the rest is noise

Минхёк забежал за угол и опёрся на стену, чтобы отдышаться. Его мутило, фары машин, вывески, деревья, — всё плыло перед глазами, закручиваясь как торнадо в его голове. Он так быстро выбежал из бара, что забыл там кошелёк. В карманах плаща валялись несколько монеток, которых не хватило бы даже на автобус. Минхёк яростно пнул камень, который отлетел куда-то на проезжую часть, и закрыл лицо руками. По щекам катились слёзы отчаянья: первый день последнего года в университете должен был стать одним из самых счастливых, но он понимал, что надолго запомнит этот злосчастный вечер. Люди уже начали подозрительно коситься на него, но проходили мимо, никто не хотел связываться с пьяным. Это наводило на мысли, что никому Минхёк в этой жизни не нужен, даже лучшему другу. Кихён просто превзошёл сам себя, хотя и без него было тошно. Все переживания, вопли и тоска еще томились под крыжечкой в голове Минхёка, готовые в любой момент выплеснуться в сильную истерику. Он вернулся так неожиданно, так беспощадно ворвался в беспокойную жизнь Минхёка, напрочь уничтожая покровы на еле затянувшихся душевных ранах. Грёбаный Чжухон. Он точно знал, что его появление вызовет бурную реакцию и своим нахальством лишь усугублял положение. Его тяжёлый взгляд был невыносим, как и хмурое, надменное выражение лица. Чжухон весь вечер просидел напротив, не отводя глаз, но при этом абсолютно бездействовал. Можно было ожидать чего угодно — это было всего лишь затишье перед бурей. Кто-то окликнул Минхёка по имени, он встрепенулся и начал яростно вытирать мокрые щёки. — Мин? — перед ним стоял Чжухон, в нём уже не было и следа прежнего высокомерия, лишь боль и разочарование. — Что ты здесь делаешь? Зачем ты пришёл? Чжухон оглядывал его мятый плащ, потерянное выражение лица и влажные щёки: — Какой же ты дурак, Мин. Зачем ты убежал, Кихён он ведь правда ничего не знает. Ты же ему не рассказал правду. Он думает,что это я тебя бросил. — Ему не обязательно это знать. Что тебе н… Минхёк не успел договорить, его обхватили грубые руки, не давая пошевелиться. Он дрожал, этот человек вызывал слишком противоречивые чувства, причинял слишком много страданий, но вместе с тем зарождал глубоко погребенный слабый огонёк. Пальцы Чжухона мягко и ненавязчиво гладили его по спине, погружая в спасительное забвение. Тёмные мысли отступали, как и истерика. Поцелуй был полон безграничной нежности, той что скопилась в них обоих. Минхёк отпрянул и испуганно застыл, пытаясь найти в глазах напротив ответы на вопросы, которые роились в его голове. Он понимал, что не может снова ввязываться в отношения, которые затягивали его в болото. Не мог вытерпеть этот испытывающий взгляд, который где-то в глубине вызывал странное ощущение тоски и страха. Чжухон спустя год смотрел на Минхёка все так же: с тихой мольбой о пощаде и просьбой остаться в объятиях хоть на пару минут дольше. Только теперь в глубине тёмных радужек плескалась лёгкая незнакомая горечь. Как бы ни боролся Минхёк, как бы ни подавлял в себе изводящие мысли, он не мог больше себе врать. Его тянуло к Чжухону сильнее прежнего. В его объятиях было тепло и уютно. Минхёк разорвал тянувшееся вечность мгновение и положил руки ему на талию, давая безусловное разрешение на любые действия дальше. Он так быстро изменился в своих намерениях, что Чжухон растерянно вглядывался в его лицо. Щёки покраснели от того, что ещё недавно он вытирал слёзы, но хитрая мордочка Минхёка уже светилась привычным азартным огоньком. — Пойдем ко мне? — Минхёк прильнул к широкой груди и уложил голову ему на плечо. — Да уж пойдем, пока нас никто не видел. — Чжухон схватил его за руку, дорогу он помнил спустя год так же хорошо. — Кстати, а что за малыш с тобой сидел. Чу.. Чугун? — Чангюн! — Чжухон прыснул, поражаясь его легкомысленности, — не трожь его! Я знаю куда ты лыжи намылил. Чжухон отвернулся, одна небрежно брошенная фраза перерезала все крохотные побеги надежд, что пробивались сквозь чёрствую стену обиды. Он хотел было развернуться, но Минхёк был слишком близко. Его ладонь была тёплой и реальной, а из-за деревьев показался блёклый фонарь у дверей. В квартире — небольшой студии недалеко от кампуса — царил обычный для студента-художника беспорядок. В кухне всё было уставлено чашками, в которые навсегда въелся кофейный налет, а кое-где на недопитом кофе разрасталась новая жизнь. Куда ни ступи, лежали рулоны бумаги, планшеты, карандаши — у стены были составлены подрамники разных размеров, а на подоконнике красовались гипсовые Давиды, Венеры и фрагменты лиц. Чжухон помнил, как Минхёк заставил таскать домой вынесенные на задний двор корпуса живописи гипсовые бюсты, ставшие со временем ненужными. У каких-то орнаментов не хватало листка, на губах и прядях волос были сколы — все фигуры Минхёк бережно хранил, не смея избавиться хоть от одной. "Они для меня как родные, мы с ними провели в студии долгие часы, грустно смотреть на их увядающие останки." — вспоминались его слова двухлетней давности. Даже запах был тот же — запах льняного масла, сигарет и свежего дерева. Сквозь приоткрытое окно врывался холодный воздух и колыхал белую мятую штору. Минхёк отдёрнул её и распахнул настежь окно, усаживаясь на подоконник и закуривая. Чжухон прислонился к дверному косяку и наблюдал: в темноте комнаты он видел лишь очертания изящных рук и длинных пальцев, меж которых тлела сигарета. Она служила единственным источником света и оставляла красные всполохи на лице, каждый раз, когда Минхёк затягивался. Ветер трепал его волосы и полупрозрачную белую футболку с растянутой горловиной. Его плечи были остры, ключицы сильно выступали, — теперь, когда его тело не было скрыто под несколькими слоями одежды, было заметно, что он сильно похудел. Он не был похож на мускулистых "Аполлонов" со своих картин, но являлся самым прекрасным существом на планете. Он точно бы мог поработать на своей кафедре в качестве модели. Минхёк словно нарочно напрашивался, соблазнительно вытягивая шею при каждой затяжке, и игрался с краем футболки, которая съехала с плеча. Он развёл ноги и опёрся спиной о закрытую створку окна, блуждая рукой по бедру, обтянутому чёрными скинни. Его вызывающее поведение невероятно обжигало и раззадоривало, Минхёк демонстрировал свою блядскую натуру, раздражая вспыльчивого Чжухона до скрипа в зубах. В глазах Минхёка колыхался недобрый огонёк. Игра началась. — Ёбаная шлюха, — сказал Чжухон, выбираясь из своего укрытия — ты напросился. Он перебрался через матрас, лежавший под окном, и встал меж раскрытых ног, отбирая сигарету. Пульс отбивал в ушах бешеный шаманский ритм, то ли от неосознанной ярости, что вызывал Минхёк, то ли от отчаянного желания обладать им. Никотин, смешиваясь с алкоголем, вызывал сильное головокружение, их действие душило последние остатки холодного разума. Прошлые обиды, горькие воспоминания таились в глубине, спрятанные под пеленой варваского зова. Чжухон заворожённо обвёл сначала ключицы, затем угловатую линию плеч и впился пальцами в сухие бёдра. Минхёк хотя бы в этот момент принадлежал ему. Их шумные вздохи блуждали между стен, облепленных ворохом набросков, и вырывались наружу сквозь неприкрытое окно. Минхёк помнил каждый изгиб и изъян его тела: шрам на плече, который он же и оставил в истерике, созвездие родинок на шее, массивные мышцы на ногах. Он раскрасил шею Чжухона россыпью быстро побуревших засосов, не задумываясь о последствиях. Секс с Чжухоном всегда был для Минхёка особенным, как бы он не избегал этой мысли, стараясь закинуть её в самый дальний угол чердака своего сознания. Чжухон растянулся, положив руку под голову, и курил, стряхивая пепел в банку с водой и кистями, что удачно стояла возле кровати. Рядом с ним, словно невинное дитя, посапывал Минхёк и лепетал что-то бессвязное. Его влажные волосы сбились около лица, и сквозь предрассветный сумрак можно было с легкостью разглядеть бледное, осунувшееся лицо и тёмные круги под глазами. Чжухон убедился, что он действительно спит, и аккуратно, чтобы ненароком не разбудить его, вылез из под руки. Он остановился на несколько мгновений, с горечью оглядываясь на Минхёка, собрал одежду и на цыпочках выскользнул в коридор. Он опёрся снаружи на закрытую дверь и осел с отчаянным воплем сожаления. Пол был холодным, но Чжухон ничего не чувствовал, кроме нарастающей бездонной тоски по человеку, с которым он провёл ночь, но с которым ему не суждено было провести остаток жизни.

*

В огромном зале копошились студенты, преподаватели, кураторы, — через пять минут должно было начаться посвящение в первокурсники. Чангюн стоял, оперевшись о подоконник, и оглядывал большое светлое помещение, напоминавшее по форме концертный зал. Высокие пролёты окон, сквозь которые помещение заливалось солнечным светом, широченные подоконники и потолок, обшитый деревом. Он не испытывал такого же благоговения перед этим днем, как его будущие однокурсники, поэтому скучал, рассматривая свежие, жизнерадостные лица. Вместе с тем, среди толпы он пытался выискать Чжухона, который неизвестно где пропадал. Пыльные кеды на тонкой подошве как объект наблюдения не были столь интересны, поэтому спустя ровно три секунды своих попыток не пялиться, Чангюн опять поднял глаза. — Ты чего такой довольный? — спросил появившийся ниоткуда Чжухон, толкая его в плечо. — Давай быстрее, мы опаздываем, вообще-то. Ли Чжухон сегодня отличился, думал Чангюн, пока друг тащил его вверх по лестнице к последним рядам. Он и так был и выглядел старше всех первокурсников, но его “видок” привлекал к себе больше внимания. Иссиня-черные волосы были небрежно зачесаны назад, и открывали уши, из которых, кажется, торчал весь металлолом, что Чжухон смог найти среди своих вещей. На нем была надета черная байкерская куртка с широкими плечами, и черные джинсы. Достаточно узкие, чтобы кто-нибудь — конечно же не Чангюн — невольно залюбовался его накаченными бедрами. — Ты чего так нарядился? — усмехнулся Чангюн, усаживаясь в кресло рядом с ним. — Чщщ... Начинается. — Зыркнул на него друг. Тёмные радужки, что почти сливаясь со зрачками, выдавали грусть в его душе, хоть Чжухон и попытался скрыть её за показной крутостью. Он был подавленным и приземлённым, слишком тихим для самого себя. Он практически не моргая смотрел на сцену, как будто боялся пропустить что-то. Заиграла торжественная музыка, и на сцену поднялся ректор, которого затем сменили не менее важные персоны. Все говорили примерно одни и те же слова, поздравляя студентов с зачислением на первый курс и рассказывая о всевозможных плюсах обучения в университете. Чангюн со скукой копался в телефоне, почти не слушая ту ерунду. Формальные речи, произнесённые с напускной любезностью и фальшивыми улыбками, казались ему ненужными и удручающими. — Какой же он раздражающий, — пробурчал Чжухон во время речи одного из кураторов. — Знаешь его? — Спросил Чангюн, нехотя отрываясь от листания инстаграма и переводя взгляд на недовольное лицо друга. — Да, лучше бы не знал, — отозвался тот в ответ, — его ещё и назначили нашим куратором. Чангюн без интереса промычал что-то, так и не взглянув на сцену, и вернулся к более захватывающему занятию. Он сам понимал, что надеяться не на что, но всё это время пытался найти Кихёна хоть в какой-нибудь социальной сети. — ... вам предстоит сложный год, так что усердно работайте и учитесь, всем удачи! — закончилась натянутой улыбкой уже порядком затянувшаяся и скучная скучная речь. — Прошу группу А1901 подойти на кафедру. У нас будет небольшое собрание. Рядом с Чангюном послышалось проклинающее всё на свете ворчание: это была их группа, их собрание и знакомство с их, будь он неладен, куратором. Только их, в превосходной степени занудный, решил провести дополнительное собрание, когда все остальные студенты уже должны были лететь по общагам. Парни уныло выползли в коридор, и решили перекурить, перед тем как снова влиться в поток умников и умниц. — Ли Чжухон, какая радость снова видеть тебя в наших рядах, — раздался знакомый голос, они резко обернулись. Чангюн удивленно уставилcя на Чжухона, который закатил глаза и раздраженно вздохнул. — Им Чангюн, рад приветствовать тебя на нашем факультете, надеюсь тебе понравится здесь учиться. Ю Кихён, кстати, я буду курировать вашу группу. — Он самодовольно улыбнулся, сверкая белыми острыми зубками. — Очень жду нашей встречи на собрании группы, не опаздывайте, оно начнется через пять минут. Кихён еще раз блистательно улыбнулся, резко развернулся и застучал каблуками ботинок по коридору. Он настолько неожиданно появился и молниеносно испарился, что ни тот, ни другой не успели и слова сказать. Для состояния, в котором на ту секунду пребывал Чангюн, подходящих слов он найти не мог. Захотелось резко перевестись в другую группу, на другой факультет, уехать в другую страну или сменить жизнь. Он медленно моргал вслед, и попытался объяснить самому себе, что только что произошло. Человек, который только что назвался его куратором, был тем самым Кихёном, с которым он напился и целовался два дня назад. “Ещё раз”, — подумал он, решая простейшую задачку в уме: его куратор равно безумно симпатичный парень, который его отшил. Издали тот был крохотным и хрупким — со спины его можно было вполне принять за первокурсника — будто бы заполнял недостаточно пространства при всей своей напыщенной важности. — Вот так вот, Ю Кихён, как будто ничего не произошло? — прошептал самому себе Чангюн. Настроения идти курить уже не было, парни удивленно переглянулись, смотря вслед на удаляющейся от них миниатюрной фигуре. — И что это было? — спросил Чангюн. На Чжухона было смешно смотреть: его глаза сузились от злости и стали лишь щелочками, а кулаки были крепко сжаты. — Я когда нибудь пришибу этого коротышку... — прошипел тот, не разжимая зубов. — Это будет забавный год. Коридоры были просторными и пустынными, все остальные студенты уже разбежались и лишь эти двое грустно топали в сторону кафедры на собрание. Чангюн, стоя в дверях за спиной друга, разглядывал своих одногруппников. Он думал, что его окружают одни идиоты, пока его глаза блуждали по их макушкам и лицам. Все как на подбор выглядели либо занудами, либо бесполезными пнями, которые пришли посидеть на стуле, потому что мама так сказала. — Кажется, мы с тобой тут самые нормальные, — шепнул ему Чжухон, будто читая мысли. Только вот Чангюн уже не слушал его, он замер в оцепенении. С глупых лиц одногруппников взгляд лёг на Кихёна, который успел сбросить пиджак на спинку стула и увлечённо отвечал на вопросы первокурсниц. Он улыбался, но в этот раз совершенно по-другому, мягко и искренне, отчего на щеках появлялись совсем крохотные ямочки. У него были карамельно-русые волосы, которые кудрявились на челке, плотно закрывая лоб. Пушистый пшеничный свитер придавал ему домашний уют, как если бы они собрались отпраздновать рождество при свечах. Кихён весь был какой-то махонький и пушистый, словно плюшевая игрушка. Он притягивал к себе внимание Чангюна, не оставляя тому никакой надежды на избавление. — Так, теперь все в сборе, — громко объявил Кихён, бросая хмурый взгляд на вошедших. Во всей аудитории оставалась лишь одна свободная парта прямо перед ним. Чжухон беспощадно ткнул Чангюна локтем и потянул его за рукав, отчего тело пронзила отрезвляющая боль. Теперь Кихён находился слишком близко, чтобы можно было достать телефон или отвернуться к окну. Во дворе сновали взволнованные студенты, расселявшиеся по общежитиям, можно было слышать сквозь открытое окно, как они щебетали. Несмотря на свежий воздух, проникавший с улицы в помещение, Чангюну было очень душно, у него участился пульс, а лицо горело. Внутри он сгорал от страха и ненависти к себе за глупые поступки, но снаружи выглядел как айсберг. Он умел делать вид, что ему на всё “насрать”. Кихён вещал увлеченно, обворожительно улыбаясь, но сосредоточиться на его словах Чангюн не мог и наблюдал за ним словно в беззвучном режиме, замирая при каждом взгляде в свою сторону. Кихён стоял перед самым носом, слегка облокачиваясь руками на край стола. В такой волнительной близости сквозь треугольный вырез свитера можно было увидеть сильно проступающие ключицы. Между них на тонкой цепочке поблескивал золотой крохотный медальон. На нем была выгравировано “유”. Поднимать глаза было настолько стыдно, что Чангюн увлеченно изучал вязку свитера, пока Кихён не сказал: “Увидимся завтра на первой паре”. Собрание пролетело для Чангюна настолько быстро, что он не услышал ничего, кроме этой фразы. Когда он очнулся, куратор уже собирал свои вещи и смылся так же быстро, от него остался лишь шлейф парфюма, да стук каблуков в коридоре.