Феникс

      Мир превратился в тени. Как люди в пещере, он сидел, день за днём, как будто прикованный к стене, как будто далёкий и слабый, недосягаемо опасный свет, к которому Джин больше не смог бы никогда повернуть головы, освещал проходящих мимо людей, и всё, что Джин мог видеть — это блеклые, пляшущие и дрожащие под дудочку пламени серые сиулэты. Дни пролетали вскользь, но тянулись бесконечно. К ночи было трудно воспроизвести то, что происходило за день, имена бесконечной череды людей, одинаковые вопросы, стены, серебряные нити на руках, шёпот и голоса. Последние шли издалека. Будто между Джином и каждым говорящим было по километру сырой земли, чужие слова не сходились в предложения, собственные мысли не вставали в ряд, ничего не складывалось воедино. Пустой, холодный мир теней.       Потом наступала ночь. Единственное место, в котором всё ещё удавалось различить краски и объём, в котором голоса раскатывались канонадой, крики и хохот, слёзы и «Сокджин» сквозь боль, яркие, красные вспышки, оно было так живо, так близко, так громко и невыносимо по-настоящему, что Джин задыхался, просыпаясь, чувствуя острую головную боль и дрожь в опять и опять непроизвольно сжимающемся кулаке. И, когда глаза Джина раскрывались в очередной раз за ночь, прошибало ледяным, липким ужасом, на лбу выступал пот, одинокой чёткой мыслью накрывало понимание: если приходящий за ним раз за разом силуэт мамы, обречённая пустота в глазах Хидео и глухой, раздающийся набатом крик, мольба о помощи были единственным оставшимся способом видеть нормальный мир, то он бы предпочёл ослепнуть.       Расследование было простым и быстрым: Джин говорил это сам себе, потому что так говорил ему Ёнчхуль, хотя следствие усиленно пыталось обвинить Джина в том, что он убил и оставшихся троих студентов, а историю со смертью мамы выдумал. Ёнчхуль говорил ему, что слушание назначено на двадцать шестое января. Для Джина этот день был абстрактно далёк, но одновременно грозился прийти вот-вот. Рутину не получалось систематизировать. Раз за разом, приходилось сидеть через стол от очередного хмурого человека задающего те же самые вопросы, на которые Сокджин нехотя, с трудом, точно его ужалили в язык давал односложные ответы. Было трудно понять, казалось ли так, или всё и вправду повторялось по нескольку раз за сутки, время сбилось в гармошку, счёт дням терялся, в голове стоял кисель. Казалось, что каждый новый допрос, очередной шелестящий голос, причиняющий почти физическую боль шагая, крадучись, мягко, по воспоминаниям Сокджина был хуже, чем если бы у него разом собрали всю память. В затишья приходил лихорадочный, поверхностный сон, прерываемый либо очередным резким пробуждением, либо тем, что его острожно тормошил Ёнчхуль.       Он приходил часто, его визиты разнообразили существование в камере, а мягкость и доброта заставляли немного чувствовать себя тенью нормального человека. Юнха передавала через Ёнчхуля любимую еду Сокджина. Ёнчхуль несколько раз уже оставлял у его матраса небольшую связку из трёх конвертов и, стоило Джину остаться одному, он вчитывался в буквы знакомым почерком. Они так различались, письма Джуна, Джимина и Юнги. Джимин был преисполнен сочувствием, в тексте Джуна чувствовалась потерянность, Сокджин, прикрыв глаза, точно мог увидеть, как Джун сидит перед листом пергамента, что-то пишет и вычёркивает, цепляется за волосы и так проходит много часов, прежде чем выходит написать хоть что-то. Он говорил о разном, мелькали смутные детали расследования, которые Джин и так узнавал от Ёнчхуля, фоном проходило «я не очень многое могу тебе рассказать», и общим набатом звенело: «ты держись там». Юнги был сух, в своей привычной манере. Он рассказывал про школу, про ребят, про квиддич. Было странно безмерно это читать: мир из писем казался таким далёким, будто целая жизнь отделила его от рутины и сплетен, от Махотокоро, от сборов в библиотеке или гостиной факультета, об изнуряющих издевательствах — тренировками то, что Юнги с ними делал, назвать никак не получалось, и это всё теперь было далёкой, сотканной из серебряного дыма и теней, сказкой, прямо как в детстве.       Джин перечитывал их. Ответов писать ему не давали, но он безостановочно впивался в строчки глазами, сквозь одинаковый полумрак фонариков, всё время, отведённое для себя. Порой, конечности опутывало точно и тонкий, неуютный матрас казался самым удобным пристанищем, смыкались глаза и очередное письмо падало из руки, болели глаза от постоянного, безжалостно бессменного жёлтого, злого огня внутри фонарей, уходили пространные, редкие стуки и гул тюремного коридора и вот-вот, совсем близко уже был очередной, гадкий сон, как с железным, угрожающим лязгом двери приходил грубый голос:       — Вставай. — И Джин вставал, на руки ложились нити, шла череда чёрных, зловещих камер, и Джин, неуверенно спотыкаясь и щурясь, когда ближе к выходу свет становился ярче, думал о том, сколько раз ещё оставалось пройти по этому коридору и как каждый выход приближал его к последнему.       Он ждал чего-то. Знака ли, жеста ли, какого-то знамения о том, что тот день близко. И вот, в какой-то момент дверь в его камеру открылась, и, в очередной раз, зашёл Ёнчхуль. Его лицо было серьёзнее, чем обычно. Он молча протянул Сокджину контейнер с едой и сел в стороне. Для Ёнчхуля привычно было вот так садиться и наблюдать за поглощающим еду Сокджином, он выжидал, пока тот наестся и лишь потом начинал разговоры. Но его взгляд именно в тот раз показался каким-то чересчур давящим, Ёнчхуль сидел в углу камеры, согнув ноги в коленях и пальцами проходился по кромкам аккуратно сложенных в небольшую стопку листков пергамента, потом выдохнул тяжело. У Джина внутри что-то точно перекрутилось и он поднял взгляд в сторону Ёнчхуля, так и зависнув с палочками и контейнером в руках:       — Что-то случилось?       — Твоё слушание завтра. — Сразу сказал он, нервно почёсывая шею, он спрятался почти от взгляда Джина, стоило тому обратить на Ёнчхуля внимание.       — И… Как всё выглядит? — Джин завис на пару секунд с открытым ртом, услышать это почему-то было странно, точно он совсем не этого ждал здесь.       — Плохо. — Ёнчхуль нахмурился и выдохнул, потёр переносицу. — Не хотят идти на поблажки. И верить в твою версию не хотят. Всё из-за общин. Даже если… Даже если суд поверит тебе, то всё равно, тут больше вопрос того, чтобы имя своё очистить, за убийство либо пожизненный срок, либо… — Ёнчхуль затух, Джин же кивнул медленно, сглатывая, отставил еду в сторону — есть расхотелось; знал, что Ёнчхуль не решился произнести слово «казнь». Он добавил, зажмурившись и сильнее проведя ногтями по шее, за подушечками пальцев по карамельной коже потянулся красноватый след: — Второе, вероятнее.       Сокджин молчал. Почти с мазохистским упорством смаковал мысль. Он догадывался, что так и будет — готовился, но понял, что полностью готовым быть в таких ситуациях нельзя, слова Ёнчхуля — звоном в голове, как если бы оловянный котёл упал на каменный пол.       — Что поделать. Закон. — Выдавил Сокджин кое-как; взвесил, подумал — остаток жизни так, как сейчас, или же смерть.       Лучше уж смерть.       Ёнчхуль с преисполненной отчаянной злостью силой ударил кулаком в пол, прямо рядом с ногой, и, вцепившись пальцами в волосы, уткнулся лицом в колени. Они молчали оба. Слабой вспышкой появился перед глазами первый день их знакомства. Маленький Намджун. Напускная строгость Ёнчхуля. Недовольство Юнхи. Его рука, казалось, была подобна Путеводной Звезде, проложившей дорогу от дома до порталу: она так же направляла его и помогала, его успокаивающий голос, первый раз в Министерстве, потерянный взгляд, когда судья Масуда сказал о мантии. Ёнчхуль ручался за него. Верил во что-то. Дал крышу над головой, несмотря на метку за ухом, от которой шарахался бы каждый волшебник в Сеуле. Чёрт возьми, да дядя Сокджина даже не пришёл ни разу к нему с тех пор, как его арестовали, а Ёнчхуль… У Джина бешено колотилось сердце. Стало невыразимо стыдно, тоскливо, хуже, чем обычно. Он голову опустил, хотелось сказать Ёнчхулю: «простите меня». Его голос прорезал тишину неожиданно совсем, хоть и разнёсся негромко, приглушённо от того, как Ёнчхуль прятал своё лицо:       — Что происходит со вторым человеком, когда умирает его предначертанный? — И у Джина всё похолодело, он внимательно уставился на Ёнчхуля, тот ослабил мёртвую хватку на своих волосах и приподнял голову достаточно, чтобы было видно его глаза, полные лихорадочного блеска.       — Смотря кто. — Голову закружило. Джин сглотнул, поняв: Ёнчхуль всё знает. Намджун ему не рассказал бы, наверное — он сам догадался. Или рассказал? — Второй… Чахнет. Обычно. Сильным людям легче справиться. Или если цель есть. Мама долго бы ещё продержалась, хотя папы двенадцать лет как нет. Но у неё были мы, она страдала всё равно, но ради нас терпела. У одной девушки в общине предначертанный погиб в Лесу, тогда же, когда и папа, на нас напала какая-то группа магов, тогда человек десять наших полегло. После этого Старейшина скрыл нас чарами Фиделиус. А с той парой… Они должны были обвенчаться через месяц, поэтому, непонятно было, предначертанные ли они по-настоящему, пока он не умер, а потом… Она сама на себя похожа быть перестала. Из неё жизнь выпили как будто. Утопилась через год. Это было ужасно. — Шёпотом добавил Джин, детское воспоминание такое яркое перед глазами.       Джин затих, глядя на свои пальцы. Ему хотелось сказать Ёнчхулю, что он знает наверняка, что с Намджуном такого не произойдёт никогда. Или, что они даже невенчанные, что это может быть так, наваждение глупое, что они и не предначертанные вовсе. Но говорить об этом вообще было странно и все слова, точно под заклинанием, останавливались в горле. Ёнчхуль кивнул и поднялся медленно, Джин тут же подскочил. Он был где-то внутри отдалённо рад тому, что в камерах серебряные оковы исчезают, ведь чары Табу, наложенные на помещение и так подавляли любую способность к магии своих узников. Он смог обнять Ёнчхуля, по-нормальному. Сердце трепетало. Он дышал шумно. Впервые за долгое время, кажется, осознал, что всё ещё жив сам. Ёнчхуль крепко вцепился в плечи в ответ.       — Выспись, хорошо? — Шёпотом произнёс он, Джин хотел спросить, какой резон, но удержался и кивнул. К горлу подступал ком. Он выдавил тихо, с трудом:       — Спасибо. За всё — спасибо.