"Спасение" или "За тобой..."

      Госпиталь оказался принадлежащим монастырю. Я никогда не думала, что буду этому рада. Однако же… Внутренний голос что-то шипел про мои собственные раны и то, что нужно где-то добыть антисептики, привести всё в божеский вид и обеззаразить. Но было не до этого. Не до меня сейчас. Я тревожно бежала рядом с носилками, на которых Человека относили в покой для больных.       — Да отойдите вы… — я чуть не выругалась, но вовремя опомнилась, что нахожусь в «божьем доме», — Дайте свет и место!..       Распихав монашек, я склонилась над своим убийцей, оглядывая ожоги. Действовать надо было быстро. Хоть как-то минимизировать повреждения. Дыхание было. Пульс тоже. Стабильный, но от боли учащенный.       — Таз с холодной водой, две простыни и бинты, и ножницы. — Скомандовала я, развязывая обгоревшую рубашку; никто не пошевелился и меня прорвало: — Бегом, я сказала!       Две молодые «божьи невесты» сорвались, уносясь по коридору. В голове тревожно метались мысли о том, какой степени эти ожоги. Первый, вроде, просто покраснение, второй — волдыри, третий… раны и волдыри. Пока только волдыри, но местами уже полопались. Вторая-третья. Четвертая, кажется, это уже бифштекс. Я сморщилась от своих мыслей. Прибежала одна монашка, протягивая мне ножницы.       Не заморачиваясь публикой, я поддела край мужской рубашки, разрезая её на теле, чтобы не причинять боль попытками снять. Зрелище было малоаппетитным и пугающим. Через три сотни лет эти рубцы выглядели не менее страшно. Но всё равно… сейчас с сукровицей и покраснением. Я с трудом загнала слёзы, понимая, что в таком положении, во-первых, солёные капли сделают ему еще больнее, а во-вторых, я тогда ничерта не увижу.       Когда очередь дошла до брюк, и я осторожно поддела край на поясе, монашки синхронно развернулись на сто восемьдесят градусов. Я хмыкнула, но продолжила срезать обгоревшую ткань. В моём веке всё было бы еще хуже из-за обилия синтетики. Она бы просто вплавлялась в кожу. Как свитер в своё время в руки Адель. Здесь же, благодаря одежде из хлопка, слава богу, всё было менее фатально. Одежда просто тлела, не приставая к коже. Почти… волокна всё же попадали на поврежденную кожу там, где волдыри успели лопнуть.       Раздались несколько шаркающие шаги и стук деревянной палки.       — Что здесь происходит?! Почему никто не спит?! — Женский дребезжащий голос тараном ударил по самообладанию.       Монашки, как тараканы бросились врассыпную, стремясь скрыться с глаз вошедшей хмурой пожилой женщины. Зелёные глаза с возрастной поволокой, цепкие и режущие, уставились на меня. Пожилая монахиня подошла ближе. Я разглядела сетку глубоких морщин, тонкие губы и ястребиный нос. На вид ей было лет за шестьдесят, но до семидесяти явно. Впрочем, кто знает… без косметологии и гигиены тут и в тридцать будешь выглядеть на все пятьдесят.       — Кто ты, дитя? — Она изучающим взглядом окинула меня с ног до головы, почти не обращая внимание на раздеваемого мной мужчину.       Я нервно дёрнула плечом:       — Можно сказать, медик-миссионер. Из Европы.       — Нас не предупреждали… — Женщина поджала губы.       Вздохнув, я распрямилась над койкой с пациентом и устало посмотрела на неё:       — Сейчас это очень важно?.. Или всё же я могу помочь ему? — я указала рукой на Человека. — Если затянуть и не минимизировать повреждения, всё может стать еще хуже.       Она поджала губы, отчего стало казаться, что губ нет вовсе.       — Пожалуй. Кто это? — Она перевела наконец взгляд на лежащего, ничуть не смущаясь наготы.       — Не знаю его имени. Пока я его вытаскивала из пожара, мы как-то не успели представиться друг другу. — Устало ответила я. — А кто вы?       Монахиня хмыкнула:       — Сестра Симона. Мать-настоятельница монастыря этого города. А ты?       — Надеюсь, что будущая «Сестра Сара». А там, как вы сочтёте необходимым. Уотерфорд, Ирландия. — Я шумно вздохнула, осторожно приподнимая бесчувственного мужчину, чтобы вытащить обрезки его одежды из-под спины. — Вас не смущает?.. Всё это?..       Она надтреснуто рассмеялась:       — Девочка, святые тоже грешат. Ничего нового мне мужское тело не покажет. Откуда ты вытащила его?..       — Недалеко от рыночной площади горел магазин масок…       — Клод Дюпон? Изготовитель «личин» для карнавалов?       Я застыла, пытаясь не рухнуть на Человека от внезапно вывалившегося на голову знания имени. «Собственно, а что изменилось? Твой кошмар просто стал на шаг понятнее, хотя бы этой малостью…» — устало вздохнул внутренний голос. Прополоскав простыню в тазу с холодной водой, я укрыла обнаженное тело и положила несколько кусков разорванных чистых тряпиц на его лицо, отведя в сторону волосы.       — Завтра неизбежно начнется жар… нужно как-то обезопасить кровать от пыли и других источников заражения. — Я обессилено опустилась на край его койки, потирая ладонями глаза.       — И не только у него, дитя. — Настоятельница выразительно посмотрела на мою спину и предплечья.       Спина напомнила о себе сразу, как о ней заговорили. Как я спалила предплечья от запястий до локтей — я уже и не помнила. Теперь всё действительно начало болеть и нестерпимо гореть. Стараясь не скулить, я потянула со спины рубашку, но мешался корсет. Из глаз почти непроизвольно рванулись слёзы.       — Успокойся. Идём за мной. — Настоятельница встала и пошла по коридору. — Я дам распоряжение, чтобы мужчину отгородили ширмами от остального зала с больными. Но и тебя надо немного подлатать.       Я покорно поплелась следом.       — Торба… мои вещи… — я всхлипнула, понимая, что потеряла действительно всё.       — Её принесли. Не переживай. Она в моей комнате.       Дальнейшее превратилось в череду боли и садизма. Я с трудом разодрала оплавленные на загривке волосы гребнем, едва не воя от дёргающих ожогов. Руки тоже горели невыносимо. Кажется, от каждого прикосновения в глазах разлетались салюты из кровавых брызг. Настоятельница обработала ожоги какой-то настойкой с острым запахом травы.       — Что это? Лаванда?       Та чуть усмехнулась:       — И не только. Но основной компонент — да. Сок лаванды. Он успокаивает и снимает воспаление. — На спину легла тряпица, смоченная в настое. — У тебя хороший нюх и какие-то странные навыки… Я не припомню, чтобы мы писали в миссионерскую службу о запросе нового лекаря.       Я вздохнула:       — Что будет, если я скажу правду? Вы меня прогоните?..       — Зависит от того, что именно ты скажешь… — усмехнулась настоятельница, оборачивая мои руки чистой тканью, так же пропитанной настойкой.       Поджав губы, я выпалила:       — Меня пытались выдать замуж. Пришлось сбежать. И вот… — я почти виновато потупилась, — мне больше некуда деваться. Я не хочу замуж. Не хочу тратить свою жизнь на роды и хозяйство. Это… нелепо.       Настоятельница задумчиво посмотрела в моё лицо, освещенное свечами. Я только сейчас обратила внимание, что у неё маленькая комната с узкой жесткой кроватью, стулом и тумбочка с библией. Пара свечей на подоконнике и глиняный подсвечник на тумбе. Распятие на стене над кроватью внушало какой-то смутный дискомфорт.       — Часть правды, но да Бог тебе судья, дитя. — Вздохнула настоятельница. — Ты пытаешься сбежать от женского предназначения…       Я усмехнулась:       — Как и все здесь, не так ли?       Она склонила голову соглашаясь:       — Почти. Кто-то просто отказался от всех благ, чтобы быть ближе к Богу. Вера часто помогает пережить потери, пересилить пороки и ослабить греховные влечения. Как и избежать наказания за проступки. — Она задумчиво посмотрела на меня. — Ты же бежишь от всего сразу. Не только от венца и навязанного брака. У тебя цель, которую ты приняла, но не осознала до конца. Что ж, лезть в душу не стану. Придет время — расскажешь, коли сочтешь нужным. Что до пострига… Тебе выделена комната, на первое время. Не думаю, что ты готова к сестренству и служению Господу. Но и выставить тебя на улицу будет грехом.       Я сморщилась:       — Вы ведь понимаете, что я могу быть полезной. Я многое умею.       Она снова кивнула:       — Именно поэтому, оставайся здесь покуда сочтешь необходимым. За одно поглядим на твои навыки — спасёшь Клода, если получится. После таких ожогов не всякий выживет. — Она поджала губы. А теперь ступай. Дверь в келью открыта — не промахнешься. Платье тебе выдадут завтра.       Я благодарно склонила голову, морщась от боли в шее, прокатившейся вверх и вниз:       — Спасибо. И, пожалуйста, распорядитесь о ширмах. Риск заражения действительно очень велик, если не ограничить доступ… — Я чуть не закончила «патогенной флорой», но вспомнила предостережение Килли о «умных словах», за которые мою задницу легко и без сожалений отправят на костёр. — заразы и пыли.       Настоятельница усмехнулась, но кивнула.       Я выползла из её комнаты. Время уже перевалило за полночь, но у меня в голове было пронзительно ясно. Комнату я нашла действительно быстро. Странно было еще и то, что остальные, судя по храпу спали по нескольку человек в просторных залах. А у меня во владении оказалась едва ли не вип-берлога. Странно. Впрочем, может, это только из-за ожогов?.. Вздохнув, я пошла в госпитальное крыло, молясь о том, чтобы не заблудиться после в переплетении коридоров, когда проверю своего «пациента».       Простыня уже нагрелась на его теле. Горячка еще только предстоит. Я торопливо сменила охлаждающий компресс прикидывая, как и откуда достать антисептики. Которых тут, черт возьми, нет. Есть природные. Причем растут под ногами. Ромашка, календула, подорожник в конце концов. Последний точно ранозаживляющий. Но это всё завтра. Иначе я еще и ноги переломаю, шарахаясь вокруг монастыря по темноте, помимо ожогов.       — Клод… — проговорила я и почему-то улыбнулась, — неожиданно…       Пальцы скользнули по шелковистым волосам мужчины, которые в огне лишь немного пострадали, в отличие от моих.       Вспомнилась история с вытаскиванием его из дома. «Не знаю кто ты, но беги лучше, дура!..». Я хмыкнула, продолжая поглаживать своего подневольного пациента. Может и дура,.. пройдет время — будет видно. А пока я хотя бы сделала всё, что могла, чтобы спасти твою задницу.       В голове сложно укладывались мысли о могущественном манипуляторе, которого я знала в… будущем. И сейчас он беззащитен. Казалось бы… Вот ножницы. Вспори его и выпотроши. Отомсти за то, что он сотворил с тобой. Он тебя убил. Но… «Прости, мой нежный ангел…».Я вздохнула, в последний раз скользнув пальцами по уцелевшей полоске кожи у самых волос, и он застонал. Пальцы были прохладными, кажется, ему это пришлось по душе. Но провести так всю ночь я уже не могла. Меня всё же начало клонить в сон. Беспощадно и стремительно.       Едва добредя до постели в своей комнате, я рухнула и вырубилась абсолютно без снов. День был насыщенным. Слишком насыщенным для той, кто умудрился умереть еще сутками ранее где-то в крайне далёком будущем…              — Поднимайся, дитя. Нужно сменить повязку.       Я разлепила один глаз, чувствуя, что голова только коснулась подушки.       — Еще пять минуточек…       В комнате повисло молчание. «Не прокатило…», — я со вздохом села и свесила ноги с постели. От движения — снова боль, дошибающая до мозгов. Вздрогнув, я чуть наклонилась вперед, позволяя настоятельнице без помех добраться до ожогов. Успокаивало еще и то, что у меня были все прививки, достаточно неубиваемый иммунитет и куча приключений за плечами. «Бывало и хуже» — резюмировал внутренний голос.       — Вот и всё. — Удовлетворенно произнесла Симона. — Иди в трапезную. Тебе должны были оставить завтрак.       «Оставить?..» — я вскинула брови.       — А который час?       — Шесть утра. — Она насмешливо посмотрела в моё вытянувшееся лицо. — Порядок в монастыре довольно строг. Подъем с восходом, утренний молебен, завтрак, потом дела в стенах и прилежащих территориях, предобеденная служба, обед, и далее дела вплоть до захода солнца. Полагаю, ты втянешься.       Закончив свою речь, настоятельница покинула мою комнату. Вспомнив про хлеб в торбе, я вяло отмахнулась от завтрака. Если даже не оставили — не важно. Первым делом проверить Человека.       — Клода. — поправила я себя и натянула платье, морщась от боли.       Волосы пришлось убрать под косынку. С тоской ощупав опалённую на затылке короткую шевелюру я чуть не взвыла. Ну да ладно, не зубы — еще вырастут. А вот руки внушали опасения. Под бинтами были волдыри. Некоторые лопнули, выделяя сукровицу. Значит и мой подопечный не многим лучше.       Я торопливо пошла в сторону госпитального крыла, намереваясь провести осмотр и набросать хотя бы примерный план действий. В зале с больными я только сейчас насчитала восемь коек. Восьмая, почти по центру, была отделена от остальных ширмами из ткани на дощатых каркасах. За перегородками было какое-то шевеление. Я торопливо заглянула в импровизированную палату, успев до того, как две не очень умные монашки начали размазывать какое-то масло по избавленному от компресса лицу Человека.       — Какого… А ну брысь отсюда! — Рыкнула я. — Спятили?!       Женщины подскочили и отпрянули от койки.       — М-мы всегда ожоги маслом мажем, чтобы кожу не стягивало. — промямлила одна из них, молоденькая сероглазая светлокожая, почти ребенок, лет восемнадцать, не больше.       Я упёрла руки в бока:       — До того, как кожа не восстановится никакого масла. Вы же перекроете травмам воздух, и они начнут гнить! — «Возможно, так и было в прошлый раз. Масло, сверху бинты, как следствие — полная нехватка воздуха и отмирание части клеток, вместо частичного восстановления». — Прежде, нужно дать ранам зажить. Масло стоит применять, когда уже нет кровоточивости. Для смягчения кожного покрова и придания эластичности. Запомните и не уродуйте людей.       Оттерев монашек в сторону, я пихнула одной из них в руки таз:       — Чистой воды принеси пожалуйста.       Та кивнула и улепетнула. Я покосилась на стоящую у стенки молоденькую девочку в рясе, вздохнула и потянула на себя простыню, укрывающую Человека. От неизбежного вида наготы, девицу будто прошибло током, она резко сорвалась с места, стремясь скрыться и снесла ширму.       — П-простите… — она торопливо вернула всё как было и унеслась в неизвестном направлении под моим насмешливым взглядом.       Прикрыв смущающий монашек пах Клода, я едва не рассмеялась — какой-то бред. Можно подумать они до сих пор в аистов верят. Или в непорочное зачатие. Получив чистую прохладную воду, я осторожно сменила покрывало, осматривая ожоги. Вид был страшным. Значит, сегодня надо будет всё собрать и подумать над тем, как подготовить настои и где найти травы.       Удовлетворившись спокойным пульсом лежащего мужчины, я почему-то тронула его пальцы, которые доверчиво сжали мои. Он тихо вздохнул и снова умолк. Сердце почему-то дрогнуло. То ли от жалости, толи от того, что этот жест никогда не станет тем, что он делал после. Слишком доверчивый, слишком… правдивый. Словно просящий не оставлять.       — Надо же еще глаза проверить. Вдруг сотрясение или еще чего похуже… — вспомнила я.       Фонарика нет, но солнце уже пробивалось в госпитальный зал через окна. Взяв с тумбочки склянку с маслом, я словила солнечный зайчик и направила его в глаза Клода. Зрачок сократился. Всё было в норме.       — Выживешь. А может, даже не будешь таким… — я не смогла подобрать слова и покинула огороженную ширмами «палату».       Завтрак меня всё-таки дождался. Похлёбка и ломоть хлеба с солью. Уже на середине я поняла, что действительно зверски проголодалась. Но порция была скудновата. Что ж, до обеда… может и хватит. На худой конец, воду можно пить хоть постоянно. Я неуверенно ощупала свои бока: похудею. Хотя, на фигуру я никогда не жаловалась.       Попытки найти себе занятие успехом не увенчались. Монашки от меня шарахались, как от чумной. Поплутав по коридорам, я выбралась в сад, с удивлением обнаружив там настоятельницу Симону. Она, стоя на коленях, полола сорняки, выравнивая грядки с какими-то цветами.       — Я могу помочь чем-то? — Поинтересовалась я. — Клод пока не в себе, а настои сделать мне еще предстоит. Да и на заживление время нужно.       Она усмехнулась, поднимая на меня глаза.       — Заживление можно ускорить, девочка. Если правильно подобрать траву и верно её подготовить. — Она приглашающе указала на какой-то сомнительный инструмент. — Вот этим до середины черенка вдоль стены пройдись. А я расскажу тебе о том, что здесь растет и как это подготавливать. Своих настоев не дам. Полагаю, травничество тебе довольно смутно знакомо.       Я кивнула, покорно пробираясь между грядками к монастырской стене.       Лекция была долгой и занимательной. Половину названий растений я слышала впервые. Как и то, что смешивать их при сборе нельзя. Как и о их свойствах. И еще множество всего, что было необходимо учитывать, чтобы эффект от того или другого не перекрывал ожидаемый результат. Это было… полезно. Но и мне удалось несколько обескуражить настоятельницу, собрав соцветия ромашки и сорный подорожник, который шел в компост и утиль.       За ковыряниями в саду, незаметно подкралось обеденное время и предшествующая ему молитва. Поскольку среди послушниц я не числилась, решено было проверить подопечного. Я не торопясь отнесла травы в кухню, где были чаны для приготовления настоев и остального, за что, как мне казалось, сжигали в эти века на кострах. Но, видимо, «невесты господа» были заведомо в статусе неприкосновенных и делать всю эту полезную… "фитотерапию" им не возбранялось.       За ширмой было шевеление и шепот. Я снова встревоженно поторопилась к огороженной койке. Еще не хватало, чтобы чьи-то кривые ручонки опять полезли творить какую-то псевдо лекарскую ересь, которая изуродует еще больше, а то и убьет. Но к своему удивлению, я обнаружила там ту, которую ожидала увидеть, но не так скоро.       — Добрый день. — Я не слишком дружелюбно покосилась на Аннет.       Девушка удивленно вскинула на меня глаза цвета молодой травы и вскочила с края койки. Кажется, компресс с лица она убрать не успела, заглянуть под него тоже. А значит… «Черт, она же его бросит, если шрамы увидит… А она их увидит рано или поздно… Поспособствовать расставанию сейчас или дать Клоду самому прочувствовать все «прелести» сомнительной любви его невесты?» — задумчиво поинтересовался внутренний голос.       — Добрый день. А вы?.. — Она хлопнула глазами.       — Лекарь. — Просто ответила я. — Вам стоит уйти.       — Но я только приш…       — Вам. Стоит. Уйти. — Почти раздельно проговорила я, складывая на груди руки, для придания себе более сурового вида, и едва не поморщившись от растревоженных этим действием ожогов.       Девица покосилась на погорельца и со вздохом удалилась.       — Ибо нечего тут заразу разносить. — Почему-то буркнула я, снимая компресс с лица Клода.       «Ох и поломает тебя эта белобрысая тварь… уж поверь, больше чем пожар…» — подумалось мне. Волдыри постепенно сдувались, оседая. Если не начнет в горячке, которая уже подошла, пытаться трогать лицо и содрать пузыри, возможно, всё станет не так страшно, как было. Заменив ткань, я задумчиво покосилась на длинные пальцы, чуть свесившиеся с угла койки. Переложив руку обратно, я ощутила поглаживающее движение. Опять. По телу пробежали мурашки.       — Аннет… — прошептал он едва слышно.       Почему-то к моим глазам подступили слёзы. Торопливо выдернув свои пальцы из его руки, я смахнула влагу с глаз и, ругаясь про себя, ушла на обед. Стало даже неловко от того, что я сама на него обижалась. Знать бы в честь чего. «Да тут никак ревность, милочка?..» — удивленно проговорил внутренний голос. Я отмахнулась от назойливой мысли, чувствуя, что осадок остался. И причем весьма существенный. Утешало лишь то, что я доподлинно знала исход всей их истории. Равно как и её последствия. И от этого было ничерта не легче.       Смолотив свою порцию непонятного супа, я с любопытством выслушала вторую лекцию от настоятельницы о приготовлении настоев и припарок от ожогов. Разлив всё по глиняным емкостям для остывания, я промыла свою добычу и с упоением стала заниматься подготовкой ромашковой кашицы и отвара для умывания и компрессов. Монашки косились на меня с непониманием и какой-то затаённой жалостью. Я только фыркала и складировала всё, что мне может понадобиться на небольшой деревянный поднос.       — Ты прогнала Аннет. — Спокойно проговорила настоятельница.       — Да. Она сидела у его постели. Могла принести инфекцию. — Я посмотрела на Симону в упор. — Мне нужно сохранить его жизнь, а не угробить. Помнится, мы с вами об этом договаривались.       Она кивнула:       — Но выгонять его невесту — не самая мудрая мысль.       Я едва не оскалилась, но вовремя взяла себя в руки. Его невеста еще покажет себя. А потом он превратится в убийцу с многовековым опытом и сделает из Сентфора, филиал преисподней со своим долбаным цирком уродов. Что ей ответить? Что инфантильная девочка за один день перечеркнет одну жизнь? Сначала свою, потом и остальной «четверки». Просто потому, что не сможет принять последствия пожара.       — Может быть. — Спокойно ответила я. — Когда придет время, я не стану мешаться. Просто сейчас ему лучше не контактировать с внешней средой, чтобы не заработать инфекцию.       Скептически вскинув бровь, настоятельница хмыкнула, но внимательно всмотрелась в моё лицо, делая в уме какие-то пометки. Кажется, то, что она там нашла, её не успокоило. А наоборот. Но дальнейшей проповеди, к счастью, я не дождалась и, торопливо сложив свою поклажу на поднос с прокипяченными бинтами пошла в госпитальное крыло. Глаза постепенно начали выцеплять и других пациентов. Я не знала с чем именно они сюда угодили, но стоило выяснить. Выплясывая только вокруг Клода, я вызывала слишком много подозрений. Это было совершенно не на руку. Любопытный язык мог и донести Аннет. Устраивать разборки в монастыре с делёжкой мужчины, валяющегося в беспамятстве — не слишком умная мысль.       «Да и собираешься ли ты за него «сражаться»? — скептически поинтересовался внутренний голос, — «просто дай ему окрепнуть и можно уйти в сторону. Просто наблюдать издалека. Он не из того теста, к которому ты привыкла, девочка. В этом веке он еще обычный. Простой человек, которого скоро бросят и всё будет катиться под откос очень быстро». Я вздохнула, пытаясь отмахнуться от этой мысли. Выходило паршиво.       Сделав из давленной ромашки примочки, распределив прохладную кашицу между слоями ткани, я сделала компресс и аккуратно закрепила его бинтами на лице Клода, оставив открытыми только губы, глаза и нижнюю часть носа. Главное, чтобы бинт никто снимать не полез без моего ведома. Отдирать его на живую, пусть и не сильно затянутый, всё равно будет для него очень болезненным. Я со вздохом подумала о том, что отдельная комната нужна больше ему, а не мне. И собаку у двери на привязи, чтобы никого кроме меня не пускала.       Жар от тела исходил неслабый. Я аккуратно отирала шею и грудь Человека смоченной в прохладном ромашковом отваре тканью, стараясь не тревожить шрамы. На них тоже предстояло сделать компресс. Снова пугала непривычность ситуации. Непривычность этого беззащитного образа. Нет, идея с ножницами в голову больше не приходила. Просто было странным наблюдать, как тот, кого не взял выстрел из пистолета сейчас лежит в беспамятстве.       Я не заметила, как стемнело. Стараясь быть аккуратной, я вынуждена была не торопиться. В голове всё еще роились мысли о том, что, возможно, я совершила ошибку, ввязавшись во всё это. Сунувшись в прошлое. Но чем больше приходилось ухаживать, чувствовать эту… зависимость его от меня, от моих знаний и навыков, тем сложнее было убеждать себя в ошибочности выбора.       Не удержавшись, я всё-таки отловила одну из монашек, которые ухаживали за больными, поинтересовавшись диагнозами. Не получив ничего внятного и достоверного, с некой долей брезгливости, что было странно, после ожогов Клода, я осмотрела больных сама. Нарыв, который надо было вскрыть и прочистить у одного. У другого заноза, которую требовалось едва ли не срочно извлечь. Остальные с какими-то инфекциями, которые я не знала и поторопилась оказаться подальше. Впрочем, кашель одного из пациентов выдавал бронхит в острой стадии.       Пришлось снова искать настоятельницу. Когда я показалась на пороге её комнаты, она едва ли не устало закатила глаза.       — Мне нужно крепкое спиртное. Максимально крепкое. — Торопливо проговорила я.       Симона круглыми глазами посмотрела в моё лицо:       — Выпивать на территории монастыря запрещено!       — Мне для «наружного применения». — Я усмехнулась. — Вы знаете о обеззараживающих свойствах спирта?       Она задумчиво кивнула.       — Иногда мы используем это. Но, скажи, дитя, чем тебе поможет спирт в лечении мастера Клода?       Едва удержавшись от ехидства, я спокойно улыбнулась:       — А это не для него. Двоих можно поставить на ноги за неделю. У третьего, который с кашлем, нужно вывести мокроту из лёгких и прочистить… дыхательные пути. За пару недель тоже пойдет на поправку. — Я развела руками. — И еще мне нужно два острых ножа и снова бинты для перевязок. Много бинтов. И много спирта. И… ваши травы.       Она рассмеялась, прихрамывая прошла к тумбочке и протянула мне свои чётки:       — Сходи в кухню. Покажешь это и всё выдадут. Вернуть потом не забудь. Я с твоими просьбами не могу столько передвигаться. — Она почти виновато отвела глаза.       Я задумчиво пожевала губы:       — Позвольте спросить — а что с вами?       Она приподняла рясу, показывая искривленные стопы и хмыкнула:       — Давний недуг. С годами всё чаще даёт о себе знать. Чем больше приходится двигаться, тем хуже на утро.       Я чуть склонила голову на бок и опустилась на корточки, разглядывая такую жуткую форму плоскостопия. В её возрасте действительно лечению уже это могло не поддаваться. Настоятельница с интересом наблюдала за тем, как я разглядываю узловатые пальцы и продавленные стопы. На её лице застыла та форма любопытства, когда на языке крутится тысяча вопросов, а задать их либо неловко, либо страшно для собственного спокойствия.       — Исправить не смогу. Облегчить боль — могу попробовать. — Резюмировала я, поднимаясь на ноги. — Только это может быть неприятно.       — Спиртным? — Она усмехнулась.       Я расхохоталась:       — Нет. Размять мышцы. Они в напряжении из-за неравномерного распределения веса. Если всё сделать правильно — станет гораздо легче. Но первые несколько раз будет чертовски больно. Из-за возвращения чувствительности тем частям стоп, которые прежде либо использовались постоянно, либо не участвовали в ходьбе вовсе. — Я намотала четки на руку и двинулась к двери. — Подумайте. Если захотите попробовать — дайте знать.       Настоятельница с любопытством посмотрела на меня:       — В твоей голове много того, что я прежде едва ли слышала от лекарей из Европы. Слишком много того, что, как мне кажется, даже там не знают.       Я хмыкнула и направилась в кухню.