"Спасение" или "За тобой..."

      Прошла неделя. Как я и предполагала — минус два больных. Зато целая куча тех, кто приходил со свищами, жировиками и занозами, теперь уже наверняка зная, что в монастыре кто-то лечит, а не дарит последние дни умирающим. Хотелось орать о том, что гигиенические процедуры могут решить львиную долю проблем. Стоит только мыться раз, а лучше два в неделю и не будет ни вшей, ни сыпи… ничего, что было едва ли не у каждого второго.       Я с восторгом открыла для себя монастырскую баню. «Сёстры» первое время косились на меня и шарахались от моей тяги к чистоте, но после первого мытья в бочке с едва тёплой водой ожоги на моей спине и руках начали подживать. Очередной показатель того, что чистота всё же помогает обеззараживать раны и смывать бактерии. Однако же, монашки, кажется, довольны были мытьём два раза в месяц, чем вводили меня в исступлённый вой.       Настоятельница после первых сеансов моего не самого умелого массажа первые пару дней почти не вставала, костеря меня на все лады такими словами, которые для «божьей невесты» были, мягко скажем, не очень красивыми. Зато, когда ноги начали вспоминать — как двигаться правильно — всё резко стало проще и легче. Мы упоённо копались в саду, делая заготовки из трав и настоев, делясь какими-то знаниями, техниками.       Я с недовольным лицом сидела у постели Клода, в очередной раз пытаясь безболезненно обработать рубцы настоем с парой капель спирта для дезинфекции. Сегодня мне снова пришлось спровадить Аннет. И после ковыряний в грядках дико болела поясница. Но жаловаться кому-то было глупо. Поэтому я покорно выполняла поручения, не гнушаясь почти ничем. Утешало хотя бы то, что своё пребывание в монастыре я окупала сторицей. Выгонять меня и прежде никто не пытался, но теперь монашки хотя бы приглядывались к тому, что я делаю, и, надеюсь, запоминали.       — Пить…       Я вздрогнула, выронив смоченную в настойке ткань из пальцев.       — Ч-что?..       — Пить, пожалуйста… — свистящим шепотом попросил Человек.       Сглотнув, я сходила к кувшину и принесла ему кружку с ромашковым отваром.       — Только осторожно. Мелкими глотками. — Придерживая его под плечи, я помогла напиться.       «Тяжелый, черт тебя побери…» — буркнул внутренний голос. Подгоревшие в пожаре руки начали ныть снова от этой заботы. Но не заливать же питьё ему в горло лежачему. Захлебнётся еще, а я и так кучу сил положила на то, чтобы его в порядок относительный привести.       Когда кружка опустела, я уложила мужчину обратно на постель, слушая смесь стонов боли и благодарности.       — Спасибо. — Он почти блаженно задышал, однако даже под бинтами было заметно, что он морщится от потревоженных ран. — Кто ты?..       «Не узнал. Может, оно и к лучшему…» — подумала я. В госпитальном зале было темно. Я его самого с трудом видела, а ему так и вовсе пока было не очень привычно разглядывать мир. Шутка ли — неделю проваляться в отключке. Еще и с такими ожогами.       — Та, кто тебя пытается поставить на ноги. — Спокойно ответила я.       Знакомая усмешка:       — И как? Получается?       — Как тебе сказать… Ты не умер, очнулся, можешь говорить,.. — я пожала плечами, — выходит — да, получается.       Он застонал от очередного прикосновения к рубцам влажной ткани, увлекаемой моими руками:       — Больно.       — Я стараюсь аккуратнее. Но ты два раза пытался содрать пузыри. И это только те случаи, пока я рядом была. Так что терпи. — Но я всё же аккуратнее стала обрабатывать открывшиеся язвы. — Как тебя угораздило устроить пожар?       Он болезненно сморщился от чего бинт сполз на глаза. Пришлось поправлять.       — Любопытство или это действительно важно? — тихо поинтересовался он.       — Вопросом на вопрос отвечать не очень-то вежливо. — Буркнула я, прополаскивая ткань в настое. — Не хочешь отвечать — не надо…       Он усмехнулся:       — Не знаю. Кажется, упала свеча в мастерской. Не уверен. Я плохо помню тот вечер. — Он вздохнул. — Скажи, меня кто-нибудь навещал?..       Я поджала губы. Хотелось соврать, но правда так или иначе всплывёт. Сделать так, чтобы он меня прикончил за ложь второй раз — не хотелось совершенно. А еще «прекраснее» будет, если Аннет скажет ему, что я гоняла её из госпиталя поганой метлой.       — Аннет. Но я вынуждена была… сокращать её визиты. — Я поджала губы.       — Зачем? — Он болезненно вздохнул.       «Начинается… Ты действительно был таким тупым, или это из-за боли?» — едва не поинтересовалась я.       — Скажем так, у тебя на теле и лице сейчас примерно треть кожи покрыта кровоточащими волдырями. Часть из них лопнула. Как думаешь, чем закончится попадание в них инфекций?.. — скептически поинтересовалась я.       Клод примолк. Я зачарованно наблюдала за глубоким сонным дыханием. Кажется, он успел задремать, переваривая информацию. Но я ошиблась.       — Я понимаю твои опасения. — Тихо проговорил мой «пациент». — Но не стоит её прогонять. Прошу, позволь ей оставаться.       Меня едва не перекосило от желания приложить его кружкой по голове. Каким-то чудом сдержалась. Видимо, нужно дать ему возможность убедиться в том, что его «любовь» не так уж хороша, как может показаться или как он привык видеть её. Да, ему будет больно, но иллюзий он более питать не будет.       — Хорошо. Но никаких прикосновений. Может сесть в ногах и не касаться. Иначе я не гарантирую, что ты не загнёшься от очередной горячки вследствие принесенной из леса заразы.       «Как иронично. Аннет — лесная зараза…» — хихикнул внутренний голос. Я зажала рот рукой, стараясь укрыть от своего собеседника хохот и улыбку. Идеальное сравнение, которое пока ему не будет понятно. Только лишь… а через сколько? Черт, я ведь так и не выяснила ни год, ни месяц даже. Стало немного смешно. Ну да черт бы с ним… Сейчас это не так важно. Судя по цветению — поздняя весна.       — Как тебя зовут? — Он неожиданно сжал пальцами моё запястье.       Я вздрогнула и покосилась на его руку, едва удержавшись, чтобы не отшатнуться. По телу прокатилась какая-то непонятная волна тепла.       — Сара. — Чуть хрипло ответила я.       — Меня зовут Клод.       — Я знаю. — Я вежливо улыбнулась.       — Спасибо. За заботу и за всю помощь, что ты оказываешь. — Тихо проговорил он.       — Спи. Тебе нужен отдых и восстановление.       Собрав свои припарки, примочки и использованную ткань бинтов, я торопливо покинула отдельную «палату». Казалось бы — невинный разговор. А за половину из него мне хотелось прикончить его. Сначала из-за того, что он в беспамятстве действительно сковырнул несколько пузырей, потом из-за просьбы о посещениях Аннет. С другой стороны, я была удивлена тем, что в нём еще не было той надменности, которая была знакома по будущему. Он обычный. Просто пострадавший. В событиях, которые от него не зависели. Не думаю, что он бегал по комнатам своего дома с радостью поджигая всё что можно и нельзя, чтобы так… изуродоваться.       Где-то внутри становилось невероятно тоскливо.              Я разминала ступни настоятельницы. Постепенно удалось даже вытрясти из кухарок немного масла для удобства. Пожилая женщина задумчиво косилась на меня, следя за движениями и силясь запомнить. Я с трудом представляла — как докатилась до такой жизни, чтобы клерк среднего звена в маленькой фирме, куда отец устроил меня в Балтиморе, стала едва ли не лучшим медиком в этом богом забытом углу. В голове по шестерёнкам перекатывались мысли, которым прежде в моей голове не было места. Как лечить, что собрать, как заготовить, куда сложить, какие условия хранения, где достать семена.       Вторая неделя прошла спокойно. Я подавляла острое желание выпихнуть Аннет из госпиталя. Но своё обещание держала. «Голубки» продолжали ворковать, пока я беспомощно давилась гневом днём и слезами бессилия ночью. Более того, сама, едва ли понимая, какого черта вообще происходит и почему я так бешусь? Она — его невеста. Каким бы дерьмом не была, пока она свою истинную сущность не показала. Я — его, как не смешно говорить, врач. Который не имеет на него никаких прав, не имею возможности вклиниться уже сейчас, поменять все узловые точки его истории. И я прекрасно понимаю, что после того, как затянутся его физические раны, придется еще и душу залечивать. А психиатр из меня едва ли лучше, чем лекарь.       Я затеяла какую-то дурацкую игру с поздними перевязками, почти не появляясь у его кровати при свете дня. Всё остальное время обхаживая остальных пациентов, занимаясь своими непосредственными обязанностями, составляя чертежи того, что необходимо было заказать в кузнице и у ткачей. Какие заказы стоит сделать в Старом Свете. Словом, старалась отвлечься как могла, для того, чтобы как можно меньше думать о Человеке. До тех пор, пока он не будет готов всё принять и понять, до того, как его мир рухнет, пока мне не придется снова подставить свою спину под эти осыпающиеся стены, сохраняя хоть что-то от него прежнего.       — Ты задумчива, дитя… — вывела меня из размышлений настоятельница.       Я мотнула головой:       — Устала. Только и всего. Слишком много пациентов и большой поток. Я немного… не привыкла к такому. Еще и нехватка инструментов. Нехватка рук… Сложно управляться одной.       Она понимающе улыбнулась:       — Подбери себе расторопных в помощь. Будут заниматься только тем, что ты скажешь. — Она неожиданно улыбнулась. — По городу быстро пошли слухи о лекарше из монастыря. А меня до сих пор мучают вопросами о том, почему девица без пострига обретается в этих стенах.       Я похолодела.       — Это подготовка к разговору о том, что мне пора уйти и искать себе новый кров?       Она отрицательно качнула головой:       — Это просто вежливая беседа. Прогнать тебя без моего разрешения не может никто. А я пока не вижу причин совершать этот шаг.       Выдохнув, я продолжила массаж. Походка настоятельницы стала твёрже и расторопнее. Это давало мне надежду на то, что и боли снизились. По меньшей мере, я спокойно могла наблюдать, как она не морщась бродит по коридорам, гоняя нерадивых монахинь.       — Не стоит привязываться к почти женатому. — Неожиданно произнесла настоятельница.       Я подняла глаза на неё:       — Не думаю, что это «привязанность». Я всего лишь хочу поставить его на ноги. — Помолчав, я добавила: — Кроме того, мы не можем быть уверены, в том, что его невеста сможет… принять то, что с ним сделал огонь.       — А ты сможешь? — Симона с любопытством взглянула на меня.       Пожав плечами, я обернула её ноги в теплое одеяло, заканчивая массаж:       — Я видела травмы и похуже. В шрамах нет ничего, что перестаёт делать живого человека человеком. В любых. Будь то ожоги или порезы. Либо ты принимаешь кого-то полностью, либо ты гнилой внутри. Доброй ночи, матушка Симона. — Я забрала флакон с подсолнечным маслом, которое мне выделили в кухне для массажа и собиралась уйти.       — Может, ты и права, дитя. — Настоятельница откинулась на постели, задувая свечу. — Доброй ночи, Сара.       Я неторопливо отнесла склянку к себе и двинулась на вечерний осмотр своего подневольного «пациента». Иногда у меня возникала мысль, что он специально не спит. Ждёт, когда я приду. Чтобы поиздеваться над моим самообладанием. А еще меня начал баюкать его голос. Кажется, тот же, что принадлежал Человеку в маске. Но сейчас он был лишён тех сил. Оставался только мастер Клод, пострадавший в пожаре. Просто мужчина. Просто тот, к кому меня тянуло магнитом. Где-то очень-очень далеко… в будущем.       Однако, кажется, сегодня я себе польстила. Он спал, позволяя мне беспрепятственно слушать дыхание и наблюдать. Я спокойно сменила компрессы, не рискуя пока трогать лицо. Лишь смочила бинты, чтобы они начали охлаждать поврежденную кожу лица. Он перестал жаловаться на боль. То ли смирился, то ли действительно стало легче. Меня это почему-то утешало. Оставалось лишь дождаться того, когда ему станет можно выходить на улицу. Тогда процессы заживления должны будут пойти куда быстрее. Во-первых — воздух, во-вторых — движение крови всё-таки будет более быстрым от нагрузок и… черт, я даже вспоминала о том, что лейкоциты движутся быстрее и раны затягиваются лучше, когда есть нагрузки.       Закончив возиться с тканью и всеми припарками, я задумчиво и привычно скользнула пальцами по его волосам от линии лба до затылка. Просто какая-то невинная ласка. Забота… как с ребенком, который поранился и нуждается в утешении.       — У тебя нежные руки. — Отозвались из темноты.       Я чуть не выронила свою ношу и ощутила, как внутри кувыркнулось сердце от неожиданности.       — Прости. Не удержалась. Спокойной ночи. — Я собралась свалить, пока не стала слишком пунцовой от стыда.       — Поговори со мной.       Застыв у выхода из-за ширм, я чуть склонила голову, чтобы отблески свечей не показали лица:       — О чём?       Он неожиданно подтянул подушку и, чуть морщась, принял полу-сидячее положение. Жестом указав на край кровати. Я вздохнула, стараясь держать лицо в тени, уселась на край, сложив всё на пол около себя. Молчание затягивалось и становилось всё более неуютно.       — Расскажи что-нибудь. — Клод подтянул к себе одно колено, положив на него травмированную руку. — Что угодно.       «Нашел сказочницу, черт тебя дери…» — буркнул внутренний голос.       — Тебе колыбельную или сказку на ночь?.. — устало усмехнулась я.       Он тихо рассмеялся. От этого смеха по спине пробежали знакомые мурашки, и я с трудом удержала дрожь.       — Сказку о принцессе Саре. — Чуть лукаво проговорил он.       Я вздохнула. Ну раз он настаивает:       — Хорошо. Жила была девочка. Обычная. Как все девочки. Хвостики, косички. Учеба, дом, друзья. И стала с девочкой происходить всякая волшебная… гадость. Не доброе волшебство, как в настоящих сказках. А очень злое и опасное. Девочка ломалась, как игрушка после встречи с каждой опасностью. Пока один из врагов почему-то не стал ей близок. Почему-то слишком близок. Она избегала мыслей о нём, воспоминаний, всего, что он мог с ней сделать и уже сделал. Но сколько не бегай, а враг нашел девочку. Спустя годы. И попытался её прикончить. И у него почти получилось… Но девочка оказалась то ли везучей, то ли живучей… Теперь уже и не поймешь. — Я посмотрела в его перебинтованное лицо, улавливая лишь отблеск глаз в полумраке. — Вот такая сказка.       Он задумчиво рассматривал мой силуэт:       — Странная сказка, Сара. Сказки должны быть добрыми…       «Да ну что ты говоришь,..» — оскалился внутренний голос, — «что-то раньше ты был не той сказкой…».       — Иногда не мы выбираем сказки, а они выбирают нас. — Я зевнула. — Твоя очередь.       Он хмыкнул:       — В другой раз. Я еще… не знаю, чем обернулась моя сказка.       — Тогда доброй ночи… — Я собралась встать.       — Откуда ты?       «Что за допрос на сон грядущий?».       — Из Европы. Клод, ты не устал?       Снова тихий смех:       — А что я делаю, чтобы уставать? Постельный режим с утра до ночи. Выпускают только в уборную. — Он запнулся. — От дома что-то осталось?..       Этого вопроса я ждала и опасалась.       — Нет… — Тихо ответила я. — Сгорело всё подчистую.       Повисла вязкая тишина. Я видела, как первые кирпичи его уверенности сорвались в пропасть отчаяния. Осознание первой потери, которая превратит его в монстра, который спустя несколько сотен лет проткнет мой живот и отправит «на тот свет». И с этим я сделать ничего не могла. Пока что, во всяком случае. А может… может и вовсе не могла.       — Доброй ночи, сестра Сара. — Сухо проговорил Человек, опустив голову.       Через пол часа я встревоженно металась в постели, даже примерно не представляя — чем могу ему помочь. После излечения в монастыре ему остаться не позволят. Аннет его не примет. Идти некуда. Денег нет… Я припомнила про свои побрякушки, всё еще покоящиеся на дне торбы. Но сомнения были больше на тему: а примет ли он помощь, даже если я дам ему украшения, чтобы продал и снял себе жилье, купил инструменты. Сочтет проявлением жалости и всё станет еще хуже.       «Сказки должны быть добрыми…» — я вздохнула. В голове тревожно носилась мысль о том, что у меня есть все шансы просто не справиться с наваливающимися проблемами. Из этой ловушки, в которую я сама себя загнала, выхода не было, как не крути. А это значит, что идти придется до конца. И выходов из того, чтобы избежать проклятия было всего два. Либо уничтожить его до того, как он отправит Аннет на костёр, пытаясь заглушить местью свою боль, либо попытаться переключить внимание на себя… И суметь его полюбить… по-настоящему полюбить.              Я нервно покосилась на лежащего на носилках детину. Он глухо стонал и корчился от боли, держась за живот. Причем за весь живот, сразу, где только мог дотянуться. «Если он сейчас преставится у меня на руках, я сама умру от ужаса…» — стремительно пролетело в голове. При ощупывании, кажется, болело у него везде. От точки схождения рёбер в грудине до паха. Это давало такой разброс известных мне диагнозов, что становилось дурно.       — Выпивает? — Поинтересовалась я у принесших его товарищей.       Те довольно переглянулись, не совсем улавливая смысл вопроса:       — Каждый вечер в трактире коротаем. Бывает, по десятку пинт за вечер. Порой и больше. — с гордостью ответил почти беззубый амбал с бритой на лысо головой.       — Жаренное, копченое, жирное, полагаю, тоже в активном употреблении… — Я сложила руки на груди; «цирроз в последней стадии, воспаление желчного пузыря, поджелудочной железы… И это далеко не весь список…». — Я не могу сходу определить, что с ним творится.       Наклонившись над скрюченным мужчиной, я тихо спросила:       — В уборной давно был?..       Тот выпучил глаза и едва слышно выдал:       — Дня четыре… назад.       Я выдохнула… Запор в острой стадии. Переел, не «отнес», и вот результат. Хмыкнув, я влила ему в рот отвар из семян подорожника и засыпала горсть сухих следом. Теперь — подождать и вовремя указать на дверь клозета. Лишь бы его не разорвало и по стенам не размазало после четырех-то дней…       Отвернувшись от страдальца, я переключилась на лежачего, который пришел после неудачной охоты. Распорол себе ногу. Пришлось зашивать. Подживало неплохо. Вынужденно отмывая все слои скопленной грязи этот болезный едва ли не страдал. Бормотание о потере «природной защиты» выводило из себя. Устраивая споры с пациентами, я периодически слышала, как за ширмой посмеивается Клод. Хотелось запустить чем-то в сторону его лежбища. Останавливало только то, что за это меня могли с легкостью выгнать из монастыря на улицу.       В зал вошла Аннет, прижимая к груди сверток с чем-то, мазнув по мне взглядом, будто никогда не видела, она скрылась за ширмами. Я бдительно следила, чтобы этот «рассадник проблем» не делал поползновений пролезть под бинты и припарки. Тело Клода, как и лицо, наконец начали подживать. И я даже с удивлением обнаружила, что всё может закончиться для него не так кошмарно. Не бесследно, разумеется, но хотя бы не такие глубокие шрамы останутся. Хотелось погладить себя по голове: «Умница, Сара!».       Стоило озаботиться на будущее кремами или маслом для Клода. Когда нужда в припарках отпадёт — кожу начнет стягивать. Нужно будет сохранять эластичность. А этого достичь не так просто. Умывания будут спасать от силы на час. Даже теплой водой. А в его ситуации еще и неизвестно — будет ли где эту чертову воду нагреть.       Некоторое время спустя я обратила внимание, на то, что Аннет деликатно вышла из-за ширм, «любуясь» стеной напротив и чуть заламывая пальцы. Еще через минут десять оттуда же вылез и мой погорелец. Сначала захотелось наорать на обоих, потом спрятаться. Я решила начать с обратного процесса и под удивленными взглядами пациентов полезла под кровать одного из них, делая вид, что что-то потеряла.       «Смешно и грустно… И я действительно его ревную…» — вздохнул внутренний голос, — «Стоп! Она может сейчас с него бинты попытаться снять! С мясом, Сара! Спасать!..». Мысль пролетела в сознании быстрее чем пуля. Я торопливо сорвалась с места и понеслась в сторону выхода в сад. Вспомнилось детство, игры в шпионов, индейцев и прочее непотребство. Только сейчас, в двадцать шесть лет, я лазила по кустам, наблюдая за воркующей парочкой. Предательница и убийца. Прекрасный тандем. Правда, одно вытекло из другого. Но именно сейчас всё у них было хорошо. И меня это… злило.       Всю прогулку они мило держались на почтительном расстоянии, периодически только брались за руки. То ли не хотели любой формой прелюбодеяния осквернять монастырских стен, то ли чувствовали, что я за ними слежу и при случае убью обоих. Какие-то милые разговоры, тихий смех. Улыбка, заметная даже под бинтами. Серые сияющие глаза. Таких я у него не видела. Никогда. В свете солнца они были стального насыщенного цвета. Это было так необычно, что замечалось даже с нескольких метров моего наблюдательного расстояния из-за кустов жасмина.       В голове переворачивалось всё напрочь. Может, мне удалось сократить повреждения и у них всё будет хорошо? И моё предназначение здесь будет исполнено?.. Просто остаться и дожить остаток жизни в мире без телевизоров, бургеров и коктейля маргарита?.. И если последние два я могу воссоздать, то с телевизором будет сложнее. Впрочем, где-то за океаном у меня есть мать, поместье, и что там еще Килли говорила?.. Точно, жених. Целый готовый жених. Сразу в церковь и рожать наследников. Прямо там. В церкви…       От этой мысли меня передернуло. Черта с два. Я скорее пешком пойду в Плимут и реализую изначальный план рыжей ирландки. И пусть в этом веке мой возраст действительно близок к «старой деве». Черта с два поганые янки внушат мне, что единственная моя функция раздвигать ноги и варить кашу.       — Удобно?..       Я не заметила, как к моему убежищу подошел Клод. Едва не метнувшись сквозь кусты обратно в монастырь, я взяла себя в руки и стала обдирать с куста цветы, складывая их в пригоршню.       — Очень.       Сердце в груди колотилось бешено. Так нелепо попасться — теряю сноровку. Или слишком много думаю, когда основная задача заключается в другом — просто наблюдение. Планы свои можно и в комнате поворошить. Разницы никакой не будет. Только вот последствия разные. И одно из этих последствий сейчас вопросительно взирало на меня с высоты своего роста, пока я торопливо обдирала жасмин:       — Что не так?.. — Я невинно хлопнула глазами, не поднимая лица.       — Зачем ты следила за нами? — спокойно поинтересовался он.       Я изобразила недоумение:       — Я собирала жасмин. Из него, знаешь ли, получается хороший успокаивающий чай. — Я сглотнула, чувствуя, что отмазка осыпется как стены вавилонской башни и перешла в наступление, памятуя о том, что лучшая защита — это нападение. — А ты, собственно, какого черта не в постели?.. Кто позволил вставать?       Он опешил от такой наглости, не находя слов.       — Я чувствую себя достаточно сносно, чтобы встать. — Наконец процедил он сквозь зубы.       Я склонила лицо ниже и отвернулась от него. Еще не хватало, чтобы запомнил черты. Потом… я и сама не понимала, какого черта прячусь. Он уже видел меня в проулке после пожара. Правда, едва ли вспомнит. Но всё равно упрямо старалась не показывать лица. Идиотка.       — Почему ты не смотришь на меня? Противен? — Клод задумчиво сложил руки на груди.       Я чуть не поперхнулась воздухом:       — Что я не видела там?!.. Я твоё лицо… и не только лицо… видела всю неделю беспамятства! — Отчаянно вспыхнув, я смяла цветы в кулак и стремительно пошла в жилое крыло монастыря. — И вообще, иди к дьяволу…       Внутри всё предательски сжималось. Стоило только захлопнуть дверь и привалиться к ней спиной, будто он вот-вот попытается войти следом. Это было неправильно. Это было подло и низко — ненавидеть его сейчас за то, что он счастлив. За то, что он лишь пока с ней счастлив… А может и дальше будет. И я не в праве его за это винить или ненавидеть. Самое главное, что я его вытащила. Помогла всем, что знала, чтобы его не вернули в то состояние чистого зла, которым он станет.       И дело теперь было за Аннет. Я только страхую, чтобы он не упал и не разбился. А если всё же упадет — помочь встать и пойти дальше. «Запасной аэродром…» — ехидно вставил внутренний голос. Я несколько раз приложилась затылком об дверь, пытаясь заглушить эту язвительную тварь в себе болью. Но он только продолжал подло хихикать. А я не подло разревелась…       По комнате разливался аромат жасмина, который я всё еще продолжала сжимать в руке с такой силой, что выступил сок из цветов. Всхлипывая, я высыпала их в грубую глиняную чашку и устало завалилась на постель.       — К чертовой матери его… дальше пускай карабкается сам. Справится, не маленький. И пусть опять свою подружку спалит! Плевать мне на него… — Всхлипывала я, упираясь лбом в стену и вдыхая запах жасмина.       Чтобы, когда стемнеет, снова пойти делать компрессы Клоду…