Феникс

      — Сокджин! — Голос раздавался точь-в точь издалека, будто через толщу воды, будто его вовсе не было и, на самом деле, это завывал ветер.       Джин резко открыл глаза и сел. Он не был уверен, что голос звал его и вправду, что это был не сон. В ночном мраке комната была синей, пустота казалась зловещей. Гул исчез. Голос не повторялся. Джин слышал в ночной тишине своё дыхание, бродил взглядом по углам комнаты. «Показалось» — решил он для себя и лёг обратно.       Разбудивший его голос не шёл из головы. Он был, вроде бы, женский, вроде бы, даже знакомый, но он звучал так тускло, так издалека, что невозможно было понять, чей он именно. Тревога маячила где-то поблизости, придавая странные формы теням комнаты, утаивая в углах какую-то мрачную опасность. Джин упрямо отвернулся на левый бок, чтобы видеть более светлый из-за окна угол комнаты и прикрыл глаза, подмечая про себя, что ветра никакого не было. Оно не отступало, лезло прямо в голову — Джин даже осторожно потянулся к торчащей из кармана мантии палочке и выудил её, сжимая её в руке покрепче. Кусочек дерева успокоил не сильно.       — Сокджин! — И в этот раз Джин не стал выжидать и вдумываться, тут же вскочил на ноги и стал оглядываться.       — Люмос! — Приказал он палочке и слабый, голубоватый свет, которым замерцал её кончик помог Джину убедиться наверняка: в комнате ничего и никого не было.       Джин наскоро обулся и накинул на себя мантию, ни на секунду не опуская так и зависшей в предупредительном жесте руки, в которой он крепко сжимал свою волшебную палочку. Сердце было неугомонным. Привычный к идиотским магическим шуткам, которые почитались в замке всеми, от местных привидений и иллюстраций до студентов, Джин не должен был так бурно реагировать на беспокоящий посреди ночи голос. Только вот дело в этот раз обстояло немного более паршиво.       Джин узнал этот голос. И это был голос, который он не должен был услышать ещё долго. Позвавший его той, лишь однажды, ещё в детстве не на шутку напугавшей его интонацией, которую он надеялся больше никогда не услышать.       — Мама? — Тихо спросил он, продолжая искать источик звука, бегая глазами по комнате и наугад останавливая палочку перед собой — и, когда стены комнаты ответили ему пустотой, крикнул громче, и его голос будто съелся в пространстве, пробиваясь сквозь толщу воды, раздаваясь глубоким эхо, среди которого можно было услышать какие-то другие звуки, от чужих криков до треска, до неопределяемых, коротких завываний: — Мам!       — Джин! Я здесь! Я тут… — Голос был тихий, почти хрипящий, слабее, чем первые два холодящих душу оклика, но в этот раз он был близко, буквально в стороне.       Джин повернулся и замер. Словно из воздуха сотканный, призрачный силуэт перед ним приобретал более чёткие очертания, комната точно помутнела и он увидел её: мама улыбалась ему грустно, он мог увидеть даже в таком, слегка мерцающем изображении морщины, которых не было раньше и пару седых прядей, которые не были наследием смерти отца. Джин в ужасе зажал рот рукой, палочка выскользнула из ослабших пальцев.       Мама. Как быстро рушились мечты. Ноги Джина были ватные, в пальцах стояла крупная дрожь, тело точно бросили в ледяную воду, в голове будто оглушительный взрыв, будто бы он был под куполом стеклянным все эти годы и теперь в этот купол врезалось что-то огромное, бездушное, надломившее мир из надежд и вер, которыми Сокджин жил все эти годы, благодаря которым держался в строгих рамках, которыми был очерчен с самого первого дня в Сеуле.       Её силуэт мерцал. Улыбка вяла, уступая выражению беспросветной боли, Джин протянул к ней руки в бессилии — моргнув, увидел лишь красный, бесконечный мир, точно всё на свете залили кровью. Слёзы застилали её глаза. Он понял тот её отрешённый взгляд задолго до этого, когда он был маленьким ребёнком, взгляд который сменился криком и было больно смотреть, ужасно, на то, как она бьётся в руках брата и холодное «не время и не место для слабости» Старейшины. Не мог дотронуться до неё. Бил озноб отчаянный. В мире ничего не осталось, лишь её скорчившаяся на земле фигура, боль в лице, слёзы на щеках, смывающие грязь и попытки улыбнуться из сил, которых уже не было. Она умирала.       Мысли как в тумане. Джин сделал шаг вперёд, ещё один, не знал, как держался на ногах, во взгляде заваливался горизонт, когда пытался склониться, слова в горле огромным комом застряли, казался зыбким и расползающимся в ногах твёрдый пол, слились в голове единым набатом «нет» и «пожалуйста», перекрикивающие друг друга, было дурно. Хотелось, чтобы это был сон.       Пожалуйста, пускай это был бы сон…       Стучало в ушах, откуда-то издалека слышал чей-то крик, чей-то ледяной, издевательский смех, треск дерева, отчаянная мольба, казалось, вместе с людьми кричал и Лес, и все голоса слились в унисон, в единую волну, просьбу, чтобы всё прекратилось. Не спадало оцепенение и ужас, беспросветная, бесконечная тьма и холодный пот, скользящие между пальцами Джина мамины пальцы — казалось, что этого касания одного хватило, чтобы ладони окрасились в красный, точно как если бы Сокджин искупал руку в крови.       — Я вернусь, сейчас, хорошо? — Просипел с надломом Джин, всё плыло перед глазами. — Подожди меня, я вернусь, я… Не надо только… — Мысль отторгалась. Слово само не ложилось на язык, оно было чужеродным, Джин шёл вперёд, не различая — комната это его, или лес, завалился не то на стену, не то на ствол дерева.       Фигура человека скользнула туда, где лежала мама, Джин с трудом повернул голову и застыл, казалось, его ударили чем-то тяжёлым. В ногах начала подниматься кипящая, жгучая злость, горечь отчаяния точно зависла на языке, Джин кинулся в сторону человека и с силой толкнул его в сторону, впечатывая в стену.       — Ты! — Хрипло выплюнул Джин, дышалось тяжело, рука не сходила с шеи парня напротив.       Хидео Масуда запрокинул голову вверх и гнусно расхохотался, его голос, как и все прочие звуки, шёл как сквозь пелену воды, слабый стон раздался со стороны, где лежала мама, Джин отвлёкся — и этого хватило, чтобы в стену впечатали уже его. Голос Хидео над ухом. Его глаза были опухшие, точно он рыдал все эти дни, пока его не было, звук выходил со свистом, он медленно покрутил в правой руке палочку и приставил её к горлу Джина концом:       — Ты… Ты видишь всё, да? Это ведь твоя мамаша была? — Он издал нервный смешок, Джин среди суматохи сменяющихся картинок, пульсирующих и отдающих такой головной болью, что казалось, что вот-вот — и его стошнит, заметил, что это не из-за лунного света и из-за мрака — мантия Хидео, несмотря на грязь на рукавах была гораздо светлее, чем тот канареечный жёлтый, свойственный многим из тех, кто вот-вот был должен выпуститься. — Я не вижу всего этого, а жаль. — Лицо Масуды оскалилось, Джин с силой и отвращением толкнул его в сторону, глазами искал палочку, не помнил, в где именно она выпала из рук. Хидео продолжал: — Вот теперь-то… Теперь-то… Круцио! — Крикнул он, направляя палочку в сторону Джина, Джин пригнулся и ярко-красный луч пролетел вспышкой яркой у него над головой, задев лишь прядь волос. Хидео вновь бешено захохотал и продолжил, медленно ходя по спальной: — Теперь-то до вашего отребья дойдёт… Каково это всё…       Джин попытался было броситься на Хидео вновь с кулаками, но тот лишь со смешком вызвал серебряную дымку, отразившую удары. Палочки Джина не было нигде, в паре шагов всё ещё мерцал мамин силуэт, один из ударов, отразившийся от недо-щита Хидео оттолкнулся от оболочки и рассёк Джину губу. В жилах закипала кровь, пальцы, сжатые в кулак всё так же отчаянно дрожали.       — Я видел её. — Снова сказал Масуда, кончик его палочки почти нежно скользил по лицу Джина, безуспешно пытавшегося пнуть в пустоту и получавшего вдвойне, он жался головой в стену, глядя, стиснув зубы, в лицо Хидео, потерявшее хоть какую-то человечность. — Она не выберется, Сокджин-и. Хоть десяток ваших никчёмных уродов со своей никчёмной магией ей помочь попытаются — не выйдет. — Джин всё-таки сумел с силой лягнуть и вновь оттолкнуть от себя Масуду, тот же никак не успокаивался, хоть времени и хватило, чтобы начать собирать в кулаке сгусток энергии, идея пришла интуитивно, Джин даже не пытался противиться охватившей его злобе. Масуда же продолжал: — И мы не остановимся на этом. Там ещё где-то детишки вне дома затесались, ох, мы с ними развлечёмся, когда они подоспеют… Как их там? Твой уродский братец? Сокчон? И другие двое… Малолеточка такой ещё… Круцио!       Джин снова увернулся с трудом, казалось, будто его тело вибрирует изнутри, он почти чувствовал тёмное, красноватое свечение, которое обрисовало его фигуру. Хидео замешкался, и этого хватило, чтобы вырвать из его рук палочку и отбросить в сторону, Сокджин с душой ударил его кулаком в лицо и припечатал затылком об стену. С лица Масуды не сходила безумная ухмылка, он расхохотался, как сумасшедший, продолжая смотреть на то, как кулак Джина практически горит зловещим багровым светом. Он всхлипывал, не хватало воздуха, он успокаивался и начинал снова, сгибаясь пополам, поднимая взгляд на Джина и заливаясь снова. Корни тёмных волос взмокли, пряди торчали по сторонам. Со стороны, где всё ещё, как в огромной линзе слабо поблескивал силуэт Леса, небо пронзило очередной яркой вспышкой: Джин заметил с точностью, было неудивительно после того, как Хидео применил Круциатус, но было так странно видеть его мантию белой. Белой стала и мантия Джина. Хидео это заметил тоже и, неожиданно, перестал смеяться, точно у него воздух закончился, в этот раз — совсем, и всхлипнул, подняв заворожённый взгляд со сжатого кулака на лицо Джина, в нём скользнул проблеск понимания:       — Она… Она не должна была так страшно… Такая молодая… — Хидео говорил об Аяко, его трясло, из глаз текли слёзы.       — Они тоже не должны были. — Холодно, звуча больше эхом произнёс Джин, он дышал тяжело, казалось, его разорвёт изнутри вот-вот, если он не использует собравшуюся в руке энергию прямо сейчас.       — Это больно? — Почему-то успокоенно спросил Хидео, спустя паузу.       — Надеюсь, что да. — Джин выпустил руку вперёд, разжимая пальцы, и с них точно слетел какой-то красноватый, сияющий в ночном мраке комнаты, тёмный эфир.       Эфир подвис в воздухе ненадолго, из простого клубка завихрение приняло более вытянутую, текучую форму, прежде чем с неимоверной скоростью ринуться вперёд, в сторону Масуды. Тот раскрыл рот в ужасе, всё так же глядя прямо в глаза Сокджину — эфир же словно именно этого и ждал, и просочился между губ Хидео, одномоментно, опутывая его тело изнутри и фиксируя его впечатанным в стену в каком-то уродливом, неестественном положении — было похоже на то, как крылья бабочки прикалывают иглами. Изо рта Масуды вырвался сдавленный хрип, взгляд всё так же не сходил с лица застывшего на месте Сокдижна. Потом, это давление внутри его тела точно прекратилось, и Хидео рухнул, безвольный, обмякший, как марионетка, которую сняли с ваги. Его взгляд, так и застывший с выражением обречённого горя, тускнел.       Силы покинули и Джина, он едва не упал там, же, рядом. Безумный хохот, выкрики непростительных заклинаний, красные вспышки в миллиметрах от уха, одинаковые, побелевшие мантии, яд, сочившийся из каждого слова — всё словно эхом разносилось в голове.       Мама       Сокджин медленно развернулся и сделал в её сторону шаг, тут же падая на колени. Сил не было ничего говорить, не было слёз, казалось, что это всё ещё сон — самый дурацкий и нелепый, такого не должно было быть, ничто из этого не должно было, не могло быть взаправду, он покачал головой, притягивая её поближе к себе. Тело стало точно призрачным, тлело, и под пальцами он едва-едва мог её ощутить. Казалось, что, вот — надави он хоть капельку сильнее, и ничего от неё не останется, обратится в газ и растворится в пустоте.       Так не должно было быть, кто-то… Что-то…       Её дыхание становилось мельче, слабее. Джин услышал, как распахивается дверь в его спальню, отчаянно замотал головой, чтобы они все ушли, они могли спугнуть, они могли сделать что-то, чтобы она исчезла. От отчаяния трясло.       — Ох… Джин-хён… — Голос Намджуна он слышал над ухом практически, затряс головой ещё яростнее, сильнее. — Всё-всё-всё… Нельзя, иди сюда, иди…       — Нет. — Тихо прошептал Джин, Намджун с силой вцепился в его плечи и Джин повторил свою невыражаемую, бессмысленную просьбу ещё раз, и ещё раз повышая голос, пока тот из бешеного крика вновь не сорвался в исступлённый хрип, его пальцы разжались сами собой.       Лес терял очертания, за спиной слышны были ещё чьи-то шаги.       — Как он здесь… Э, Масуда! — Джин узнал голос Джимина. — Он что… он… Джин-хён… Это ты?..       Джин кивнул головой тяжело, тело не слушалось, он с трудом перевёл взгляд в сторону, где его крепко держал Намджун, пока Джимин за его спиной с ужасом смотрел на тело Хидео Масуды. Взгляд Намджуна был переполнен похожим страхом, только вот он был уставлен прямо туда, где Джин всё ещё видел уже призрачный, едва различимый мамин силуэт — Джин мог бы поклясться, что Намджун не должен был этого видеть, но зачем ещё ему было туда смотреть? Намджун держал Джина так крепко, что было физически больно, не получалось даже толком вдохнуть. Силуэт посветился совсем слабо ещё с пару секунд и померк, совсем — хватка Намджуна стала ещё крепче. Джин издал совсем короткий, хриплый звук, что-то отдалённо напоминающее выдох и опустил голову. Казалось, воцарилась тишина, мёртвая, звенящая. Джун медленно раскачивал обмякшего Джина в руках, прижав его голову к своей груди. Джин слышал, как бешено колотится его сердце, свои рваные выдохи и голос Намджуна, он чувствовал щекой вибрацию от шеи, когда Джун заговорил:       — Джимин. Сходи к профессору Чо и возьми у него усыпляющее зелье, любое пойдёт. Спроси, остался ли у него летучий порох, пусть свяжется с моим отцом, чтобы он как можно скорее сюда приехал. И с судьёй Масудой. Постарайся, чтобы не узнал никто, пока не прибудет папа, хорошо? И с зельем — сразу сюда, никого не жди, Чо должен понять. — Джимин, наверное, просто кивнул, потому что следом послышались только удаляющиеся шаги и захлопывающаяся дверь.       Мама. Таким внезапным, в секунду исчезнувшим облегчением было её видеть — спустя все эти годы, после каждого дня, когда хотелось хоть мельком проводить её взглядом, когда хотелось несмотря на достаточно приятный мир, выросший вокруг за эти годы оказаться в её объятиях, засесть с ней на кухне. Чувствовать её внимательный, испытующий взгляд, когда под вечер горел у дома костёр и Хосок вытягивал за руку обалдевшего Сокджина танцевать, сверкая ярче огня, ярче солнца своей всеобъемлющей улыбкой.       Мама. Так хотелось тепла её рук, когда было страшно и холодно, одиноко и больно, в моменты, когда не грело мягкое уханье Скифа, хоть как-то напоминающее об оставленном за спиной доме, звуки леса при школе, когда пара взвешенных слов от Намджуна, заливистый смех Джимина, или отрезвляющая мудрость Юнги не спасала. Он знал, что она следила за ним все эти годы. Знал, что иногда (Сокчон сказал ему — не оглядывайся, ему очень-очень хотелось) ему вовсе не казалось, что кто-то смотрит прямо в затылок, или сбоку, мучительно хотелось ответить на взгляд и тешил себя одним: однажды, школа закончится. Всё пройдёт. Наступит день и — без портала, да, будет трудно неимоверно, но он найдёт способ вернуться домой, сумеет взять её за руку и уйти в Лес, расскажет о том, чего она могла не успеть увидеть.       Мама. Ничего не пройдёт. Дня не наступит.       Джин сделал пару потуг, чтобы высвободиться из железной хватки Джуна, но это была бы бесполезная затея, даже если бы у него осталось больше сил. Большая ладонь гладила Джина по щеке, сильно лихорадило и её вес так отчётливо ощущался.       Сокджину ещё никогда не было так холодно.

***

      Джина разбудили голоса. Он снова лежал в своём футоне, даже прикрытый одеялом, по комнате разносились шаги и гневный говор на повышенных. Всё так же была ночь. Трещала голова, потолок выглядел как синее-синее небо.       — Хочешь сказать, значит, что видел его мать? Что Хидео убил её? Ты не в себе! — Грубо отрезал Масуда.       Джин прищурился, от голоса хотелось зарыться глубже в одеяло. Потом, проблеск, точно вспышкой, озарил его, точно разбилось что-то на миллионы мелких, острых осколков и Сокджин резко распахнул глаза: в секунду вернулся вчерашний озноб и чувство того, как он беспросветно тонет в бесконечном одиночестве, воспалённые, пульсирующие картинки, багровый эфир, вспышки красного над ухом, безумный оскал Хидео. Мама.       Белые мантии. Труп Хидео. Он знал, что умрёт, когда говорил про Аяко. Хидео убил маму. А Джин убил его.       — Тон, судья Масуда. — Раздался спокойный, но наполненный льдом голос Ёнчхуля.       Вот уж кого Джин хотел видеть меньше остальных. Он скосил глаза и уставился в сторону, откуда шёл разговор, Джимин и Намджун стояли рядом, их головы были чуть склонены, точно их пристыдили, Ёнчхуль стоял чуть позади них и легко касался пальцами их плеч, успокаивающе. Судья Масуда мерил комнату шагами, как тигр в клетке. Тела Хидео не было.       — Это абсурд. — Сквозь зубы процедил Масуда, останавливаясь, наконец-то, и обращая свой взгляд на Ёнчхуля. Намджун приподнял голову, точно почувствовал, что Джин смотрит на него и встревоженно уставился в ответ. Масуда же продолжил: — Как по-вашему, Ёнчхуль-сан, студент седьмого курса мог бы добраться до общины, местоположение которой не фиксируется на карте, нельзя определить по архивным записям, в то время как единственный артефакт, способный доставить человека напрямую куда-то поближе к логову этих сектантов находится в Тайном Архиве Сеульского Министерства Магии? И, тем более, как человека могли перенести сюда за считанные секунды, какая магия позволяет видеть происходящее? Или же, Намджун, — обратился судья Масуда уже к Намджуну, тут же оторвавшему взгляд от неподвижно лежащего Сокджина на говорившего с ним мужчину, голос судьи сочился горьким ядом, звучал обвинительно: — Ты проявил способности к прорицанию, неожиданно? Или сказочек на ночь перечитал?       Намджун заметно дёрнулся, но ладонь Ёнчхуля на его плече крепко сжалась. Это, впрочем, не остановило Намджуна от явно слишком грубо и раздражённо выплюнутого:       — Соберите мою память, если не верите, и сами полюбуйтесь. Неплохо сократит время расследования, которое Вы тратите, чтобы меня сумасшедшим выставлять.       — Намджун! — Рявкнул Ёнчхуль, и Намджун спешно отвёл глаза в сторону, о чём-то думая.       Джимин не проронил ни слова за всё время, но что-то в его взгляде, когда он смотрел на судью Масуду — а он, казалось, точно приклеился к нему и следил за каждым жестом, выдавало какой-то страх и опасение. Где-то фоном у Джина проскользнуло удивление: Джимин всегда уважительно относился к возрасту и, ещё больше, к достижениям людей, но ни разу Сокджин на своей памяти не видел, чтобы на кого-то — да хоть на ту же самую профессора Кояму, у Джимина была такая реакция. Тут дело было не в авторитете судьи Масуды и, кажется, даже не в том, что произошло. Ёнчхуль нахмурился, опустив голову. Он отошёл от продолжавших стоять Намджуна и Джимина в сторону и потёр пальцем подбородок, потрогал языком щёку изнутри и изрёк:       — Воспоминания, впрочем… Да, я думаю, что они помогут. Джимин, ты говоришь, что не видел… Женщины этой, да?       — Я увидел только Джин-хёна, когда в комнату зашёл… А потом уже… — Джимин сглотнул и поднял взгляд, сталкиваясь со взглядом Ёнчхуля. — Но я понял, что… Они оба что-то видели, это было понятно, но я не спросил в тот момент. — Джимин точно сдулся в конце фразы и снова отвернулся, будто он хотел дополнить свои слова, но не смог.       — Вы собираетесь продолжать верить всему, что слышите, на слово, Ёнчхуль-сан? — Со скептицизмом спросил Масуда.       — По крайней мере, я точно не буду ставить всё услышанное под сомнение, судья Масуда. Хидео действительно не было в школе около недели, он резко оказался в спальной чужого факультета, его вход не был никак авторизован — верно, профессор Кояма?       — Верно. — Послышалось из другого угла, Джин еле сдержался, чтобы не обернуться резко. Голос Коямы звучал слегка отрешённо, хотя она явно пыталась не растерять привычные, строгие ноты.       — Я повторяю тогда свой вопрос, Ёнчхуль-сан. — Упрямо продолжил Масуда. — Если верить словам Намджуна, и Хидео действительно находился в той общине, каким именно образом он туда сумел пробраться?       — С помощью портала моей дезертирки-матери. — Голос у Джина дрогнул, говорил он со злым, горьким ехидством, он осторожно сел, без особого удивления понимая, что по его рукам и ногам тянутся серебряные нити, сковывающие движения.       Масуда резко обернулся, взгляд его холодных, карих глаз оглядел Сокджина с головы до ног. У Джина спёрло дыхание. Семь лет, что они не виделись с момента их первой встречи в Сеульском Министерстве сказались на мужчине, как все двадцать — впрочем, в этом, вероятнее, были виноваты последние события, а не время. Джин слегка поёжился, но взгляда не опустил. Масуда не нравился ему никогда и семь лет бок о бок с Хидео этому поспособствовали, доброту и порядочность Аяко он всегда сваливал на какие-то совершенно неведомые силы. Джина, внезапно, точно окатило из ведра с ледяной водой: каким бы ни был судья Масуда человеком, он вне работы был чьим-то сыном, мужем и отцом двоих детей. Двоих погибших детей. И жизнь одного из них прервал Джин собственноручно.       Из всего, что Джин успел сделать за ту ночь, проклятие, оставившее от Хидео лишь оболочку, было самым осознанным решением. Хидео разбил вдребезги, в лёгкую, самое дорогое для сердца Джина, Хидео вторгся в его дом и навёл там хаос, Джин слышал крики боли и беспокойное верещание птиц, видел красную землю и отголоски пожара, там была мама, его мама, лежащая на земле и отдающая последние силы, чтобы попрощаться с Джином — от мыслей стоял ком в горле, он не мог, ни за что не позволил бы себе простить всё это. Хидео Масуда напал на его дом и на семью — Джин защитил их. Так, как сумел. Сделал бы так же, если бы пришлось снова.       Судья Масуда не спрашивал Джина ни о чём, поначалу, лишь смотрел в глаза. Он явно считал утвердительный ответ на единственный интересующий его вопрос почти сразу и разговаривать с Джином смысла не видел. Казалось, что из стоящих в этой комнате только он мог его понять. И именно поэтому в его взгляде читалось такое явное желание придушить Сокджина голыми руками. Масуда спросил, резко чеканя слова:       — И как ты себе это представляешь? Я сказал уже, что портал лежит в Министерстве. Хидео не мог бы заполучить к нему доступ. — Лицо Масуды побелело, стало похожим на гипсовую маску.       — Сокджин-и. — После того, как грубо Ёнчхуль осаживал Намджуна, слышать такое мягкое, осторожное почти обращение к себе было странно, и Джин вновь поёжился на месте от дискомфорта, хотелось, чтобы на него наорали, может, чтобы его ударили, всё что угодно, но не этот сочувственный тон: — Судья Масуда прав. К Тайному Архиву имеет доступ дай бог пять человек — судья Пак, верховный, между прочим, судья, не имеет, к примеру, права туда заходить. Туда невозможно пробраться, к мантии — последние лет пять, так точно.       — Копирующее заклинание изобрели веке в четырнадцатом. — Тихо произнёс Джимин, внимательно рассматривая свою обувь.       — Копирующее заклинание снимает только физические свойства предмета, а не магические. — Отрезал Намджун. Он хмурился с каждой минутой всё больше, лицо выглядело уставшим.       Джин медленно моргнул, незаметно проводя руками по коленям. Всё происходящее его раздражало, хотелось закричать, чтобы все его в покое оставили, отправили бы сразу под суд, без ненужной полемики, чтобы всё это прекратилось, наконец-то, и все, в конце концов, ушли. Молчание тянулось, тянулось и тянулось, казалось, что оно было бесконечным.       — Есть… Одно заклинание… — Внезапно сказал Ёнчхуль, поднимая медленно взгляд на Джимина. — Оно отдалённо напоминает заклинание, при помощи которого создаются крестражи. С помощью него можно сделать копию предмета вместе с его магическими свойствами. Но…       — Но это — Тёмная Магия. — Резко оборвал Ёнчхуля судья Масуда.       Ёнчхуль смотрел точно сквозь Масуду, помолчал с минуту и сказал как-то простодушно:       — Да, конечно. Это просто мысли в слух. — Он потёр кончики пальцев и тут же перевёл тему: — От Сокджина, я думаю, сейчас не особо много толку будет. Мы и так уже превысили свои полномочия, нам вряд ли позволят заниматься этим делом напрямую, думаю, стоит отправить сов в наши Министерства и дожидаться дальнейших инструкций. Максимум, если пожелаете, я могу собрать у всех троих воспоминания, если никто, — сказав это, Ёнчхуль очень строго и многозначительно посмотрел прямо в глаза каждому, и, удовлетворённо кивнув, продолжил, — не против сотрудничать со следствием.       — Конечно. — Масуда как-то странно выдохнул, но с места не сдвинулся.       — Думаю, я справлюсь сам. — Ёнчхуль выгнул бровь удивлённо и только после этого Масуда покинул комнату, а следом, получив похожий взгляд, его примеру последовала и профессор Кояма.       Ёнчхуль подождал, пока стихнут шаги, устало приложил пальцы к переносице и просто спросил:       — Это правда? То, что Намджун рассказал? — Он выдохнул с каким-то странным выражением лица, когда Джин просто закивал головой, пряча глаза.       Он только проснулся, но уже чувствовал себя смертельно уставшим. Не отпускал холод, кружилась голова, гудело в висках, отчаяние зависло комом в горле. В комнате стояло молчание, которое прервал, неожиданно, прочищая горло, перед тем, как заговорить, Джимин:       — Не подумайте, что я… Выдумщик, какой-то, или смуту хочу посеять… Но я понял, что Вы задумались об этом, и, кажется, я знаю, как судья Масуда мог бы наколдовать копию портала. И… И ещё кое что сделать. Это уже со смертью Аяко связано.       Намджун, Ёнчхуль и Сокджин одновременно уставились на Джимина. У того нервно дёрнулся уголок губы, Ёнчхуль кивнул ему:       — Мы поговорим с тобой, хорошо? — Джимин кивнул в ответ.       — Что теперь будет? — Спросил Намджун севшим голосом. Его явно напрягло сказанное Джимином, но перечить Ёнчхулю и пытаться выяснять что-то без его ведома и согласия он ни за что не стал бы.       — Суд. — Хрипло вырвалось у Джина. — Если учтут смягчающие обстоятельства, то тюрьма. Если не учтут, что вероятнее — то смертная казнь.       Намджун с надеждой посмотрел на отца, но тот лишь кивнул головой:       — Идите спать сейчас. Утром приду. То зелье, которое Джимин брал… Возьмите по глотку. Давайте-давайте. — Ёнчхуль не двигался с места, пока Джимин и Намджун не приложились по очереди к стеклянному горлышку и не вышли из спальной Джина по направлению к спальной старост.       Ёнчхуль забрал бутылку и подошёл с ней к Сокджину, присел на корточки. В воздухе он палочкой обрисовал маленький пузырёк, который тут же из мерцающего золотистого контура превратился в настоящую хрустальную ёмкость. Он, затем, молча приложился к виску Джина палочкой и медленно потянул её в сторону, за кончиком последовала достаточно толстая нить из полупрозрачной серебряной субстанции. Когда она оторвалась от головы, Ёнчхуль мягко направил её в пузырёк кончиком волшебной палочки и плотно закупорил тот крышечкой, пряча его куда-то за пазуху. Они молча друг на друга смотрели, потом Ёнчхуль резко, точь-в-точь, как Намджун, с той же медвежьей силой крепко обнял Джина. И Джин хотел бы, чтобы от этого стало хоть капельку теплее, чтобы рассеялся туман в голове и вернулись на места ориентиры, чтобы не было так страшно, так одиноко. Чтобы не казалось, что под ногами мягкий торф и обманчиво простая глубина, в которой можно погрязнуть без шанса вернуться; что вокруг лишь зловещая темнота и из неё в любую секунду может выскочить что-то, что высушит за секунды все моря, оставляя за спиной лишь красную, выжженную землю, сухую безжизненность, что-то неведомое, способное разорвать на куски одним касанием. Хотел бы. Но, как бы он ни любил Ёнчхуля, сколько бы ни искал в нём то, что потерял, когда умер отец, когда сам Джин остался без крыши над головой и выходов, Ёнчхуль не мог дать той живительной теплоты, не мог вдохнуть объятием покой — вокруг так же была мгла и пустота, длинный, холодный, чужой мир, наполненный тенями, гуляющими по кромешной черноте, гнилостным запахом и сыростью, и, не ощущением — знанием, что теперь ничто и никогда не будет по-другому. Ком из отчаянной злости, боли и бессилия, который собирался внутри Джина всё это время точно прорвался, наконец, и из его глаз брызнули слёзы.       — Не бойся, пожалуйста, хорошо? — Тихо произнёс Ёнчхуль. — Намджун и Джимин всё рассказали, мы всё знаем, я не виню тебя, ладно? Я не знаю, что сделать для тебя, но… Мы поможем тебе, мы попытаемся…       — Не надо. — Еле выдавил, не успевая отдышаться перед тем, как слёзы накатили с новой силой, Сокджин. — Пусть лучше они убьют меня.