"Спасение" или "За тобой..."

      Я потихоньку начала чувствовать себя Робинзоном в мире аборигенов. Завела бумажку, на которой зачеркивала палочки недель. Сегодня истёк месяц. Чертов месяц в прошлом, которое преподносило всё новые и новые сюрпризы. Я валилась с ног от усталости, черпая силы в том, с кем мы когда-то в будущем не раз пытались друг друга угробить. Странно было столько спокойно беседовать с тем, кто когда-то меня прикончит. Или нет… если повезёт.       Кажется, голова только коснулась подушки, как в комнату влетела та самая сестра Агнесса. Маленькая юная девочка, которой едва исполнилось восемнадцать лет:       — Сара!       Я устало разлепила глаз:       — Если там никто не умирает — меня нет…       Она замешкалась, но всё же покосилась на меня почти гневно.       — Умрут, если не встанешь. За тобой отправили из губернаторского дома.       Зевнув, я выбралась из постели и всё же потянулась к одежде, не смотря на острое желание попросить оставить меня в покое до утра. Мало ли что там произошло. Про губернатора я почти ничего не знала. Кроме того, что он старый мудак. Матушка Симона выразилась иначе, но я привычно адаптировала всё под свои мысли и такое положение дел вполне походило на истину. Закинув в сумку всё, что могло понадобиться, я выдвинулась из комнаты и прошла через сад. Провожатый мальчишка, как и я, сонно хлопал глазами, разглядывая мрачный из-за сумерек монастырский двор. Решив подшутить, я обошла сад и положила ему руку на плечо, трагично завыв в ухо.       Мальчишка рванулся от меня подстреленным зайцем как можно дальше.       — Зато проснулся… — Резюмировала я, разглядывая два глаза смотрящих на меня, как на недалёкую из темноты. — Веди, пока там и вправду никто не умер.       Мальчишка нервно пискнул, но резво зашагал в сторону города. Ночная прохлада бодрила. Я даже пожалела, что не прихватила платок, чтобы накинуть на плечи. После тёплой кровати, которую удалось всё же согреть собственным теплом, улица мучительно холодила шею спереди. А ведь был уже июнь. Июнь одна тысяча шестьсот восемьдесят второго года. Теперь я хотя бы не путалась во времени. Хотя, от знания времени и той… задницы, куда меня занесло, становилось немного страшно. Но, как говорится — выбирать уже не приходится.       Дом губернатора выделялся над всеми прочими. Как и в любой эпохе. Достаток чувствовался с порога. Куда более солидная дверь, тяжелые занавески на окнах, задернутые так, что даже теней не видать.       Мальчишка постучался в дверь.       К моему удивлению, её распахнул сам губернатор — Патрик Котт:       — Сестра Сара! Доброй ночи! Наконец-то вы пришли… У нас беда… Проходите скорее.       Я сморщилась от такого приветствия, но вошла так же торопливо, как он скрылся из прохода. Ему было лет пятьдесят с лишним. Невероятно грузный, с пышными усами, переходящими в не менее пышные бакенбарды. Взгляд бегающий, усталый. Он промакивал лысину и поглядывал на лестницу, ведущую на второй этаж. Кажется, причина моей бессонной ночи находилась там.       — Лучше — «мисс О’Нил». Так привычнее. В чем дело? — Я чуть не зевнула снова.       Сверху раздался надрывный вопль, заставивший меня нервно вздрогнуть и вытаращиться на тёмный коридор второго этажа.       — Моя супруга… Верона… Роды затянулись. Повитуха в городе померла, а самостоятельно разродиться не выходит. Мы… я подумал, что может у вас получится. — Губернатор с надеждой вперил в меня слезящиеся глаза.       Я судорожно втянула воздух носом, чувствуя, что сейчас «поплыву». За месяц, конечно, всякое бывало. Только до ампутации я еще не дошла. Впрочем, и не планировала её осваивать вовсе. Но принимать роды… С трудом взяв себя в руки, я замотала головой:       — Исключено. Я не имею такого опыта… Не хочу лишить кого-то жизни по незнанию или не осторожности…       Он взвыл, сползая на пол, прислонившись спиной к косяку. Я вздрогнула. Со второго этажа прошла вторая звуковая волна. В женском исполнении.       — Если что — я предупреждала.       Я нервно повела плечами и пошла по ступенькам наверх.       Свет брезжил только в одной из открытых комнат. Неуверенно войдя, я увидела распростёртую на постели молодую женщину. Даже моложе меня. Лет двадцати двух. Она была мокрая насквозь и дрожала. На лбу выступили вены и в серых глазах полопались капилляры. К лицу липли влажные от пота светлые волосы. Я вздрогнула от очередного крика, который она издала, захлёбываясь плачем.       — Д-добрый вечер… — я виновато затопталась на пороге, чувствуя себя ну очень не в своей тарелке.       Обитательница кровати вымучено окинула меня взглядом:       — Помоги…       Этот полуживой шепот едва не убил меня прямо на месте. Я суетливо дёрнулась вперед, но резко застопорилась. Гигиена, чтоб её… Оглядев комнату, я стянула сумку и шагнула к тазу. Расторопная женщина из прислуги понятливо протянула мне плошку с мылом и полила на руки, слегка поморщившись, когда я закатала рукава и обнажила ожоги до самых локтей. Скорчив в ответ недовольное лицо, я насухо протерла руки полотенцем и шагнула к кровати.       — Света мало. Наощупь я не умею. — Буркнула я.       Принесли дополнительный подсвечник. Дело пошло живее. В промежности роженицы виднелась часть головки младенца. Не хватало возможности выхода. И предположительно, пуповина вокруг плода. Иначе он бы «порвал» её, но вышел. Я с ужасом подумала о том, что ребёнок может быть уже мёртв.       — Сколько длится активная фаза и как давно показалась головка?       — Девять часов роды, мисс. Головка где-то час назад показалась. — Отрапортовала та же служанка, протирая лоб своей хозяйки влажным полотенцем.       Я попыталась пальцами раскачать кожу промежности. Плод был слишком крупным для такого узкого таза. Подняв глаза на Верону Котт, я вздохнула:       — Есть слуховая трубка?       Запрашиваемое протянули. Приложив агрегат к нижней части живота, я попыталась прислушаться к происходящему внутри. Верона даже перестала стонать. Девять часов. Младенец был невероятно живуч, как и его мать. Я неуверенно улыбнулась:       — Острый нож, теплую воду, спиртное, деревянную ложку с широким черпаком и много простыней. А. И нитку с иглой. Чем тоньше, тем лучше. — Когда прислуга покинула комнату, я подошла к изголовью и проверила пульс у Вероны: — Будет больно, возможно, больнее, чем сейчас. Но вы должны постараться. Пока ребенок жив. Я надеюсь,.. очень надеюсь, что у меня всё получится.       Она кивнула, выдавая очередную порцию слёз.       — Действуйте… Он должен выжить при любом исходе.       Я хмыкнула:       — Всё должно быть хорошо. Я приложу все силы.       В комнату торопливо притащили всё, что я заказала. Прополоскав руки для верности ещё и в виски, я снова шагнула к постели. Подсвечник держали над головой. Я перехватила нож и поняла, что так ничерта не получится. Она слишком расслаблена. А руки мне сейчас снова дезинфицировать придется.       — Так… хозяйке под спину валик. — Я указала на подкладку под кроватные подушки. — Две дамы по бокам. Одна рука под плечи, вторая под колено. И когда скажу тужиться — колени разводим шире и потихоньку тянем к плечам. Верона, скрутите полотенце и сожмите зубами. Я не хочу, чтобы вы от боли прикусили язык.       Когда все манипуляции были выполнены, я с тоской покосилась на бутылку виски, дав себе обещание, что остатки заберу и выпью по пути в монастырь при любом исходе этой чертовой ночи. Руки дрожали, в голове матерился призрак Гиппократа, я молилась, а где-то в будущем мой отец икал от воспоминаний о том, что надо было отдавать меня учиться на врача, а не на юриста.       Пропихнув тонкий черпак деревянной ложки под головку плода, я сделала два небольших надреза на промежности под ложкой, чтобы не повредить ребёнка ножом:       — Тужимся! Изо всех сил!..       Верона заверещала. Я тоже… Привыкшие к процессу родов служанки только сморщились.       — Минута передышки. — Я попеременно и аккуратно надавила руками на сочащуюся кровью плоть и убрала ложку, отметив, что головка прошла больше. — Тужимся!       Головка вышла полностью, и я едва не рухнула в обморок:       — Еще раз. Последний… Верона, изо всех остатков сил. Ради малыша!       Новый вопль и вышли плечики. Так и есть. Пуповина. Внутренне помолившись, пожалуй, впервые искренне в своей грешной жизни, я осторожно взялась за плечики и чуть провернула малыша, ослабляя «удавку» вокруг шейки.       Еще через десять минут на чистую простыню легло синюшное сморщенное тельце, которое почти не шевелилось. Осторожно обернув кусок ткани вокруг пальца, я прочистила рот новорожденного и, немного подумав, слегка дунула в него, надеясь, что для открытия верхних дыхательных путей этого хватит. Раздался требовательный плач. Передавив пуповину, я неуверенно перерезала её ножом и отошла в сторону, позволяя служанкам прибрать всё.       На грудь счастливой Вероны положили голосящего как трубы Иерихона сына. Я торопливо приступила к «штопке», чтобы снизить вероятность кровотечений, едва всё было завершено. Внутри метались мысли о том, что я как-то вообще теперь не хочу рожать. И даже страшно счастливое лицо новоиспеченной матери не могло ничего изменить. Меня мутило и шатало.       — Который час? — Я устало скосила глаза на пришедшего к супруге Патрика, радостно сюсюкающегося с сыном.       Тот выловил из кармана жилета часы и положил их на мою сумку:       — Подарок. Четыре часа утра. Мисс… я не знаю, как вас благодарить… — Он почти захлёбывался от восторга.       Как я знала, Губернатор два года назад женился на Вероне, после двух неудачных браков, которые не принесли наследников. Судя по всему, молодая мамочка что-то прочитала в моём лице и сделала крайне несчастные глаза. Я со вздохом помотала головой, и снова вернулась к её промежности, накладывая последние швы.       — Отдать мне остатки виски и еще одну бутылку в придачу. И освободить монастырь от налогов на полгода. — Буркнула я, отрезая нить и сползая на пол от усталости.       Патрик торопливо закивал:       — Конечно-конечно! Никаких проблем!..       Отдав распоряжения по поводу спиртного, он вернулся к младенцу.       — Отдайте ребенка матери. Пусть приложит к груди. Молоко должно появиться. — Я хмуро откинула голову на край постели.       — Дорогой… — Верона радостно протянула руки к сыну.       «Ни-за-что… Уж лучше старой девой!» — выдохнул внутренний голос.       Покинув дом губернатора, я побрела к монастырю. Одна бутылка виски влезла в сумку. Ко второй я приложилась, сделав пару мощных глотков. Закашлявшись от сивушности и сморщившись, я почувствовала, что на пустой желудок и в такую рань — алкоголь не самая умная идея. Но сделала еще глоток и пошла дальше.       В голове стремительно носились мысли о гипотетическом материнстве. Меня потряхивало от одной мысли о такой вероятности даже где-то очень далеко в будущем. Становилось как-то тоскливо. Бутылка стремительно пустела. И требовалось срочно чем-то закусить. Но единственная закуска была в комнате и уже месяц валялась на дне торбы. Есть тот хлеб я бы в трезвом виде не стала и под дулом пистолета. Но, кажется, проспиртованное сонное сознание не очень хорошо соображало.       Я осторожно шагнула в монастырскую дверь и поплелась через госпитальный зал к спальням. В голове разливался усталый свинец, веки тяжелели. Не дойдя несколько шагов до ширм, я запнулась о собственную ногу и едва не полетела на пол.       Из-за перегородок высунулась сонная голова Клода.       — Доброе утро… — я растянула губы в улыбке.       — Сара… — Он вытаращился так, будто впервые меня увидел. — Ты что?.. Уу-у-у… Ну и запахи.       Я развела руками:       — Отмечала рождение чужого ребенка и первые в жизни принятые роды. Вот… — Чуть покачнувшись, я ухватилась рукой за ширму и прикрыла глаза, пытаясь навести резкость; не получилось. — Надо добраться до кровати, пока не проснулась Симона. Иначе мне… оторвут голову.       Сморщившись, погорелец вылез из постели, поднял меня на руки и понёс по коридору. Я невольно оценила наличие штанов и обнаженный торс.«Женское начало» невольно трепыхнулось, но также быстро затихло, прибитое алкоголем. Из моей головы как-то вылетело, что ему не стоит таскать тяжести после ожогов. Но я как-то невзначай потерлась щекой об обнаженное мужское плечо и едва не застонала от восторга:       — Ты-ы-ы… такой теплый…       Он хмыкнул:       — Какая из комнат твоя?       Я оторвала щеку от его плеча, мутным взглядом обводя коридор:       — Черт его знает… — Я хихикнула. — Вроде, вторая слева…       Он толкнул дверь, аккуратно заглянул, убедившись в моей правоте и внёс меня в комнату:       — Угадала. Пьяница… — губы тронула почти знакомая усмешка.       — Ну и ладно… — я надулась, как мышь на крупу, когда меня сгрузили на кровать. — Но всё равно… ты очень тёплый… Это… прия…тно…              Утро было «прекрасным». Привкус ночевавших во рту уличных кошек, сушняк, достойный Сахары, и голова, весом пару центнеров, гудящая от каждого поворота глаз, сделали подъём незабываемым. Я скосила взгляд на подаренные губернатором часы, лежащие на тумбочке. Почти полдень. И меня никто не растолкал… Или пытались, но я так спала и «ароматизировала» воздух парами алкоголя, что сочли это бесполезным занятием.       Я поднялась, распахнула дверь и окно, чтобы проветрить амбре перегара в комнате, с остервенением умылась холодной водой, молясь о том, чтобы никого не повстречать на пути прежде, чем успею перебить запах изо рта… Впрочем, проще сразу незаметно пробраться в сад и пожевать мяты. Судя по всему, сейчас мне и куста мало будет. Да уж, виски этого века так не перегонялся, как в двадцатом. И последствия были куда более… ощутимыми. С другой стороны, прежде я на пустой желудок никогда не пила. Но и родов я тоже не принимала…       — И мужчин из огня на своём горбу не выносила… — со вздохом закончила я, выползая из комнаты, стараясь не шататься.       Приняв максимально суровый вид и, стараясь не открывать рта, я побрела в сторону сада. Основная проблема заключалась в том, что для того, чтобы оказаться у выхода, требовалось пройти почти весь монастырь насквозь. А это значит, что встреча с кем-то из обитательниц или пациентов — неминуема. «Главное не напороться на Симону Грант…» — встревоженно проблеял внутренний голос.       Я хмуро покосилась на ширмы. В постели Клода не было. Предположив, что он где-то гуляет по территории госпиталя, я торопливо побрела в кухню, чувствуя, что мята меня сейчас просто заставит прочистить желудок, если ничего не съем. Перед моим носом поставили плошку с какой-то склизкой кашей, которую я смолотила, едва ли поняв, что это вообще было такое. Налив себе ромашкового отвара, я ощутила, что жизнь, в общем-то, не так уж кошмарна. Главное — не пить, а если пить, то и съедать что-то.       До сада удалось добраться без приключений. Пожевав пару листов мяты, я уселась на ограду, ощипывая остатки с сорванного куста. Горчило, было не вкусно, но это было единственным шансом хоть как-то вывести аромат, после попойки и «прогнать кошек». В голове начала наводиться резкость. Стали выбираться из своих укромных уголков трезвомыслие и адекватность. Словом, я всё больше превращалась в живого человека, а не в овощ.       Скосив глаза на монастырскую ограду, я, не торопясь, вернулась в спальню и собрала свою сумку, намереваясь добраться до кузницы и еще немного проветриться. Пациенты сегодня на монашках. Я взяла отгул. Сегодня от меня толку не будет. Дорога была почти веселой. Кажется, у меня на лице была написана вся гамма выражения лиц преисподней. Прохожие шарахались, бывшие пациенты вежливо кивали и торопились спрятаться.       Даже в кузнице перестали грохотать молоты, стоило мне войти.       — Вот. — Кузнец шлёпнул перед моим носом деревянный ящик с заказом. — Ножи…       — Скальпели… — Хмуро поправила я.       — Щипцы!..       — Пинцеты…       — Сама разбирай тогда! — Вызверился кузнец.       Я кивнула и с упоением зарылась в заказ. Всё было почти как надо. По три штуки каждого наименования. Как раз пока одна партия будет кипятиться, можно использовать две оставшиеся. Изогнутые иголки в количестве десяти штук тоже порадовали. И, к удивлению, я обнаружила небольшой набор инструментов, которые заказывала для Клода, обернутый в промасленную бумагу. Удовлетворенно хмыкнув, я забрала заказ и поплелась обратно, стараясь не дышать. От аромата помоев завтрак в желудке просился на свежий воздух.       Кажется, по пути я почти не соображала — что вокруг творится. Ноги двигались на автомате. Звенящая тишина от контуженных алкоголем мыслей мучительно отдавалась в пустой голове. Хотелось снова лечь в кровать и не выползать до завтрашнего утра. Только спать и не мучиться больше.       Я на негнущихся ногах проходила по госпитальному крылу. Клод уже успел вернуться с прогулки. А с прогулки ли? Лежал спиной ко входу на боку, бездумно таращась в стену. «Я приходил к ней домой, но Аннет отказывалась выходить. Она лишь плакала и кричала, чтобы я убирался…» — стремительно пронеслось в голове воспоминание о его рассказе из будущего. История повторялась в деталях. Снова кирпичи уверенности, летящие в пропасть.       — Все в порядке?.. Хочешь поговорить?.. — я неуверенно встала в проходе, удобнее перехватив ящик под подмышкой.       — Не думаю, что это поможет. — Ответил он безжизненным голосом.       Я тряхнула головой.       — Давай выйдем в парк за монастырём минут через десять. Я только переоденусь. У меня есть для тебя кое-что.       — Сара, я не хочу это обсуждать… — Клод чуть обернулся, серые глаза потухли.       «Так смотрят мёртвые… Пусто, безжизненно и едва ли соображая, как и что происходит вокруг», — подумалось мне. Хотелось встряхнуть его за плечи и влепить пару затрещин. Но от этого легче ему не станет. Хотя, мне бы лично стало… хоть какая-то месть за нож в живот.       Я побрела к себе, сбрасывая сумку и переодевая платье на более «домашний вариант». К черту корсеты. Желудок и так выкидывает коленца. Если сейчас разговор пойдет не по плану, меня стошнит от нехватки воздуха и истерических срывов. Своих и чужих. Волосы как обычно под косынку, шарф на плечи, бумага с инструментами. Я, словно идиотка, окинула себя взглядом в маленьком зеркальце. И проверила дыхание. «Свидание, да…» — ехидно ввернул внутренний голос.       Я только вздохнула и пошла к выходу. Кровать была пуста. Оставалось только надеяться на то, что он ждет за дверью.       Угадала.       — Идем?.. — я неуверенно заглянула в его лицо.       Клод только кивнул и двинулся в сторону парка. Я смотрела вперед, стараясь не коситься в его сторону со слишком уж явным беспокойством.       Парк при монастыре был обыкновенным лесом с протоптанными тропинками. Я зацепила глазом знакомый колодец, в котором когда-то нашла кости ребенка Эйры. Стало жутко не по себе. Я поёжилась и стянула на груди платок, торопливо вышагивая вперед. Тишина становилась давящей.       — Ты понимаешь, что сейчас ситуация такая же, как с ожогами? — поинтересовалась я.       — В каком смысле? — Клод сложил руки на груди.       — Ты не даёшь ничему зажить, идёшь и срываешь болячку, чтобы сделать себе хуже, больнее и оставить рубец там, где после ни один лекарь не поможет. — Я подняла голову, невольно отмечая, что едва достаю ему макушкой до уровня шеи.       Он сморщился:       — Опять следила?..       — Вот еще… — я фыркнула, — у тебя лицо, как будто ходил на похороны.       — Можно сказать и так. Хоронил своё прошлое. Бесповоротно и безвозвратно.       Я вздохнула, заправляя свои выпавшие из-под косынки волосы за ухо, но ветер всё опять растрепал:       — Главное, не начинай хоронить будущее. Это куда как страшнее.       — Ты не понимаешь… — Он прикрыл глаза, втягивая, носом лесной воздух, так, что я невольно повторила этот жест. — У меня была расписана по нотам вся жизнь. Каждый последующий день. Каждая минута. Я точно знал, что буду делать, с кем и когда. Какие изделия нужно выполнять в срок и куда и к кому сходить. А теперь что?       Я пожала плечами:       — А теперь ты видишь правду, Клод. Правду без… красивой маски. — Я попыталась сделать упор на последние слова. — Это ранит даже сильнее, чем огонь, ты прав. Но, если вдуматься, у тебя осталось куда больше. Жизнь, право на будущее, достаточно сил на новые свершения и навыки…       Он усмехнулся:       — Навыки? Я их растеряю, если еще через пару месяцев не вернусь к работе. Пальцы слишком быстро забывают всё, едва перестают работать с мелкими деталями образа.       Я улыбнулась широко и открыто, хваля свою предусмотрительность. Из-под платка показалась промасленная бумага с инструментами. Я протянула ему сверток, выжидательно остановившись.       Длинные пальцы расправили завязки, и он заглянул внутрь:       — Мне не нужны подачки из жалости.       Я ощутила, как внутри что-то лопнуло. То ли терпение, то ли пузырь со слезами.       — Тогда выброси их к чертовой матери и страдай дальше, раз тебе доставляют удовольствие такие сеансы мазохизма. — Проговорила я, глядя в лицо своего мучителя и делая несколько шагов обратно, спиной вперед.       Клод застыл, вглядываясь в моё лицо. Я ощутила, как по щекам скользнули крупные горошины слёз и опустила голову. Ноги второй раз за день двигались на автомате. Надо было всё-таки остаться в комнате и лечь спать. Хочет вариться в своём дерьме — пускай. Я уже всё равно в будущем не погибну от его рук. Сдохну здесь же, не доживу века эдак два-три. Слёзы душили. Я вскинула голову, хватая губами воздух, пытаясь загнать их обратно и вдохнуть хоть каплю.       Неожиданная хватка рук, разворот на сто восемьдесят градусов.       Я впечаталась носом в знакомую грудь едва ли не с треском. Попыталась дернуться, но руки крепко обвили плечи. Слишком крепко. Не вывернуться. Очень знакомо держат. Опять пронеслась перед глазами ночь в больничной палате и внутри сжалась пружина знакомой боли.       — Отпусти. — Я всхлипнула, поднимая лицо и с гневом впериваясь в его глаза.       — Ты сама говорила, что объятия успокаивают и становится легче. — Серость в глазах немного оттаяла, но почему-то меня это лишь разозлило.       — Не становится легче сейчас. Это все равно… всё равно что ты только что ударил мне молотком по голове, а потом погладил место удара и сказал, чтобы не болело. — Я снова дёрнулась, пытаясь скинуть его руки.       Тяжелый вздох:       — Сравнение мне не нравится, но я понял, что ты имела в виду. — Спокойно проговорил он, разглядывая меня. — Удивляет, что из всего города, только ты не отворачиваешься и не отводишь взгляда от моего лица.       «Ещё одно слово, и ты лишишься не только лица, но и детородных функций…» — мрачно пообещал внутренний голос. Я поджала губы:       — Я говорила, что видела раны куда хуже. Меня это не пугает и не отвращает. Ты ничем не отличаешься от себя прежнего, до пожара, кроме внешнего облика. А он, уж прости, даже с возрастом «поплыл» бы. — Я попыталась отступить, но он всё еще держал. — Да отпусти меня, черт тебя дери!       Руки пропали, и я чуть не свалилась от неожиданности. Злость снова скребнула внутри. Я подняла голову, едва сдерживая снова выступающие слёзы. Не знаю, что он там увидел, но неожиданно наклонился и тронул мои щёки губами. Целомудренно, заботливо и как-то крайне незнакомо, прерывая текущие солёные ручейки. Удивленно застыв, я перестала дышать и прикрыла глаза. Тёплые, чуть обветренные губы едва ощутимо мазнули по уголку моего рта. И он отступил…       «Что в двадцатом веке мудак, что в семнадцатом…», — вздохнул внутренний голос, — «поменялось только количество и качество шрамов». Я как никогда была солидарна с этой вечноехидной тварью внутри, но смолчала, открывая глаза и вглядываясь в серость в поисках ответа на вопрос: «это что сейчас было?..». По телу прокатилась неуместная дрожь, которую он наверняка ощутил. На смену злости пришел стыд. Я снова всхлипнула и отступила на несколько шагов.       — Дурак… — буркнула я, разворачиваясь и уходя к монастырю.       — Как ты сказала?.. — он словно вынырнул из оцепенения.       Я оскалилась, бросая через плечо, едва ли не побежав вперед:       — Как ты услышал. Уши не обманули.