Феникс

      Джин-хён!       Надеюсь, ты успешно добрался до дома и сейчас проводишь время со своими близкими, и Скиф найдёт тебя в добром здравии. Мне грустно, что в такое сложное время мы вынуждены находиться на таком огромном расстоянии. Тебя очень здесь не хватает.              Джимин, Юнги-хён и я успели выбраться из Министерства вовремя, план выполнили до конца. Тут поднялся страшный шум, но, вроде бы, никто не засёк, в чём дело. Конечно, сейчас на отца давят очень сильно, да и нам троим достаётся. Постоянно приходят люди из управления мракоборцев и задают вопросы, в квартире был обыск, кажется, на магазин твоего дяди тоже заполучили ордер. Мы, в идеале, планировали к понедельнику вернуться в школу, но отец вчера на всякий случай отправил сову к профессору Кояме, чтобы она продлила нам разрешение на отсутствие. В школе, кажется, не очень понимают, что произошло. Хотя бы представь себе: я получил от профессора Нама громовещатель за то, что не сдал вовремя эссе по магловедению, он сказал, что я провалю СОВы по его предмету. Было не к месту, но, учитывая обстоятельства, это письмо хотя бы повеселило папу. Он, кстати, очень против был того, чтобы я писал это письмо — есть риск перехвата, но Скиф уже второй день порывается улететь, я всё-таки решил не отправлять его к тебе впустую.              Папа, наконец-то, решил рассказать мне о подозрениях Джимина, связанных со всей этой историей с порталом и судьёй Масудой. Ты помнишь про того преступника, побег которого из тюрьмы пыталось скрыть Токийское Министерство Магии? Думаю, ты помнишь, что он пропал незадолго до того, как погибла Аяко, и Джимину показалось странным, что Токио перестало скрывать эту информацию именно тогда, когда нашли её тело. Так вот, когда он ходил в архив, он начал выяснять всё, что было в открытом доступе про этого Кацуки Асабу. Там вышло так много деталей, что я даже не знаю, как правильнее начать.              В общем, этот Кацуки Асаба — член одной сейчас уже расформированной японской магической общины, которая во времена Магических Войн достаточно открыто вставала на сторону Тёмного Лорда. Они очень хороши были в магии, у них с очень ранних лет детей обучали разным техникам проникновения в сознание, вроде легилименции. Там рождалось много талантливых волшебников, среди них было немало метаморфомагов — Кацуки Асаба в том числе, так что они — мастера маскировки, им ведь не нужно прибегать ни к заклинаниям, ни к зельям, чтобы менять внешность. Таких людей Министерство, конечно, хотело бы видеть в рядах мракоборцев, только вот члены этой общины слишком уж верили в превосходство волшебной крови. Их поселение, например, было достаточно долго скрыто от маглов чарами и вряд ли тут дело было в Статуте о Секретности, потому что во Вторую Магическую Войну они так разошлись, что вырезали все магловские посёлки, что находились неподалёку от их общины. Это было уже под конец Войны, в девяносто восьмом, ближе к середине весны, Асабе самому было тогда лет четырнадцать от силы, но он участвовал в этом погроме. Говорят, даже, он зачинщиком был — может, это другие его сообщники с себя вину перекинуть так пытались но, в целом, он, вроде бы, действительно был каким-то особенным садистом.              В любом случае, Министерство тогда умудрилось поймать почти всех, кто был замешан в этом деле, общину расформировали, все её члены попали под суд, совсем маленьких детей отправили по службам опеки. А вот Асаба тогда успел вовремя скрыться благодаря метаморфомагии, он так хорошо выучился эту свою особенность контролировать, что у него обличие было чуть ли не на каждый день месяца. Его и не могли найти, пока лет шесть назад за это дело не взялся судья Масуда — ну, ты знаешь, что он в Первую Магическую был мракоборцем, и когда была эта ситуация с Асабой, ему уже, конечно, было неправильно по положению активно вмешиваться в расследования, но он всё-таки поспособствовал тому, чтобы Асабу, в конце концов, поймали. Он был непреклонный, обещал, что Асабе не поздоровится после того, как он попадётся к министерским, но потом что-то пошло не так и на суде, Масуда, внезапно, вместо того, чтобы отправить Асабу на смертную казнь за массовое убийство, как и остальных членов общины, дал ему пожизненное.              И чёрт бы с ним, на самом деле, потому что в японских тюрьмах, как и в наших, стоит Табу на магию узников, так что все его способности исчезли, когда его отправили под заключение. Общественность даже одобрила это, сказали, мол, для такого чудища смерть — слишком мягкая кара. Никто и подумать бы не мог, что Асаба, или кто угодно другой ухитрится из-под стражи сбежать — это ведь уму непостижимо, ладно, это было бы ещё возможно, если бы в тюрьме заключённые могли колдовать, но ведь там стояло Табу и за всю историю существования тюрьмы даже попыток к побегу было раз-два и обчёлся.              В общем, Джимин посчитал, что способности Асабы, его жестокость, то, как он был искусен в Тёмной Магии, всё это соблазнило Масуду и он, вопреки собственным принципам, вместо того, чтобы поступить так, как требовал того закон, решил сделать из Асабы свою личную собачку на побегушках. Джимин думал, что Масуда сам выпустил Асабу, чтобы тот в Сеуле натворил что-то такое, после чего можно было бы добраться до общин в Корее.              Я бы вряд ли поверил в такое, но, собственно, так оно всё и вышло, в итоге — Масуда много чего интересного уже успел рассказать во время допросов. В общем, он, как некоторые маги в более старые времена, чтобы не марать руки и не заниматься Тёмной Магией самостоятельно, нашёл человека, который уже совершил кучу преступлений и поэтому не мог обелиться сам. Ещё до того, как отправить Асабу за решётку, Масуда привёз его в Сеул, чтобы тот наколдовал ему копию портала, ведущего в твою общину и сохранил его у себя в доме, чтобы когда время пришло не зависеть от нашего Министерства, а самому начать действовать. Инцидент расценили как попытку проникновения, расследование было, но следов не нашли, да и все артефакты остались сохранными. Масуда остался безнаказанным, Асабу он отправил за решётку, а сам стал ждать подходящего момента — какую-нибудь мутную историю, что-то, что подорвало бы авторитет нашего Министерства в глазах нашего народа.              Ну и, собственно, дождался, когда вылезла эта история с исчезательным шкафом. У нас же многие злились, что сеульское Министерство вынуждено обращаться за помощью в Токио, что это было не такое уж и трудное в плане расследования дело, что могли бы хоть кого-то из мракоборцев кинуть разбираться с ситуацией, а не показывать свою слабость перед японским Министерством. Ну и Масуда решил, что лучше времени не подберёшь — серьёзный инцидент с применением запрещённых практик, люди не доверяют своему Министерству, просто идеальные условия, чтобы подлить масла в огонь и начать гнуть свою линию, мол, у корейского магического общества под носом живут преступники сектами, творят Тёмную Магию, а Министерству хоть бы хны. Он помог Асабе сбежать из тюрьмы, скрыл этот побег и дал ему какое-то время на задание, и в это время никто бы не узнал, что Асабы нет в камере. Асаба же вернулся бы, в конце концов, а Масуда бы заставил всех о ситуации молчать.              Задание заключалось в том, чтобы Асаба отправился в Сеул, убил какого-нибудь молодого, невинного человека при помощи любого широко известного оккультного ритуала, так, чтобы наверняка можно было обвинить в произошедшем корейские общины. Только вот Масуда просчитался. Он почему-то решил, что имеет какую-то настоящую власть над Асабой и что тот сделает всё именно так, как хочет Масуда — вообще, его даже обвинить ни в чём нельзя, потому что Асаба, на деле, ни на букву не отступил от того, что ему сказал сделать судья Масуда. Ну да ладно.              Асаба, в общем, оказавшись в Сеуле, очень быстро смекнул, почему именно этот момент показался Масуде успешным, чтобы воплотить свой план. Он узнал про дело об исчезательном шкафе и очень быстро выяснил, кто это дело ведёт. Наверное, как только он увидел Аяко, он решил, что убьёт именно её, чтобы показать Масуде, что он никогда не будет ничьим слугой. Он решил исполнить приказ Масуды, но так, чтобы у него на душе на всю жизнь остался шрам от произошедшего — исполнить, а потом затеряться где-нибудь и никогда не попадаться на глаза властям и мракоборцам.              Но для начала ему нужно было, конечно же, подобраться к самой Аяко. Втереться в доверие, начать поить её приворотным зельем. Он стал за ней следить. В разных обличиях ходил за ней по общественным местам, проникал в её сознание с помощью легилименции, чтобы узнать о ней всё — что ей нравится, в каком обличии предстать перед ней, чтобы было проще её обаять, в чём её слабости. Понял вскоре, что Аяко, по крайней мере, пока она была в Сеуле, была с головой погружена в дело с исчезательным шкафом. Он выудил из газет и её сознания всю информацию и начал своё расследование и, в отличие от Аяко, решил проверить, не были у первой жертвы родные-маги, которые могли бы желать ей зла — конечно, с его взглядами было проще найти мотив, у него с четой Канов уж слишком сходились взгляды. Так он и напал на след Минхо, узнал об его отчиме и, хотя их деяния у Асабы вряд ли вызывали что-то, кроме уважения и восхищения, его собственный план мести был куда важнее.              Возможно он планировал помочь Аяко с делом изначально. Или же он надеялся, что она дойдёт до разгадки сама, но, в итоге, не выдержал и выложил все карты, поскольку время у них обоих истекало. В любом случае, папа считает, что в один день просто подсел к Аяко в кафе под видом доброжелателя, разъяснил ей недостающую информацию. Каким-то образом втёрся к ней в доверие и уговорил не упоминать его, когда она будет писать документы для Министерства, или разговаривать со своими близкими о деле. Они стали видеться. Он добавлял Аяко в еду амортенцию, она безумно влюбилась в Асабу, а он рассказывал ей, что любит её смертельно и что им нужно пожениться. Так, как этого требует традиция его семьи. Как он и просил, она не рассказывала о нём никому. Масуда был спокоен за дочь и за Асабу — он давал ложные отчёты Масуде о том, что делает. А Асаба в день, когда работа Аяко была практически завершена, увёл её и сжёг в ритуальном огне. Конечно, она не оказалась его предначертанной и, в итоге, умерла. Время у Асабы оставалось и он как мог тянул его — врал, что он старается, но что его магические способности угасли за время в тюрьме и ему трудно работать. Потом, он просто перестал выходить на связь. Масуда начинал уже волноваться и готовился бить тревогу, он боялся за репутацию Министерства и не предавал дело огласке. А как только нашли тело Аяко спустя почти месяц, сразу понял, в чём дело — понял, что Асаба его предал, возвращаться не собирается и забил тревогу, что из тюрьмы сбежал заключённый.              Судьба — злая штука, хён. Он может сколько угодно превозносить себя и верить, что он выше Тёмной Магии, но, в итоге, выходит так, что он, он один виноват в смерти обоих своих детей. И мне бы очень хотелось сказать, что всё закончилось на Масуде; что его упекут на остаток его жизни за решётку и на этом придёт конец. Но только вот Масуда открыл ящик Пандоры: теперь на свободе ходит опасный человек, человек, который может менять свой внешний вид хоть каждую минуту, человек, способный проникать и манипулировать сознанием людей, человек, которому нечего терять и магия которого усиливается в разы, потому что исходит из гнева, ненависти и желания причинять боль.              Я не знаю, сколько времени пройдёт, прежде чем его удастся обезвредить. Может быть — месяц, и к тому моменту, как я закончу этот учебный год, эта угроза исчезнет. Может, пройдут годы. Но, пока он ходит на свободе, я должен быть рядом со своей семьёй: семьи работников Министерства, уж тем более семьи мракоборцев всегда в таких ситуациях оказываются под ударом.              Я жду дня, когда это всё закончится, чтобы найти тебя, как и обещал. Вспоминаю о тебе каждый день, чтобы дойти до следующего. Надеюсь, мы встретимся очень скоро. Береги себя.              

Твой навсегда,

      

Намджун.

      Утро начиналось обычно с прочтения этого письма, которое Сокджин уже знал наизусть. Чернила на пергаменте со временем поблекли и выцвели — как надежда, которую выведенные слова вселяли в Джина. Письмо стало просто последней страницей его юности, того мира, в котором он взрослел, превращался из напуганного ребёнка в чужом городе в одичалого взрослого, который когда-то натворил делов и теперь не мог найти себе пристанище и покой.       Нещадный августовский жар уже вовсю стоял во дворе, оставлять детей после утренней вылазки прямо там, под открытым небом было бы страшной глупостью и вот теперь Сокджин стоял у приоткрытой двери в дом, взглядом пересчитывая забегающую малышню. С дерева упал иссохший, пожелтевший от жары лист.       В небе — ни единого облачка. Джин моргнул, пару раз, он щурился от света по-лисьи, пересохшие глаза слезились. Не шевелился воздух. В паре мест, где утром переусердствовали, когда поливали порог колодезной водой, чтобы было попрохладнее хотя бы на время завтрака, сверкали яркие, влажные лужицы. Топот детских ног, особенно громкий скрип половицы из коридора — и вот, Джин переступил через порог, спешно закрывая за собой дверь. Ну конечно, опять двое особо хулиганистых мальчуганов сбежали вместо столовой, где занятия были обычно в такие дни, наверх, на жилой этаж. Один из непосед, будто мало головной боли доставалось Сокджину в роли преподавателя и без того, был его родной племянник. Не угляди за которым, Солби, если что, наверняка навела бы на Джина Луковый сглаз.       — Бёнхон! Чонво! — Звонко, громко произнёс Джин и покачал головой, пальцами касаясь переносицы, чтобы скрыть дурацкую, неминуемо ползущую на лицо улыбку, стоило ему услышать мелкое хихиканье, вполголоса донёсшееся откуда-то со второго этажа.       Снова топот, скрип старых половиц и вот, две пары смышлённых, тёмных глаз, буравили Джина с искренним выражением, мол, они ничего не сделали.              — Резвости вам не занимать, я посмотрю. — Вкрадчиво произнёс Джин, щуря глаза. Бёнхон внешне был похож на Джина в детстве, особенно улыбкой, только нос у него был как у Солби — говорили все, Сокчон редко, но поправлял: Бёнхон куда больше походил на их маму. Джин скрестил руки на груди, приподнял бровь, мстительно добавляя и стараясь не заскакать на месте, выдав истинный мотив наказания (которым было, конечно, нежелание исполнять свои прямые обязанности): — Вот и направим вашу энергию в нужное русло. После занятий присоединитесь к Хоби на кухне, будете готовить обед. А потом поможете ему всё это дело убрать.              — Самчон! — У Бёнхона от возмущения округлились глаза, он тут же как-то сгорбился, руки повисли и он всеми силами начал показывать, что он, на самом деле, страшно устал, и вообще, это всё Чонво, а он такого себе бы не позволил, и…              — Сонсенним. — Ядовито-ласково поправил Сокджин, слабо ткнув Бёнхона рукой в спину, чтобы он прекратил кривляться, выпрямился и пошёл вместе со своим сообщником в столовую.              Джин вздохнул. В принципе, учитывая то, что он занимался по большей части обучением детей, да и ребят постарше сам, его никто не судил за то, что от своих домашних обязанностей он нередко избавлялся вот так, наказывая по мелочам детишек. Им нужно было самим учиться и готовке, и починке, и уборке, им предстояло вырасти и беречь этот дом, так что такое положение дел никто не считал за «эксплуатацию малолетних», как сбиваясь, заикаясь и, в итоге, так и не произнеся словосочетание правильно после трёх попыток, попытался доказать однажды Сокджину тогда ещё пятилетний Бёнхон. Теперь, когда этому исчадию, которое, учитывая гены, непонятно в кого пошло своим скверным характером (Джин сваливал всё на Солби), было семь, проекты по избежанию наказаний стали чуть более изощрёнными, пускай и всё ещё безрезультатными.               Стих смех в коридоре. Джин поправил чёрную футболку, усадил очки плотнее на нос, утёр с открытого лба липкий от погоды пот и двинулся в сторону солнечного света в конце длинного коридора, туда, где за открытой дверью его ждали дети. Джин одним хлопком в ладоши сдвинул в угол лишние столы и стулья, вторым собирался тут же задёрнуть занавески но, близоруко прищурившись, увидел подлетающего к окну Скифа и, прежде чем погрузить столовую в полумрак, впустил сову, которая тут же уселась на плечо к хозяину и ласково ухнула. Начиналась невесёлая часть: в общине было двенадцать детей, все — разных возрастов, после раздачи разных заданий со стороны малышни во главе с Бёнхоном неизменно тут же возникал недовольный, громкий скрежет на тему того, что Кёнсу, например, уже учится магии, а Бёнхону надоело читать, считать и заниматься магловской ерундой. На пререкания уходила добрая половина занятий, вторая проходила в благодатной тишине, нарушаемой лишь редкими вопросами и шагами Джина по комнате.              Дальше шёл обед. После — вылазки в Лес, уход за деревьями, мимолётные встречи с лесными животными, Скиф, который любил, порой, не появляться в доме неделями и вместо этого слететь с какого-нибудь высокого дерева на плечо ничего не подозревающему и пугающемуся каждый раз, как в первый Сокджину. Было справедливо сказать, что Скиф окончательно стал его питомцем — в конце концов, когда он вернулся в общину, он обнаружил, что у Сокчона была семья: шумная, задиристая Солби, поздним маем родился Бёнхон. А у Сокджина был Скиф.              Потом нужно было отправляться в магловские поселения за закупками, по базару неизменно доносились жалобы на недомогания от миленьких бабушек, продающих овощи и лицами напоминающих запечённые яблоки, ходили беспокойные матери с болеющими детьми. Между делом всегда находилась какая-то работа по дому, в силу возраста Джин часто должен был заступать в дозор и ночь проводить перед домом, охраняя его, а наутро всё начиналось снова. Когда удавалось выкрасть момент — Джин уходил в Лес один и проводил время, сидя на коленях перед могучим и древним, мудрым деревом. Годы прибавили ему цветков. Алая лилия теперь слилась воедино с веткой, к которой она была привита, когда Джин только вернулся. Джин садился перед ним. Земля как будто дышала под ногами. Он глядел вверх, на сгустки энергии, перелетающие от одной ветки к другой. Думал о родителях. Слабо веря молился за своих живых, неизменно добавляя имена Ёнчхуля, Юнхи, Намджуна, Джимина и Юнги к именам тех, кто был совсем близко, по ту сторону густой чащи. И ждал того, что наступит день, когда Джун сдержит своё слово (если он помнил о том, что дал его) и найдёт к нему путь.       В общине была своя жизнь. Перенасыщенная делами и событиями, у Джина были друзья, был Хосок, с палящей улыбкой ярче солнца и душой такой же огромной и бескрайней, как отражавшееся в его глазах ночное звёздное небо, под которым они лежали, раскинув руки, ночами, когда доводилось заступать вместе в дозор. Были разговоры до утра. Дни, когда Хосок сидел на пороге, что-то мастеря, утренний туман окутывал рощу перед домом и свежесть наполняла лёгкие с каждым вдохом, низкие облака почти касались крон высоких деревьев. И Сокджин вспоминал тренировки с Юнги, то, как весело было пролетать сквозь эту влажную толщу, выныривать, смеясь, дрожа от холода, промокая до ниточки. Вспоминал, как приходилось заговаривать синяки от метлы на внутренних сторонах бёдер, мозоли между пальцами, занозы в ладонях. О том, как в предпоследний свой матч против факультета Айсоай (верх дружелюбия со стороны их загонщика), он в похожий туман проглядел летевший прямо ему в голову бладжер и свалился с метлы. Сокджин с больничной койки жаловался после этого Намджуну, мол, голова у него на самом деле не заживала долго не из-за бладжера, а из-за того, как Юнги методично гундел о том, какой Сокджин невнимательный и как он подставил команду, пока его не выгоняли из больничного крыла. Намджун в свою очередь, долго распинался о том, что квиддич — «варварский спорт» и что его вообще нужно запретить, поправляя стопку открыток от девчонок и притащенные собственноручно цветы. Джин глядел перед собой, уложив голову к Хосоку на колени, сердце сжималось в груди, и эти моменты, когда община ещё спала, были такими по-драгоценному тихими: Хоби, несмотря на вечный шум, хаос и крик, который сопровождал его повсеместно был единственным человеком, кто умел, когда нужно, молчать.       У Джина был Чонгук, который напоминал во многом Бёнхона, такой же несносный ребёнок, которому приходилось впустую напоминать по тысячу раз в день о том, кто из них старший. Он был дикий, как лес, быстрый, как ручей, сильный, как ягуар и, несмотря на вечную задиристость и глупость, маленький мирок, в котором всё, что Джин с Гуки вместе делали превращало их в трёхлетних детей, он не мог вызывать ничего, кроме уважения. Он был талантлив во всём и признавал только такой же талант. Хосок говорил, что такие, как Чонгук, творили историю — и, да, казалось, нет ничего в мире, что он не сможет одолеть и завоевать. Но, бок о бок с этим, всегда тенью выходил Тэхён. Уродливый шрам на сердце Чонгука, отпечаток, забирающий лучистый, искрящий свет из глаз и снимающий с губ беззаботную, счастливую, детскую улыбку, шрам, запечатлённый в теле навечно юного парня, застрявшего между жизнью и смертью, живущего инстинктами и разучившегося чувствовать. Две поломанные судьбы — цена за малодушие одного человека и жестокость другого. Их редкие, чрезмерные, слишком громкие моменты счастья, на которые нельзя было смотреть без улыбки, если не думать о том, что жизнь в голосе Тэхёна, его забота и эмоции доставались ценой порезов на руках Чонгука. Он раз за разом возвращался к ним, за годы не осталось слов, чтобы отговорить его — в конце концов, он был совершеннолетним волшебником прекрасно, вдобавок, знакомым с исцеляющей магией, и никто не знал, как запретить ему причинять себе боль, учитывая то, как яро сам Гук верил в то, что она избавит хоть на время от другой, более страшной, пожирающей его изнутри. В то, что она помогает Тэхёну быть человечнее.       Джин научился со временем слегка смиряться с ним — ради Чонгука, вместе с самым младшим преодолевать все трудности через смех, находить опору в Хосоке и занимать себя так, чтобы у него оставалось меньше времени на тоску и одиночество, а у Чонгука на то, чтобы очутиться наедине с Тэхёном в очередной раз. Но вновь и вновь, как и семь лет назад, когда он искал отголоски дома в лесу рядом с Махотокоро, он чувствовал себя застрявшим между двух миров, не принадлежащим ни к одному. Сеул был точно в другой жизни, стоял особняком от их Леса и никто не знал, не мог рассказать Джину того, что там происходило. Теплившаяся первые года два надежда, что вот-вот — и из рощи появится Намджун, или что однажды, очутившись на магловском базаре, он услышит от любой хохотушки-сплетницы, утиравшей пот со лба тыльной стороной ладони, что в их краях появился какой-то незнакомый молодой человек, со временем начинала блекнуть. Он ждал, но распустившиеся бутоны сжигало нещадное солнце, а по иссохшим листьям неизменно начинало плакать небо, со временем уставая и покрывая агонизирующий, перегнивший, перегоревший мир холодным, белым покрывалом, под успокаивающим, исцеляющим касанием которого зарождалась новая жизнь. Цикл повторялся, но комната Джина была так же пуста, а каждый круг отпечатывался новыми морщинами на лице. Те, кого Джин учил, бессменно вырастали, и из подопечных, о которых нужно было заботиться, становились равными, приводящими к нему спустя время новых учеников. Горели костры. Молчало мудрое дерево. И Сокджин знал, что каждый раз, когда он подходил со своей ставшей уже привычкой просьбой, приближал его к моменту, когда он станет ещё одной лилией на белой ветке. Каким будет его цвет?       — Сонсенним! — В голосе Бёнхона отдалённо, едва-едва скользил ответный яд, взаимный укол за то, как чуть ранее Джин сам поправил своего племянника за несоблюдение субординации, из холла послышались скорые шаги.       Джин тряхнул головой и подошёл к мальчику, его пухлые пальцы уже увереннее держали перо, но руки были словно вымыты в чернилах, а буквы на пергаменте плохо читались, размытые в кляксы, по неосторожности смазанные. Джин недовольно нахмурился:       — Ну и что здесь, по-твоему, я должен понять? Твоё счастье, что за твоим письмом следит не Хоби, вот он уж бы эту грязь подчистую стёр и заставил бы тебя пере…       — Доброе утро! — Джин резко обернулся на голос — лучезарная улыбка Хоби, появившегося, будто по заклинанию на звук своего имени, достаточно широкая и яркая, чтобы все ребята в классе оживились, но она не доходила до глаз, смотрящих серьёзно и с тревогой, так, что Сокджин сразу напрягся, Хоби же счастливо объявил детям: — Я сейчас украду вашего тирана-сонсеннима, чтобы он оставил вас со своими глупостями в покое, — Джин уже к этому моменту подошёл к Хоби и начал уверенно подталкивать его к выходу из столовой, жестом показав, мол, сидите и дорабатывайте свои задания, — и вы могли пойти на улицу и поиграть, как нормальные дети! — Джин захлопнул дверь за спиной и скрестил руки на груди, Хоби тут же исчез, полностью трансформировавшись в Чона Хосока — разница между двоими была феноменальной. Скиф немигающим взглядом уставился на него. И только тогда он шёпотом сказал, слова до ушей Джина донеслись точно эхом из какого-то тумана, пальцы сжались, пребольно впились ногти в предплечья: — Чонгук куда-то пропал.