когда дверь с громким скрипом закрылась, оглянулся, спросил рассеянно:       — А где Джимин?       — Ого. А я думал, что тебя уже от котла не отвлечь, даже если прямо в кабинете начнётся Третья Магическая Война. — Сокджин улыбнулся и подошёл поближе к Намджуну, хотелось дотронуться хоть кончиком пальца до одной из его ямочек мучительно, но он не стал, просто глядя на Джуна, с усталой и виноватой улыбкой проводящего большой ладошкой по взмокшему лбу.       — У меня, кажется, получилось. — По-доверительному тихо произнёс Намджун.       Джин медленно моргнул и перевёл взгляд на котёл: и впрямь, в котле уже успокоилась, лишь чуть колышась, тёмно-фиолетовая, почти чёрная жидкость, истинный оттенок которой выдавал лишь яркий перламутровый блеск, блуждающий по зелью, похожему на что-то среднее между жидкостью и газом. Пар вокруг варева начал приобретать более чёткие очертания, вырисовываясь в постоянную, спиралевидную форму. Джин бросил радостную улыбку Джуну, взгляд его щенячьих глаз, казалось, стал ещё мягче, когда он заметил это. Сокджин нагнулся чуть вперёд, глубоко вдыхая носом и улыбнулся: запах Леса — его родного Леса после дождя, летняя пыль в Сеуле и клубничное мороженое со сладкой газировкой, в которой чувствовалась лишь слабенькая отдушинка лимона. Сладковатый запах волос Намджуна, отдающий сандалом от свечек, которые Юнха любила жечь по всей квартире. Джин чуть покраснел, нервно провёл пальцами между прядями волос:       — Тянет на «превосходно». Ты… Чо показывал вам само зелье? — Джун покачал головой в ответ, с улыбкой глядя перед собой, точно что-то ему заговорить мешало.       — Ну… Только в учебниках. — Сказал он в итоге.       — И? Чем оно для тебя пахнет? — Спросил Джин.       — Как… Как папин кабинет. И как книга старая, библиотечная, такой сладкий запах, знаешь? Вот он… И… — Голос у Намджуна именно в этот момент дал петуха и он замолчал, глядя куда-то в сторону.       — И? — Спросил Джин, выгнув бровь. Джун стоял так близко, что Сокджин кожей ощущал тепло от его тела, от его дыхания — не понимал этого, пока Джун не отвернулся.       Сердце точно пропустило пару ударов. Его смущённый взгляд в пол, ямочки, расплывшиеся в улыбке полные губы. Джин не знал — не был уверен, что можно, не был уверен, что получится, если что, обратить в шутку, но, набравшись какой-то совершенно непоколебимой смелости, шагнул вперёд и наугад ткнулся губами в Джунову щёку, чуть задрав голову. С ног до головы его тут же окатила волна жара, он рефлекторно попытался сделать шаг назад, но внезапно обнаружил себя смятым в медвежьей хватке Намджуна, почувствовал его мягкие губы на своих. Целовались неловко, интуитивно и смазанно, оторвались друг от друга нехотя. У Джина горело лицо, он судорожно цеплялся пальцами за его руки, стараясь не смотреть на ликующе-счастливое выражение, прилепившееся к Намджуну.       Джун прижался лбом ко лбу Сокджина. Молчание стало неловким, неожиданно, Джин мысленно молился, чтобы в кабинет сейчас не зашёл, не приведи Мерлин, в очередной раз прячущийся от Мины Джимин с Мини на плече и недвусмысленно смущённым взглядом. Картинка была слишком живой, мысли неслись с запредельной скоростью, быстрее полёта на самой крутой метле. Думалось о чём угодно, кроме самого нужного. Было жарко, хотелось открыть окно. Безошибочно чувствовал, что покраснели уши, а Намджуну точно было хоть бы хны, хотелось провалиться куда угодно, хотя две минуты назад он отдал бы все свои деньги до последней монетки за эти искрящиеся глаза, за восхищённый взор обращённый на него. На штанине Джуна, в районе щиколотки, была грязь.       — Ох уж эта амортенция. — Сипло произнёс Сокджин, чтобы сказать хоть что-то, смех Намджуна был явно худшей реакцией из всех возможных, но Джин словно отмер и умудрился выдать даже правдивое подобие возмущения, правда голос дрожал предательски. — Что ты смеёшься?       — Ничего. — Джун отстранился, одна его ладошка так и зависла на плече Джина, пальцами свободной руки он нежно убрал с лица своего хёна волосы, упавшие на лоб. — Просто поверить не могу, что балбес, думающий, что можно подышать над амортенцией, чтобы она подействовала, получил на СОВах «превосходно» по зельеварению.

***

      — А ведь то, что ты говорил — правда. — Медленно произнёс Джимин, поднимая от бутылька с зельем взгляд на Намджуна. Он указал пальцем на письмо от отца, аккуратно заложенное под учебник трансфигурации, Джун тут же потянулся в сторону пергамента, между его бровями залегла складка, он пальцем потёр подбородок и взъерошил волосы, прежде чем начать вчитываться в аккуратные строчки, написанные рукой судьи Пака. — Аяко и правда была под магическим воздействием. Только чёрт его знает пока, каким именно.       — Явно не Империус. — Сразу сказал Намджун, кладя письмо в сторону, его взгляд остекленел, сам он ощетинился точно, как это бывало всегда, когда он думал.       — Почему?       — Я тоже так думаю. — Сказал Джин и, когда Джун поднял на него глаза, тут же отвернулся — Джимин удивлённо вскинул бровь, Мини, наконец-то, успокоившийся и теперь мирно сидящий на плече своего хозяина, приоткрыл один глаз и неодобрительно ухнул.       — Потому что слишком заметно? Или от того, что обеляешься сразу? — Полюбопытствовал Джимин, пальцами ласково проходясь по серым перьям.       — Ты и от адского пламени обеляешься сразу, да и вообще, ритуальное сожжение заживо особо незаметным не назовёшь. Кто бы не сделал этого ему явно нужно было, чтобы она умерла именно так. — Заметил Намджун и, точно почуяв, что Джин возмущённо открыл рот, чтобы что-то сказать, быстро добавил: — Любой огонь, не поддающийся укрощению магией, берёт начало от адского пламени, а там ты его хоть ведьминским называй, хоть как угодно. Империусу… Проще противостоять, что ли. У него нет рациональной основы, это просто внушение и запугивание, возведённое в абсолют. Да и был случай один в Хогвартсе, до Второй Магической, когда тогдашний директор разрешил преподавателю по защите от Тёмных Искусств испробовать Империус на всех учениках старших курсов, начиная с четвёртого. Достаточно успешно, между прочим. Четырнадцатилетний ребёнок смог ему сопротивляться.       — Но ты же помнишь, что тот четырнадцатилетней ребёнок — Гарри Поттер? И сколько министерских работников подчинялись Империусу? — Заметил Джимин.       У него были недовольно поджаты губы: про случай в Хогвартсе он знал, конечно, но сама идея того, что директор позволяет педагогам пробовать на студентах Непростительные Заклинания выводила его из себя каждый раз, как в первый. Джимин не очень любил европейское магическое сообщество за амнистии Пожирателям Смерти, за разрешение пытать подозреваемых заклинанием Круциатус, за количество добровольно переметнувшихся на сторону Тёмного Лорда работников во время Второй Магической Войны.       — И всё-таки… Я не думаю, что она действовала под Империусом. — Намджун с какой-то странной грустью уставился на собственноручно сваренную амортенцию, выдохнул, закусив щёку изнутри: — Она вообще не сопротивлялась. Как если бы до последнего не могла понять, что происходит что-то не то, и что она умрёт. Или если бы против не была.       — Это точно совершенно любовное зелье. — Закончил за Намджуна Сокджин, в его голосе скользила явная горечь. — Не обязательно амортенция, но что-то из того же класса, что-то достаточно сильное, чтобы сымитировать подобие хотя бы какое-то настоящих чувств. Самое глупое, что это очень удобный способ от кого-то избавиться, не применяя Тёмной Магии. Сейчас уже любовные зелья учат варить пятикурсников, для особо одарённых они доступны в свободной продаже. Подлил пару капелек — у человека крыша едет, там не нужен никакой свадебный ритуал, вообще ничего. Взял человека за ручку, отвёл на крышу любого небоскрёба и говоришь, типа, «прыгни ради меня» — и ведь прыгнут, там правда настолько сильная одержимость человеком. И под поезд бросятся, и в реку скинутся, а ты чистенький, в принципе, никаких запрещённых заклинаний не применял, а результат тот же. Тот, кто под действием находится, вообще ничего не соображает.       — Ага. Просто явно не для неё перформанс был, а для кого-то из внешнего мира. — Намджун подпёр рукой подбородок. — Знаешь, у человека должны быть какие-то… Очень сильные убеждения в собственной правоте, чтобы идти на такие меры. Или терять нечего человеку. В Сеуле, да и рядом с ним, куча всяких детекторов Тёмной Магии. Огонь яркий. Звуки, запахи…       Джин медленно моргнул, чувствуя, как внимательный взгляд Джуна на нём остановился. Он продолжил:       — Помнишь, хён, когда ты говорил, что думаешь, что это специально так подстроили, чтобы ваших обвинить? Я тогда не сказал ничего, но я подумал, что, знаешь, ты перебарщиваешь, что ли. Только вот теперь я тоже так думаю. Что нарочно это, в смысле.       — Кому это могло понадобиться? — Спросил Джимин с заметным скептицизмом.       — А как ты думаешь, Джимин-и? — Точь-в-точь повторяя его интонацию, передразнил Сокджин. — Есть же такая просто беспросветная туча людей, которой так нужно устроить перформанс, чтобы можно было начать копать под общины!       — Если ты про судью Масуду говоришь, — слегка раздражённо перебил Намджун, прекрасно зная, что, да, Джин говорил именно про судью Масуду, — то ты, извини, не прав, хён. Он, конечно, радикальный достаточно в своих мерах, и, да, у него на вопросе общин помешательство, но, всё-таки, я думаю, он бы не захотел ради этого убивать родную дочь?       Джин сдулся, закусывая губу — да, он действительно не подумал сразу, но слова Намджуна его отрезвили быстро. Взгляд Джимина же в момент потерял какую-то осмысленость, стал бегающим, точно его ударили по голове чем-то очень тяжёлым. Он подскочил и направился к выходу, Мини едва не упал с его плеча и недовольно пискнул, но обычно внимательный к недовольству совёнка Джимин, казалось, даже не обратил на него никакого внимания. Намджун и Сокджин с явным удивлением смотрели ему вслед, затем переглянулись, заговорить первым решился Джун:       — Ты чего делаешь?       — Иду в архив. — Безапеляционно заявил Джимин, сдвигая в сторону одну из створок двери, его голос звучал так, словно другого ответа на вопрос найтись и не могло бы, Намджун сумел выдавить только ошарашенное «ясно», и то, когда дверные полотна вернулись в исходное положение, а Джимин этих слов услышать уже не мог.

***

      Джимин не вернулся к ночи, его не было видно за ужином, в архиве, который находился под библиотекой, его голова с серебряными волосами высунулась из-за кипы бумаг со словами «я занят» и тут же скрылась обратно. От любой помощи он отказался, повторив каким-то уж слишком подозрительным голосом о том, что он занят и что всё, в принципе, в порядке. Намджун и Сокджин ещё немного покрутились в библиотеке и только потом с неохотой потащились обратно в гостиную Дзосотиэ. Про поцелуй в кабинете зелий они не говорили, старались общаться, как обычно, каждый занимался своими уроками с момента ухода Джимина: Намджун почти закончил перевод рун, который требовалось сдать в первый четверг занятий, Сокджин возился с эссе про противоядия по зельеварению. Он сдался первым: сонный и совсем не желающий даже думать о теме работы и анализировать настолько переполненный устаревшими словами текст, что оставалось лишь жалеть, что к старым японским рукописям не прилагались свои словари, как для рун, он один за другим собрал все учебники и исписанные листы пергамента в сумку. Глянул напоследок в сторону двери — не появится ли всё-таки Джимин и, пожелав Намджуну, а затем ещё нескольким девушкам, в том числе и снова разговаривающей с ним Мунбёль спокойной ночи, пошёл в опустевшую на каникулах мужскую спальную для семикурсников.       По деревянной лестнице шёл нарочито медленно, долго стоял на этаже у входа в дверь в свою комнату, рядом с которой по бокам шли двери в спальни третье- и шестикурсников. Услышав стремительные шаги за спиной, не смог сдержать довольной улыбки. Намджун стоял, чуть ссутулившийся, рядом, переминался с пятки на носок чуть неловко, искал, куда бы деть руки. Даже в полумраке холла было видно ямочку в его щеке, когда он улыбался. Блестел значок старосты. Топорщилась мантия в месте, где во внутреннем кармане он носил палочку. Джин сделал шаг поближе, наугад, от Намджуна веяло теплом даже когда он стоял вот так, не вплотную. Джин прочистил горло и спросил, так, как если бы пытался закинуть камушек, чтобы узнать, как глубока вода перед ним, стараясь голосу придать нарочито обыденные нотки:       — Думаешь, Джимин там… — Намджун не дал ему договорить, с теплом накрыл ладонью плечо и, едва-едва склонив голову, ткнулся губами куда-то в уголок рта Джина.       — Вот теперь — спокойной ночи. — Тихо сказал Намджун, ярко улыбаясь, Джин моргнул, смущённо отвернулся.       Джун сделал пару шагов назад, медленно, не переставая смотреть на Джина и стоял у спуска лестницы, пока Джин не открыл дверь в спальную и, насмотревшись вдоволь на долговязый силуэт, не скрылся в тьме своей комнаты. Сердце норовило выскочить, пальцы плохо слушались. «Заснёшь тут» — с жалостью подумал Джин, но, стоило ему развернуть футон, переодеться и укрыться одеялом, сон тут же потянулся к нему, мягко укутывая Сокджина в свою паутину.