"Спасение" или "За тобой..."

      Пандемия сходила на «нет». Медленно, но верно. Из команды Гаррета в госпитале оставалось всего два человека. Еще немного поднапрячься и все кошмары наконец уплывут к берегам, которые никогда не были мне родными. Я с тоской посмотрела за окно, чувствуя, что невыносимо хочу домой. Баню заняли монашки, пришедшие обратно в монастырь, едва миновала опасность поймать заражение. Еще немного и они приступят к своим непосредственным обязанностям, а я наконец смогу взять несколько дней отгулов, чтобы пойти домой и отдохнуть.       Сделав отметки в своей записной книжке, которую мне от щедрой руки презентовала настоятельница Симона о состоянии пациентов, я поплелась в кухню, чтобы раздать указания о приготовлении бульона. Город выходил из осадного положения. Пока закрытым оставался только порт. Снова началась активная охота, открылись лавки и рынок, рыбаки с удовольствием выбирались на промысел. Словом, Сентфор оживал. Пару раз пытались приходить корабли из других колоний и Губернатору приходилось улаживать вопросы с уточнением сроков карантина. К моему удивлению, Патрик даже не пытался как-то увильнуть. Видимо, понимал, что управлять пустым городом, в котором и так населения едва ли три сотни есть, после очередного вируса будет не с руки.       Я устало присела на скамейку у очага, прислонившись спиной к теплой кладке. Сознание спешно уплывало к Морфею. Я всё больше начинала понимать, что следующим этапом меня ждёт уже нервное истощение. Кто-то из монашек протянул чашку с тонизирующим отваром из лимонника и мелиссы. Цитрусово-травяной привкус приятно погладил рецепторы, но на этом действие закончилось. Стоило только вернуть кружку и прислониться обратно к очагу, как мир скрылся за моими опустившимися веками и из сна вывести не мог даже грохот кухонной утвари.       — Дитя…       Я причмокнула губами и попыталась перевернуться на другой бок. Сидя на табуретке, это оказалось проблематичным. Едва не свалившись на пол, я распахнула глаза и ухватилась за стену. Резкость возвращалась с трудом, и я нервно дыша стала шарить глазами по помещению. Из тумана выплыла рука Настоятельницы, которая минуту назад вывела меня из сна.       — А?.. Я уснула… простите. Сколько времени прошло? Всё в порядке?.. — Я суетливо вскочила, пытаясь собрать скачущие мысли в кучу.       Выходило еще хуже, чем попытка перевернуться.       — Сара, ступай домой и отдохни. Мы управимся. Ты уже вымотана до предела. Два часа в одном положении проспала, даже не шевелясь. — Настоятельница чуть ласково улыбнулась. — Иди… пару дней у тебя точно есть. Только забери у Шарлотты содержание за сверхурочную работу. Я распорядилась.       Я осоловело хлопнула глазами, улавливая слова, будто через толщу воды. Кажется, четыре часа сна ночью и два часа сейчас не очень-то помогли мне взбодриться. Шатаясь, добредя до финансистки монастыря, я получила свой расчет и поплелась домой. Состояние было убитое напрочь. Даже солнечная погода с невероятным трудом бодрила. Я подставила лицо тёплым лучам и выбралась из госпиталя, чувствуя, что нужно продержаться еще совсем капельку и упаду в постель. На сутки. А лучше на все два дня.       В домике было пусто. Я отлепила от себя платье, чувствуя, что пропотела, как гладиатор после двадцатиминутной прогулки под палящим солнцем в полной амуниции. Натаскав воды, я решила насладиться принятием теплой ванны перед сном. Подвесив котлы над очагом, я задумчиво оглядела домик, подмечая, что даже в одиночестве Клод всё же поддерживал чистоту. Губы непроизвольно тронула улыбка. Мне почему-то казалось, что он привык к прислуге. Мы эту тему не обсуждали почему-то, но в моей голове всё равно представлялся едва ли не аристократ, который купается в роскоши. При этом я припоминала короткое определение регистратора по прибытии в Сентфор: «нелюдимый». Так что, возможно, прислуга и была. Приходящая раз или два в неделю с целью уборки. А здесь… помещение достаточно маленькое для поддержания порядка.       Вода стала исходиться паром, и я торопливо вывернула содержимое котлов в вытащенную на середину комнаты деревянную ванну. Разбавив воду до комфортной температуры, я наконец погрузилась в негу и расслабление. Рубашка осталась на стуле поблизости, как и полотенце. Волосы, вспененные мылом так же неторопливо, промылись и были откинуты на плечо. Я блаженно улыбалась, мурлыча под нос какую-то из известных песен, чтобы не уснуть от удовольствия и осознания, что я дома. И можно никуда не бежать, не торопиться. Даже есть не хотелось.       — Откуда эти шрамы?       От неожиданности я скользнула глубже в ванну и от души хлебнула воды. Клод стоял за спиной, внимательным и болезненным взглядом обводя мои плечи, покрытые скукоженной после пожара в его доме сеткой шрамов. Я не знала, что сказать, потому, молча подтянула колени к груди и положила на них подбородок, отведя взгляд к очагу.       — Почему ты не сказала сразу?.. — Он опустился на пол коленями, рядом с ванной, испытующей разглядывая и обожженные до локтей руки.       Я пожала плечами, тихо проговорив:       — Ты любишь Аннет. Я не в праве была лезть в твою личную жизнь со словами: «люби теперь меня, я тебя спасла!».       По моим шрамам на спине, от плеча до плеча, проскользили тёплые пальцы. Я зажмурилась, чувствуя, что даже от этого почти невесомого прикосновения начинает кружиться голова.       — Дура… — с полуулыбкой выдохнул он.       Я обиженно плеснула водой из ванны ему в лицо:       — Дурой была бы, если бы не вытащила.       Клод чуть склонился, касаясь края шрамов губами:       — Ты пострадала из-за меня…       Я сглотнула, чуть откидывая голову, позволяя его дыханию обжечь кожу шеи, чувствуя, что уже балансирую на грани между адекватным поведением и желанием разреветься и умолять о гораздо большем, чем получаю сейчас.       — Какое это имеет значение, если ты жив?..       В шею улетают поцелуй и улыбка:       — Моя жизнь не стоит и гроша, не говоря о твоём теле. Мне… жаль… Сара… — прошептал он почти по слогам, скользя языком по моим ключицам.       Пальцы пробежались по моей шее, поворачивая лицо к нему. Я почему-то заплакала. Беззвучно, не совсем уже понимая, какого черта внутри меня творится. Эти скрещенные, будто клинки взгляды, которые разрезают на куски души, сердца. И в голове пусто-пусто, тихо-тихо. Он чуть наклонился, почти неощутимо касаясь моих губ. Нерешительно, несмело, невесомо. Словно опасаясь, что я его оттолкну.       Я подняла из воды руку, прочерчивая длинную влажную линию от его виска к подбородку пальцами и чуть приоткрыла губы, позволяя углубить поцелуй. По позвоночнику прокатилась волна тепла, увлекаемая его пальцами. Движения губ на грани помешательства. Мягкое прикосновение, совершенно не свойственное тому, что он делал со мной в прошлом. В будущем… какая разница… Узелки шрамов под ладонью такие мягкие, что хочется плакать еще больше…       — Если не хочешь, я остановлюсь… — прошептал в мои губы Клод.       — Хочу…       И улыбка совсем другая. Мягкая, доверчивая… Её хочется выпивать, впитывать, радоваться ей, как ребенку… Верить в неё. И я почему-то знаю, что у меня получилось всё, что было нужно для того, чтобы проклятия удалось избежать.       Плавное движение рук, увлекающее меня вверх из воды.       — Ты весь мокрый… — ойкнув от неожиданности, проговорила я, обхватывая его плечи руками.       — Ты меня обрызгала еще до того… — тихо рассмеялся Клод.       Сон улетучивался прямопропорционально с нарастающим возбуждением. Плавное перемещение к постели. Тело влажное, теплое, волосы почти сырые. Но это совершенно неважно. Я распустила пояс на его рубашке, проводя под ней ладонями по груди и животу мужчины, отмечая знакомо перекатывающиеся от ласки мышцы в желанном теле. Внутри уже, кажется, разлеталось всё от одной только мысли, что вот сейчас, спустя столько лет, он со мной. Будет моим. Опять. И пусть он не знает… что когда-то всё уже было… но совсем-совсем иначе.       Рубашка спархивает с него, улетая куда-то в сторону, следом брюки. И снова этот дурманящий запах знакомого тела от которого кружится голова и подрагивают колени. Клод скользит пальцами по моему животу. Упивается, наслаждается. Каждый дюйм кожи покрывается мурашками и соски вздыбливаются еще острее, призывно поднимаясь твердыми горошинами, которые он неторопливо обхватывает губами, прокатывая их во рту, чуть задевая зубами отвердевшую кожу. И от каждого вздоха, слетающего с моих губ он улыбается. Снова.       — Ты такая красивая…       Я выгибаюсь от пальцев, скользнувших между бёдер. Прелюдия почти не нужна. Я уже готова едва ли не ко всему. Затуманенный желанием взгляд скользит по лицу Клода и во всполохах очага, в полумраке единственной комнаты домика, оно кажется таким же гладким, как и прежде. Лишь пальцы выдают контрастность между осязанием и тем, что сообщают глаза. Его тянет гладить и ласкать бесконечно долго. И запуская руки в отросшие после пожара мягкие волосы, я притягиваю его для поцелуя. Скользя языком по упругим, обжигающим от пьянящей ласки губам, чувствуя, что он раскрывается, не боится. Словно знает, что я видела его слишком разным еще до этого дня.       Он с чувственным стоном прижимается ко мне всем телом, устраиваясь между разведённых коленей, плавно входя и позволяя привыкнуть к себе. Но это лишнее и я лишь выгибаюсь снова, от этого знакомого ощущения внутри, чувствуя губы на своей шее, в которою он выдыхает тихий стон. Робость пропадает слишком быстро. И мне остаётся только улыбнуться от знакомых потемневших от желания серых глаз, когда мои руки снова оказываются прижатыми над головой. Так знакомо, так болезненно приятно…       Каждое движение едва ли не крик от удовольствия. И мне даже почти плевать, что кто-то может услышать… И только губы снова накрывает поцелуй. Требовательно проскальзывающий внутрь язык совершает такие же резкие поступательные движения, не позволяя выдохнуть от смеси лёгкого страха и удовольствия. Он поднимается на вытянутых руках, рассматривая меня, словно ждёт увидеть то, что ему совсем не хочется. Я же, закусив губу веду пальцами от крепких мужских ягодиц до лопаток, чувствуя, как он мелко подрагивает от ласки, сбиваясь с нужного ритма.       Я тихо охнула, когда он резко замедлился, наблюдая за реакцией. Куда как медлительнее, но до конца, до предела. И на губах усмешка от вида моих закатывающихся в удовольствии глаз. Приподнимаюсь на лопатках, требовательно ища его губы. И не приходится просить дважды. Склоняется, кусая и сминая мои так жадно, будто на них последние капли воздуха. И по ним знакомо протекает капелька привкуса крови. Из чьей-то прокушенной губы.       Она как триггер. Кнопка, которая срывает последнюю шелуху недоверия. Он опадает сверху, вдавливая меня в постель, удерживая зрительный контакт, не позволяя смотреть в сторону. Скорость набирает такую мощную волну, что дыхание, мысли, какие-то посторонние желания скатываются в бездну с грохотом водопада. Я лишь могу скулить, вглядываясь в эту… счастливую серость безумствующих глаз. С той поволокой, что в будущем ему была не доступна. Ведь ему нужен был там контроль. А здесь… Здесь он просто Клод.       Перекатываюсь, оказываясь сверху, наблюдая за ним, за этими руками, скользящими по телу, за каждым движением, каждым его стоном, срывающимся с приоткрытых губ. Такой ракурс мне непривычен. И никогда бы не стал привычен, не окажись я сейчас здесь. Я вижу его, принимаю его, чувствую, каждой клеточкой себя, чувствую, как он пытается двигаться бёдрами мне навстречу, чувствовать отзывающееся на ласку тело. Пальцы впиваются в мои бёдра, задавая необходимый ритм, но позволяя выбирать глубину и скорость. Он стонет, вдавливая затылок в подушки, и я могу упиваться его наслаждением сколько угодно…       Он резко дёргает меня за руку, заставляя упасть на свою грудь. Руки обхватывают моё тело, прижимая так, что почти слышен хруст рёбер. Я знаю, что будет дальше и почти успеваю расслабиться, когда, упираясь пятками в постель, он со стоном вбивается до упора в меня в невероятно быстром ритме. Я чуть кусаю его за плечо, стараясь сдержать крик, потому что конвульсии оргазма уже невозможно удержать в безмолвии и тихих стонах.       Несколько предельно глубоких толчков и нас разрывает на мелкие частички удовольствия. Внутри отступает волна жара. Тело пульсирует и сокращается. С непривычки кажется, всё болит, будто я перезанималась в спортзале. Но я начинаю тихо смеяться… Мне… мне невероятно хорошо. Вот так просто лежать на нём, чувствуя его в себе до сих пор, чувствуя его колотящееся сердце под собой, которое, кажется, отбивается во всём его теле.       Устало откатившись в сторону, я приподняла голову, позволяя ему обхватить себя за плечи. Улыбка всё шире. Слова лишние. Всё просто так, как должно было быть, кажется, уже очень давно. Очень… очень так, как мне хотелось и, надеюсь, ему.       — Ты и есть моя сказка. — перебирая мои волосы пальцами проговорил Клод тихо. — Жаль, что я слепец.       Я потёрлась носом о его грудь:       — А я предупреждала, что стоит внимательнее оглядываться по сторонам.       Он тихо рассмеялся:       — Просто надо было сказать всё сразу и как есть.       — И что бы изменилось? Ты бы не так сильно страдал по…       Он зажал мой рот рукой:       — Я не желаю слышать этого имени. — Он тронул губами мой лоб: — Спи.       Я замотала головой, сбрасывая его ладонь со своих губ, подвигаясь на руках к изножью постели, где на полке стоял флакон, который дала настоятельница Симона. Пришлось выбраться из постели и развести капли водой. Привкус был приторно сладкий и дико горький при этом. Так, наверное, на вкус чувствуется одиночество. Но теперь…       — Что это? — Поинтересовался наблюдающий за мной Клод.       Я хмыкнула:       — То, что не даст тебе вляпаться в отцовство, а мне в материнство. — Я перекинула ногу через его бёдра, чтобы перелезть на свою половину постели и наконец понежиться и уснуть.       Он заинтересованно подтянул простыню до моих плеч:       — А ты бы этого не хотела?..       — Не сейчас. — Я отмахнулась, обвивая его руками и ногами. — Пока мне даже думать об этом страшно… Не в этих условиях. Не в этом доме… — «не в этой эпохе и не в этой жизни…» — устало продолжил внутренний голос.              По лопаткам скользнули губы. Игра мне нравилась, но виду подавать не стоило. Впрочем, мурашки, пробежавшие по телу, всё сделали за меня. Раздался тихий смех и новое движение. Плавная ласка пальцев от шеи до поясницы. Я тихо замычала в подушку, чувствуя, что уже улетаю куда-то, где меня не скоро найдут.       — А как же госпиталь?.. — Вдохнул мне в шею Клод, поглаживая ягодицы.       Я сонно потянулась, чуть приподнимая бёдра с намёком на продолжение:       — Выходной в честь победы над оспой. Завтра вернусь туда.       Он потёрся носом о мою щеку:       — Уверена, что хочешь повторить?       Я вздохнула:       — Еще больше я уверена только в том, что за переспрашивание буду тебя поколачивать…       Он тихо рассмеялся, разворачивая меня к себе лицом.       Такое положение дел, тронувшийся меж нами лёд, который уже успел разлететься, вполне меня устраивал. Наблюдать эти довольные серые глаза, пронизывающие, но всё еще немного недоверчиво ловящие мои эмоции было приятно. Хотелось верить, что впредь ничего не изменится. Но, уверенность была только в собственных силах. Дальше всё зависело только от Клода.       Спустя некоторое время я неторопливо занималась готовкой, пока погорелец с тем самым любопытством, что я прежде видела в своей семье, наблюдал за моими действиями. Да, тот самый взгляд, строящийся на знании, что его тут как минимум ждут. Вопить о любви было глупо. Он лишь два с лишним месяца как лишился твёрдой почвы под своими ногами, теперь же вынужденно восстанавливал всё по крупицам, убеждая себя в том, что стоит лишь сделать усилие, приложить терпение и труд, чтобы научиться верить и доверять. И было приятно знать, что я была первой, кто его доверие ощутил на себе.       Копаясь в грядках, я с довольным лицом высадила наконец семена овощей. Хотелось надеяться, что до конца лета полакомиться своими помидорами, морковкой и капустой мне всё же доведётся. Единственной проблемой были, как не странно — зайцы, приходящие из леса. Такое чувство, что под сенью деревьев перевелась вся их пища. Эту проблему Клод решил, установив силки. Еще и посмеивался про себя что затраты на мясо снизятся, если эта придомовая охота удастся. Мне осталось только пожать плечами и мрачно сообщить, что разделкой он будет заниматься сам.       — То есть, ты можешь зашить человека, но не в состоянии выпотрошить дичь? — с усмешкой поинтересовался погорелец.       Я вскинула брови:       — Когда я буду спокойно потрошить людей, лучше беги и прячься. Пока же — да. Я не готова убивать ради еды, предпочитая готовить уже обработанные и освежеванные тушки.       Снова тихий смех, пером пробегающий по моим нервам. Он стал улыбаться. Проявлять эмоции, проявлять какие-то жесты, уже не являющиеся двусмысленными, к которым я привыкла. Когда не знаешь — как именно стоило бы реагировать на то или иное слово.       — Завтра открывают порт на отплытие. Кажется, твой муж наконец оставит Сентфор в покое ближайшие дни… — Таская воду для поливки из колодца проговорил Клод.       — Он мне не муж… — рыкнула я, втыкая ручную тяпку в почву почти до середины черенка, — нет у меня мужа… и не будет нико… — я осеклась, возвращаясь к прополке.       Клод несколько удивлённо покосился на меня:       — Почему? Это претит твоим убеждениям?       Он правда недоумевал. Это немного насторожило, и я подняла глаза, стараясь не щуриться от солнца за его спиной. «Ангел воплоти, ей богу…» — хихикнул внутренний голос. В этом мире сложно мотивировать свой выбор, свои решения. Тут проще выживать в паре. В будущем же… эмансипация, возможности выжить в одиночестве куда выше, чем с непонятным партнером, который может оступиться и потянуть за собой на дно. В будущем я жила именно по такому принципу. Мне хватало встреч с друзьями, редких свиданий с новыми парнями для того, чтобы провести ночь без последствий и привязанностей для «поправки здоровья». Вполне логично, что в этом веке моё нежелание вступить в брак, рожать детей вызывало только удивление и непонимание.       — Это… сложно объяснить. Я, наверное, боюсь привязываться. А еще, до недавних пор, одной было проще. Я привыкла… держать всё в себе, ничем из содержимого головы не делиться, слишком хорошо зная о последствиях длинного языка. Сейчас это меняется, но… — Я со вздохом поднялась на ноги, вглядываясь в его лицо. — Тебе правда интересно?..       Клод кивнул:       — Правда. Если уж мы… у нас… — Я с удивлением отметила, что у него покраснела шея, за неимением возможности отразить румянец на щеках из-за шрамов. — Ай, к дьяволу… Я с тобой чувствую себя подростком, который не имеет понятия, как общаться с противоположным полом!       Он гневно плюхнул ведро на землю и ушел в дом, поминутно чертыхаясь.       Я удивленно смотрела вслед и улыбалась так широко, что могла бы съесть банан не вдоль, а поперёк за один укус. Вот это было самым лучшим признанием, которое он мог мне сказать. Внутри всё приятно сжалось от мысли о том, что я на него оказываю такое действие. Что ж, я по праву могла собой гордиться, если в его сердце мне удалось отвоевать себе не меньше места, чем прежде занимала Аннет. Это выглядело вполне заманчиво.       Закончив с поливкой грядок, я вернулась в дом. Клод нервно полировал очередную заготовку. Лицо сосредоточенное, губы поджаты. Зол на себя в первую очередь, потому, что долгое время любил одну, которая пошатнула его мир, помогая осыпаться пеплом на землю. И другого отношения не знал, не представлял, что может быть иначе. Для него было в новинку пытаться анализировать чужие мысли и поступки, чтобы сделать верный вывод, понять — куда и как двигаться дальше. Что стоит или не стоит делать. Ведь разницу между мной и белобрысой дрянью он уже понял. Теперь пытался перестроить своё восприятие под ту, кто его принимает любым. Без средств, без лица, без дома. Просто его… такого, каким он стал и с оглядкой в будущее, которое он сам едва только начал различать впереди.       Я неторопливо подошла сзади, обнимая его за плечи и укладывая подбородок на макушку:       — Из тех воспоминаний, которые заменили моё прошлое, я вижу, что моё оправданное одиночество не тяготило. Я неплохо жила, предпочитая уповать только на себя, свои навыки и собственные желания. Без оглядки на чьи-то порывы и стремления. — Почти бессознательно уткнувшись в пахнущие мылом и ромашкой мужские волосы, я вздохнула. — Я не вижу нужды торопить события. Здесь всё иначе. Часто родители решают за своих детей вопросы брака, не учитывая пожеланий, стремлений, интересов. Просто для получения потомства. Я не хочу быть племенной лошадью…       Он вздохнул, подтягивая мою руку к своим губам и запечатлевая поцелуй на пальцах:       — Прости мою вспыльчивость. Я просто действительно отвык от… того, что нужно оказывать какие-то нематериальные знаки внимания. Говорить, знакомиться. — Он чуть улыбнулся: — Узнавать. Но, может, всё-таки когда-то… далеко в будущем…       Я задумчиво кивнула:       — Когда придёт время и всё будет достаточно комфортно для появления отпрысков, — «если это здесь вообще возможно», — я об этом подумаю. Но ты ведь спрашивал не только об этом.       Он кивнул, чуть разворачиваясь, чтобы притянуть меня в объятия:       — Ты веришь, что браки заключаются только «по любви»?       Я хмыкнула:       — Иначе это не брак. Это насилие. Потраченное время на то, чтобы привыкнуть к тому, кого терпеть не можешь. Искать угол в общем доме, чтобы не видеть ненавистное лицо, не чувствовать ненавистный запах, слушать противный голос. И близость… превращается в пытку.       Он неожиданно улыбнулся:       — Если двигаться по списку, то мне нравится твоё лицо, — он закопался носом в мою шею, чуть задевая губами яремную вену и запуская цепную реакцию из мурашек, — с ума схожу от твоего запаха и голоса. А про близость… что ж, у нас еще много времени, чтобы понять — пытка это или удовольствие.       Я вскинула бровь:       — То есть, тебе не понравилась ночь?..       Он улыбнулся, ехидно заглядывая в мои глаза:       — Я думал, ты девственница…       Вспыхнув, я ухватила со стола кружку, чтобы наконец треснуть его по голове. Рука была перехвачена крайне вовремя и меня притянули в удушающе глубокий поцелуй. Требовательный, не позволяющий сползти с рук. И мне это было невероятно по душе.       — Если и нет, что это меняет? — оторвавшись от него хмуро поинтересовалась я.       Он улыбнулся, помотав головой:       — Ничего… абсолютно ничего…       «Если бы ты еще знал, что и был моим первым, вообще бы, наверное, с катушек слетел…» — недовольно пробубнил внутренний голос.