"Спасение" или "За тобой..."

      Провозившись с выжимкой календулы и пытаясь в нужной пропорции взбить с ней масло, я наблюдала, как подготовленный аналог жирного крема приобретает необходимую текстуру. Оставалось только всыпать немного свежих лепестков и убрать всё в прохладную кладовку. Что ж, крем у моего погорельца теперь точно будет.       Подходила третья неделя его вынужденного лечения в моих «заботливых руках». Больше, после тех событий в жасминовых кустах, мы не разговаривали толком. Лишь вежливый диалог на тему его самочувствия и какие-то общие фразы и вопросы. Только я чувствовала неловкость после произошедшего, или и он тоже — я понятия не имела. Однако же, продолжала упорно злиться. Прежде всего на себя. Симона Грант была права — не стоит привязываться. Всё может измениться. Я просто элементарно дальше могу быть не нужна.       Собрав свои мелочи в сумку, я пошла в сторону рыночной площади. Новые чертежи нужно было отнести в кузницу, поинтересоваться готовы ли иглы, пинцеты и скальпель. Вскрывать нарывы кухонными ножами, пусть и предельно острыми, и штопать порезы обычными иглами было не очень удобно. Первое время кузнец ругался и зубоскалил. Пока сам не пришел с куском выплавившейся в ногу капли металла. После извлечения и зашивания травмы, уважения прибавилось, а тупых вопросов поубавилось. Так что с дальнейшими заказами вопросов не возникало.       Я терпеливо объясняла, что хирургический пинцет — это не щипцы для подков. Он должен быть маленьким. А иглы для шитья обуви едва ли подойдут для того, чтобы сводить края ран. Словом, поскандалив еще час, я сдулась и обещала больше не лечить никого из кузницы. Работа закипела и виноватые рабочие приступили к исправлению ошибок. Точнее, к полной переплавке всего заказа. Немного поразмыслив, я вытащила несколько монет из выплаченного монастырем «содержания» за работу в госпитале и заказала набор из нескольких инструментов для Клода.       Уличный весенний воздух после жаркой, полыхающей горнилами кузницы, был просто пьяняще свежим. Я с наслаждением застыла, отойдя от входа, подставляя лицо ветру и солнечным лучам. В такие моменты мне казалось, что всё не так уж плохо. У меня есть пища, кров, дело, чтобы не сдохнуть со скуки, и возможность помогать настоятельнице в саду. Невольно в мозгу проскакивало, что я не жду и не ищу прежних развлечений. Единственное, чего мне действительно не хватало — так это книг. Но и читать особо не было времени. А брать библию в монастырской библиотеке в нескольких исполнениях мне не хотелось совершенно. Обретаясь в «божьем доме», от религии я была дальше, чем Аляска от Австралии.       Купив себе несколько яблок, я неторопливо побрела обратно в монастырь. Настроение было сравнительно нормальным. Просто хотелось немного покоя. Да, жизнь в монастыре замирала, едва садилось солнце. Но не для меня. После общего отбоя я еще часа три бродила по пустым коридорам, будто привидение, рассматривала спящего Клода, проверяла остальных подопечных и выходила в сад, чтобы проветрить голову.       Уже подходя к монастырю, я увидела сидящего на скамейке упомянутого погорельца в компании Аннет, которая сноровисто распутывала бинты на его голове. Внутри что-то едва не хрустнуло, и я торопливо понеслась вперед. Если она сейчас будет снимать сухие повязки — неминуемо травмирует. И тогда всё заново.       — Стоп! — Не сдержавшись рявкнула я. — С ума сошли?!       Парочка вздрогнула почти синхронно. Аннет ойкнула, отпуская край бинтов из рук.       — Что не так?.. — в голосе Клода зазвенела сталь, но глаза вцепились в моё лицо; он видел меня впервые полностью и что-то пытался вспомнить.       Я ядовито прищурилась:       — Тебе хочется снять повязку с кусками кожи лица?       — Н-нет… не думаю. — Чуть вздрогнув, ответил он.       — Тогда заматывайся обратно. — Я с усмешкой сложила руки на груди, торопливо оправляя рукава на обожженных запястьях.       Он устало прикрыл глаза:       — Мне уже надоело в этой повязке ходить. Пожалуйста, давай снимем…       Я покосилась на Аннет и едва сдержала усмешку:       — Как пожелаешь. Идите в твою огороженную часть. Я сейчас подготовлю всё и вернусь.       Предчувствуя какой-то подлый и гнилой триумф, я побрела в сторону кухни. Таз воды для умывания, полотенце, отвары для того, чтобы протереть кожу после снятия. И полу-септическое средство на основе ромашки и спирта, чтобы пропитать бинты перед снятием. Руки подрагивали. Я ненавидела себя за то, что сейчас должно было произойти. В любом случае уже ненавидела. Я буду реветь, если она останется, буду реветь если она сбежит и буду ненавидеть себя по тем же причинам. Потому, что… хочу, чтобы он остался со мной.       От осознания я чуть не выронила таз, но всё равно с гулко грохочущим сердцем направилась к ширмам. Наученные опытом, голубки сидели по разным углам кровати, встревоженно переглядываясь.       — Ложись. — Скомандовала я мужчине.       Аннет торопливо подскочила и отошла в сторону.       Бинты пропитывались септиком быстро. По пространству плыл мягкий запах ромашки. Я даже пожалела, что не сделала похожую штуку из мяты. Сейчас было бы к месту. И размочить, и охладить. По просьбе, Клод сморщил лицо и сказал, что ничего не болит при движении ткани. Усадив его на край постели, я опустилась коленями на пол, чувствуя пригвоздивший меня к месту гневный взгляд Аннет. Захотелось показать неприличный жест из среднего пальца, но я понимала, что эта комбинация ей не знакома, скорее всего. И может вызвать только недоумение.       С каждым слоем сердце отбивалось всё тревожнее. При свете дня я шрамов еще не видела. И сама опасалась того, что может открыться взгляду. Сказать, что было страшно — ничего не сказать. Утешало только то, что я действительно вложила силы в то, чтобы он не потерял больше, чем прежде. И теперь вся надежда была на выдержку нас троих. Мою, чтобы не выдать облегчения, если всё не так плохо, Аннет, чтобы не сбежать в слезах, а его… Его чтобы не сорваться в пропасть, если вторая часть уравнения всё-таки свалит…       Клод загипнотизировано вглядывался в мои глаза, пытаясь сразу уловить реакцию, едва последний слой будет снят. Я отмечала подрагивающие руки, сжимающие край койки, плотно сжатую челюсть. «Пожалуйста, держись… В любом случае — держись…» — внутренне попросила я.       Последний слой. В огороженном помещении напряжение было как желе. Даже движения совершались, будто через толщу воды. Я чуть наклонила его голову, чтобы развязать затылочное крепление компресса. Бинты упали на колени Клода. Следом компресс с ромашкой. Я передала ему влажную ткань, чтобы промокнуть лицо.       Честно? Я выдохнула, пожалуй, не слишком сдержано. Рубцы были. Узелки. Почти на тех же местах, что прежде. Но не такие глубокие. Линия губ полностью восстановилась. Сетки рубцов вокруг глаз тоже удалось избежать, как и в пазухах носа. Собой я могла быть довольна. Взгляда не отвела, внимательно изучая последствия пожара и сравнивая их с воспоминаниями из больничной палаты восемьдесят шестого года. Серость неуверенно скользнула по моему лицу в ожидании шока, отвращения, испуга. Во мне не увидел. И поднял лицо к Аннет.       — Нет… — тихо проговорила она.       Я села на пятки, чувствуя, что к глазам подступают слёзы. И понять от сожаления или от облегчения — я не могла. Внутри еще быстрее загрохотало сердце.       — Всё так ужасно?.. — Он посмотрел на неё в упор. — Аннет, в чем дело?..       Я обернулась к девчонке, отмечая перепуганный взгляд, дрожащие губы и отчаянно обхваченные руками плечи. Она отступала спиной к выходу, мотая головой и всхлипывая.       — Это… это ужасно… Это невыносимо…       Торопливо отшатнувшись, я отползла назад. И вовремя. Клод вскочил:       — Аннет!..       Бывшие голубки унеслись из госпитального крыла. «Рыдающая слабовольная дура и влюбленный кретин…» — устало подумала я, чувствуя, что еще немного и спрятать собственные слёзы будет весьма сложно. Хотелось наконец понять себя. Что я чувствую… почему мне больно?..       Торопливо поднявшись на ноги, я рванулась к своей комнате по коридорам. Было непередаваемо противно. Мне было жаль его, жаль себя… Да всех, черт возьми. Даже эту придурковатую белобрысую сучку. Запершись у себя, я села на постель и отпустила нервы в свободное плаванье. Вышел почти душераздирающий вой. Пришлось торопливо уткнуть лицо в подушку, чтобы не перепугать внезапных посетительниц жилого крыла.       «Господи, неужели я правда влюбилась… В кого?! Он угробил Никсона! Прирезал меня! Мать в маску нарядил!» — тревожно металось в голове. Я не находила ответа. А он был на поверхности. Всё это время он был под носом. Не он это сделал. А тот, кем он станет за века одиночества и пустоты. Отвращения и непонимания со стороны прочих.       Легче почему-то не становилось. С его девиацией всё понятно. С моей-то что? Почему я пытаюсь быть адекватной, продолжаю ненавидеть себя за то, что к нему меня тянет?.. Я сейчас ничем не лучше него. Я не понимаю, что происходит. У меня также ничего нет. Я тоже с ожогами. Хоть и не на лице! Но мне так же больно… И я также хочу заботы…       — А имею только дыру вместо прошлого и смутное будущее. — Я всхлипнула, снова пряча лицо в подушку.       Дверь тихо приоткрылась. В проём заглянула настоятельница Симона.       — Значит, Агнессе не показалось… — Она вошла и притворила за собой дверь, устало присела на край моей постели. — В чем дело, дитя?..       Я всхлипнула, пытаясь спрятать лицо в подушке и придушенно выдохнула:       — Я не знаю. Я, кажется, спятила. Мне удалось его выходить, удалось минимизировать ущерб. Он… он мог бы выглядеть хуже. Но… — я не знала, как объяснить своё поведение, — она всё-таки сбежала. Как я и предполагала. И теперь всё скручивается в такой узел, который я развязать едва ли смогу.       Настоятельница неожиданно погладила меня по голове. Я взвыла еще громче. Перед глазами стояло лицо из будущего и сегодняшнее, показавшееся из-под бинтов. Я видела разницу, чувствовала её. Как и видела ту серость в прорезях. Недоверчивую, болезненную и мучительно нежелающую меня убивать… Он просто хотел забрать… меня. И всё. Занять место Аннет другой. Которую шрамы не напугали еще в самом начале. А пришлось убить. Из-за злости, постоянных отказов… Из-за всего, что навалилось на нас… на нас обоих. Он привык за века уничтожать то, что ему неподвластно. Начал с Аннет. Завершил мной.       Тряслись руки, кровь с грохотом отбивалась в висках. Я открыла все краны и щедро поливала слезами подушку. Пальцы пожилой женщины неожиданно ласково продолжали гладить мою голову. И я порывисто уткнулась лбом в её колени, чувствуя, что еще немного и меня разорвет от отчаяния. «А ведь всё началось с того, что я не успела до начала пожара…» — я всхлипнула и разрыдалась так, что зашумело в ушах. Не смогла спасти, не смогла излечить, не смогла… ничерта не могу. Бесполезный кусок дерьма из будущего.       — Сара, ты забываешь одну важную деталь. — Тихо проговорила Симона, продолжая поглаживать мою голову. — Если всё так, если он отвергнут… Дитя, у тебя в руках две жизни. Не только здоровье. А жизни. И только от тебя будет зависеть — во что они перерастут.       — Он будет любить её всегда. А я… так… дырку в сердце заткнуть. — Всхлипнула я.       Она усмехнулась:       — А это уже зависит от тебя, девочка. Захочешь — будет страдать по той безвольной грешнице. Захочешь — забудет её прежде, чем ты успеешь сама принять свои к нему чувства… А они есть, дитя. Есть. С первой ночи…       Я вздрогнула, но промолчала. Голова наливалась свинцовой тяжестью.       — Отдохни сегодня. Мне пора вернуться в сад. — Настоятельница перекрестила меня и вышла из комнаты.       Кажется, режим саможаления перешел в заключительную стадию, едва дверь закрылась. Я просто отвернулась к стене, подтянула к груди колени и провалилась в сон. Тревожный и мутный. Не совсем понимая, где реальность, а где кошмары. Снова чудики, снова он… в совершенно ином облике. В совершенно другом разрезе. Не такой, каким я вижу его здесь. Сейчас. Не беспомощен, а едва ли не в режиме небожителя. Кладезь ярости, жестокости с окровавленными руками. Пленник маски и демонов.       Не Клод, а Человек в маске…       Другая часть, которой я могу позволить не проявиться никогда…              Глаза открылись, когда за окном комнаты была уже беспросветная темнота. Солнце село и в келье было хоть глаз выколи. Я свесила ноги с кровати, чувствуя, что ожоги зажили полностью. Только легкий дискомфорт от стянутой кожи. «Надо будет и себе крем с календулой сделать», — устало подумала я. Налив в таз воды, я умылась, чувствуя, как пощипывает кожу после слёз прохлада. Почему-то после этого долгого и мучительного сна всё стало понятным. А может, после слов Симоны. Ведь теперь всё действительно зависит от меня.       Я переоделась в чистое платье с трудом справившись с завязками корсета на спине. Передняя шнуровка была определенно удобнее, но те платья предстояло постирать для начала. Со вздохом причесав растрепанные волосы, я заплела шевелюру в косу, накинула на плечи платок и вышла из комнаты. Ноги сами несли в госпитальное крыло. Я ждала увидеть его на привычном месте… но, кровать была пуста, хоть и смята. Значит, недавно лежал.       Немного замешкавшись, я стянула на плечах платок и вышла в сад. Сверчки, звёзды, половинка луны… романтика. Если бы…       Он сидел на той лавке, где я застала их днем за первой попыткой снять повязки. Упираясь локтями в колени, задумчиво раздирая на мелкие кусочки какой-то листок. Едва ли я ждала услышать приглушенные рыдания, но на всякий случай прислушалась. Тихо. Только дыхание. Вполне ровное.       — Не помешаю? — Я встала чуть позади в ожидании ответа.       Он вздохнул:       — Нет. Надеюсь, что нет. Зависит от того, что ты хочешь сказать…       Я присела на край лавки, потуже стянув на плечах платок. Еще было прохладно. Ночи начала мая теплом баловали не всегда.       — Что бы ты хотел услышать?..       Усмешка, в которой разлилось столько горечи, что я едва не захлебнулась.       — Полагаю, сказать, что всё это рано или поздно полностью исчезнет с моего лица ты не сможешь?.. — я с сожалением помотала головой, — Тогда я не знаю, что ты еще можешь сказать.       Я поджала губы:       — Не уверена, что мои следующие слова хоть как-то тебя утешат, но я знала того, у кого похожие травмы выглядели еще хуже. И его жизнь не закончилась… — я запнулась, чувствуя, что становлюсь на скользкую дорожку.       — Его тоже ты лечила?.. — насмешливо поинтересовался он.       — Нет. Когда его «лечили» я еще не родилась даже. Но, благодаря ему… я смогла… научиться врачеванию, хотя никогда к этому не тяготела. — Я чуть тронула пальцами его волосы, заправляя их за ухо. — Звучит, скорее всего, неубедительно, но всё и вправду не так страшно… Если захочешь и приложишь силы, ты будешь счастлив.       Он рассмеялся, дернув головой. Волосы снова скрыли лицо от моего взгляда. Снова горечь, которая перекатывалась на языке перечной горошинкой, заставляя морщиться и загонять подступающие слёзы. Но показывать ему свою жалость я не собиралась.       — Я всю жизнь растерял за один день. Дом, лицо, женщину… Всё. Полностью. — Тихо проговорил он.       Я чуть улыбнулась:       — Минимум две части из озвученных поддаются исправлению.       Он хмыкнул:       — С домом более или менее понятно. С остальным… если лицо не вернуть — кто станет любить урода? Калеку…       Поджав губы, я внимательно посмотрела на опущенные плечи. В голове пронеслась картинка из больничной палаты. Я прикрыла глаза, прогоняя наваждение и попыталась осадить сбившийся сердечный ритм.       — Иногда достаточно быть внимательнее и оглядываться по сторонам.       — Слабое утешение… — Клод усмехнулся, поднимаясь на ноги.       Я почему-то вскочила следом.       В темноте его глаза сверкнули, отражая луну. Я снова ощутила толпу восторженных мурашек. Стоило ли касаться его сейчас? Оттолкнет ли?.. Плюнув на мысли, я несмело шагнула вперед, обхватывая его за пояс и утыкаясь лбом в грудь. Будь что будет.       Он застыл, но сердце под моим лбом немного ускорилось. Скорее от неожиданности:       — Жалость мне не нужна.       — Это не жалость. Это поддержка. Иногда люди обнимают друг друга, когда всё плохо. И иногда после этого становится легче. — Проговорила я, не разжимая объятий.       Он вздохнул:       — Не становится легче.       Я хмыкнула:       — А кто сказал, что плохо только тебе? Может,.. может мне сейчас плохо и становится легче потому, что я тебя обняла.       Повисла тишина. Руки нерешительно обхватили мои плечи. А я просто дышала. Ночью, им, жасмином и тем, что немного, как я надеялась, но ему стало всё же легче. Как и надеялась на то, что когда-нибудь ему достанет сил принять себя. А после, быть может, и меня.       — Ты замёрз. — Я подняла глаза, вглядываясь в серость.       Он снова застыл. В лице что-то дрогнуло. Во взгляде, кажется, замелькали какие-то картинки из прошлого. Он судорожно вспоминал, где видел меня. И только я из нас двоих знала доподлинно, что впервые мы встретились три недели назад. Когда он отключался от боли после ожогов.       — Немного. — Он дернул головой, прогоняя оцепенение.       — Тогда, идём. Нужно обработать лицо и… я дам мазь с травами. Может немного улучшить ситуацию. — Я опустила руки.       Клод еще несколько секунд продолжал удерживать мои плечи, но в итоге кивнул и отступил.       Неторопливое путешествие к кухне, я придержала его волосы, пока он умывался лавандовым отваром. По комнате снова плыли запахи. Я всё больше утопала в чувстве чего-то непонятного. Что-то происходило именно так, как нужно. Правильно. От начала до конца. Оставалось только понять — что именно.       Я извлекла из кладовки горшочек с мазью:       — Вот. Когда чувствуешь, что кожу начинает стягивать — тонким слоем наноси на поврежденные участки.       Он откинул крышку и принюхался:       — Что это?       — Масло с календулой. Масло смягчит, а календула заживляет. — Я опустила голову и отступила.       Как-то не вовремя подкралось смущение. Что-то всё же шло не так. Я распахивалась навстречу, когда ему это было не нужно. Не хотелось пугать навязчивостью, отталкивать. Мог действительно воспринять всё, как жалость.       — Доброй ночи… — тряхнув головой, я стянула платок к шее, собираясь уйти.       — Сара… — он продолжал смотреть на горшочек, когда я обернулась. — Мы можем поговорить еще немного?..       Я вздохнула:       — Можем, если ты этого хочешь. Только давай покинем кухню. Сюда запрещено приводить больных.       Он усмехнулся:       — Монахини опасаются, что больные харчи растащат?..       Я тихо рассмеялась и покачала головой, выходя из помещения. Если шутит… Я надеялась, что положительная динамика всё же есть.       Привычное положение. Он опирается спиной в изголовье, я сижу в изножье. Тишина такая, что слышно шелест листвы за окнами и тихий свист сквозняков. И полумрак. Убаюкивающий и немного тревожный. Сказала бы, что атмосфера вполне интимная, но за ширмами спит еще пятеро больных, а мы в монастыре и его сегодня бросила невеста.       — Теперь я могу рассказать свою сказку. — Тихо проговорил Клод.       Я удивленно вскинула брови:       — Почему?..       Усмешка в темноте прошлась лезвием по нервам:       — Потому, что она закончилась. Повествование завершилось и теперь его можно рассказать, не переврав.       — Не думал, что, возможно, не сказка закончилась? А только страница. И ты уже готов отложить книгу в сторону… В которой еще очень и очень много пустых страниц. — Я вздохнула. — Бери чернила и пиши. Всё, что взбредёт в голову.       Он задумчиво смотрел в окно. Пока для него все мои слова были пустым звуком. Слишком свежие раны, которые ему еще долго предстояло залечивать. И только ему самому предстояло решить, когда именно к этим ранам он готов будет подпустить исцеление.       — Возможно. — Клод чуть улыбнулся. — Есть и другая сказка, быть может. А может, только мой бред…       — Расскажешь? — устав болтать ногами на весу, я подтянула их к груди, укладывая голову на колени и упираясь в них подбородком.       Снова немного насмешливый проблеск серости, скользнувший по мне:       — Пока нет. Предстоит узнать — будет ли у неё продолжение. — Он вздохнул, — А теперь я бы хотел услышать твою правдивую сказку. Не ту, про девочку и чудовищ, которые её ломали.       Я покачала головой:       — Она слишком… обычная и глупая, как по мне. Не заслуживает внимания. — Он задумчиво склонил голову, и я поняла, что отмазка не прокатила. — Ладно, сам напросился… Жила была девочка…       Он тихо рассмеялся в темноте:       — Опять с чудовищами сражалась?..       — Иди к черту… — Я надула губы и попыталась соскользнуть на пол.       Он резко дёрнулся вперед, удерживая меня за запястье. Я посмотрела на его руку с удивлением, а потом подняла глаза в лицо. Пять дюймов, не дальше. Взгляд очертил весь контур, почти не отмечая рубцы и как-то неприлично долго задержался на губах Клода. Сглотнув, я прикрыла глаза и вздохнула.       — Расскажи и я больше не буду тебя задерживать. И больше не стану перебивать. — Спокойно попросил он, разжимая пальцы и возвращаясь в исходное положение. — Прости.       Я скрючилась на его постели, снова обхватывая колени руками.       — Девочка жила в Ирландии. Красивая страна со скалистыми берегами, зеленой травой, совсем не такая как эта. Красивая… — я судорожно вспоминала кадры канала «дискавери» и картинки из учебников и книг; больше я о Ирландии не знала ничего, как и о себе, впрочем. — Она родилась в довольно-таки обеспеченной семье. Вот только… только полюбить так и не смогла. Ушла в… да во что угодно. Книги, науки, медицина,.. — «Во враньё еще, да...» — хмыкнул внутренний голос, — А потом девочку решили выдать замуж. Ибо возраст «старой девы»… И если ты сейчас улыбнёшься, я тебя пну, обещаю… — хмуро сообщила я, видя, как его глаза слегка прищурились, но внутренне всё же порадовалась, что начал проявлять не токсичные эмоции. — Так вот, девочке нашли мужа по договору. Она его не видела, понятия не имела — что за человек, как выглядит, о чем думает… чем он живет. Не в плане финансов. Просто, есть ли у него в голове что-то, кроме заложенного природой. И случилось так, что девочка сбежала. Не стала ждать — когда за ней придет пастор и отведет на собственное венчание. Она села на первый же корабль, который уходил как можно дальше от родного берега и оказалась здесь… А дальше… дальше у меня закончились чернила и я пойду спать.       Из полумрака всё же долетел смех. Он устало потёр лицо ладонями и сполз в горизонтальное положение, едва я поднялась с его койки, освободив место.       — Доброй ночи, Сара. И спасибо за… всё.       — Доброй ночи, Клод. — Я чуть улыбнулась и направилась к себе.       По лицу блуждала придурковатая улыбка. Я прошла к себе и устало прислонилась к двери, едва та закрылась. Второй раз за день. Темнота комнаты убаюкивала. Растянувшись в постели, я задумчиво покосилась на клён за окном комнаты. В голове, кажется, шумели его листья. Только от того, что Клод всё же сможет жить… Научится. Рано или поздно…