"Спасение" или "За тобой..."

      Я нервно причесывала волосы гребнем, сидя в келье на постели. Клод задумчиво полировал маску, устроившись на стуле и разложив инструменты на тумбе. Попытка его выпихнуть домой, успехом не увенчалась. Даже гневная отповедь настоятельницы не помогла. После мрачного обещания порезать себе ногу, если это единственный способ остаться поблизости и не быть отправленным домой, мы обе смиренно выдохнули и просто запретили ему покидать келью и выходить к больным в госпитальный зал.       Едва рана начала затягиваться, а я безболезненно смогла крутить головой, решено было вернуться к своим обязанностям по спасению людских жизней. Я всё еще не могла решиться поговорить настоятельницей Симоной на тему предстоящего отъезда, который теперь был неминуем. Грела мысль, что выносить мозг Клоду по поводу отъезда не придётся. Он всё решил сам, причем за нас обоих. Правда, мудро сделал вид, что мне оставил выбор, прекрасно зная мой характер и то, что я могу заартачиться из упрямства, а не потому, что мечтаю умереть именно в Сентфоре.       Тем занимательнее было слушать сплетни из города. Вот уж не думала, что буду рада попаданию Аннет в средневековый обезьянник. «Хоть не на костёр…» — ехидно бубнил внутренний голос. Я как никогда была с ним солидарна. Голова первые несколько суток бесперебойно разрывалась даже от попыток перевернуться и сменить положение. Про то, чтобы лечь на спину даже речи не шло. Затылок разрывался такой болью, что искры из глаз могли осветить монастырь ночью при полном отсутствии свечей в коридорах или залах. От этих болезненных ощущений мне страстно хотелось взять колун, которым Клод убивал зайца, и тоже выйти на охоту, как только беловолосую дрянь выпустят из тюрьмы.       И я была более чем уверена, что на меня за это даже проклятие не падёт. После встречи головы с камнем, моя попытка прибить гадину была абсолютно рациональной. И колодец за монастырём ну очень удобный. Скинул, листвой присыпал и забыл. Я со вздохом отбрасывала эти подлые мыслишки, пытаясь отвлечь себя желанием казнить и не миловать стерву. В конце концов, результат был наглядным в любом случае — Клод рядом, уходить не собирается и при упоминании истерички морщится, как мочёное яблоко.       — Тебе еще не говорили, когда можно будет пойти домой? — не отвлекаясь от изделия проговорил он.       Я со вздохом пощупала кончиками пальцев швы:       — Полагаю, еще пару дней и можно будет уйти. А что? — я игриво усмехнулась, — неужели мастер Клод соскучился по «плотским утехам»?       Устало подняв на меня глаза, он заявил:       — Не только, милая. Я еще и помыться был бы не прочь. Последняя попытка пробраться в монастырскую баню ночью закончилась тем, что я чуть не оглох от визга монашки, бредшей за водой по тёмному коридору. Да и в остальном. Там кровать шире. — Он усмехнулся. — И, да, утехи… Хочется чувствовать тебя… до конца. От кончиков волос до пальцев ног.       Я польщенно зарделась и собрала волосы в пучок на макушке.       — Думаю, вечером можно будет совместить приятное с полезным… Впрочем, ты прав, домой меня и саму уже тянет невыносимо. — Я обняла его за плечи, упираясь подбородком в макушку. — А, да, полагаю туда стоит зайти перед прогулкой.       Клод удивлённо вскинул брови:       — Что ты задумала?..       Извернувшись я поцеловала его в висок и выскочила из кельи:       — После вечерней трапезы узнаешь. А может и до неё.       Я пронеслась по госпитальному крылу в поисках Агнессы. Монашка сегодня, как оказалось, дежурила в кухне. Я требовательно ткнула пальцами в швы. Вымыв руки, девушка аккуратно ощупала рану и удовлетворенно сообщила, что их можно снять уже сегодня. Радостно потирая руки, я поняла, что домой можно будет вернуться этим же вечером. Сепсиса не возникло, всё обработали сноровисто и быстро. Швы были наложены аккуратно и заботливо. Снятие, конечно, будет не самым приятным. Но уж лучше так, чем чувствовать себя перештопанным носком.       Еще через два с лишним часа я сидела со смоченным в спиртном септике бинтом на затылке. Нитки торопливо извлекли и убрали. Болезненные ощущения снова пробивали до самых мозгов. А еще я с ужасом понимала, что на затылке у меня снова проплешина. Которая только недавно заросла после пожара в доме Клода до необходимой длины. Видать, судьба у меня такая — ходить полу-лысой. Впрочем, это всё такие мелочи…       Опасливо оглядевшись вокруг, я выскользнула из монастырской двери и побрела в сад, собираясь немного заняться травами. Повезло встретить Симону. Я с азартом пристроилась рядом, у соседней грядки, и занялась растениями. Настоятельница настороженно покосилась на моё сосредоточенное лицо:       — В чем дело, дитя? Тебе всё еще плохо?       Я подняла глаза:       — Что? А… Нет… Всё в порядке. Просто мы с Клодом… — я замялась.       — … Решили перебраться в другой город. — Закончила за меня настоятельница.       Я со вздохом кивнула:       — Да. Тут становится всё более небезопасно. Пока только для меня. А с учетом событий, которые развернулись с командой Ирландского судна, я опасаюсь, что, если ничего не предпринять и не уехать, что-то могут сделать и с Клодом, чтобы более меня в Новом Свете ничего не держало. — Я почти стыдливо отвела глаза. — Надеюсь, это не огорчит вас, матушка. Но решение уже принято. Нам действительно следует покинуть город.       Она задумчиво посмотрела в моё лицо. Этот пронзительный взгляд, который прежде меня беспощадно смущал, кажется, сканировал мысли. У меня было чувство, что я экземляр какого-то редкого растения в её ботаническом справочнике, который она дотошно изучает. Неуютно заёрзав, я снова ушла в работу над кустами растений, исправно благоухающими в монастырском саду.       — Не мне тебя держать тут, дитя. Если твоё решение именно таково — езжайте. Благословение и рекомендательное письмо я выдам без всякого труда. Это поможет тебе найти работу в любом госпитале или монастыре с лечебницей, если в этом возникнет нужда. — Спокойно ответила она, глядя в моё лицо. — Возможно, ты права. Безопасность человеческих жизней — важнейшее, что стоит учитывать в данной ситуации.       Я благодарно улыбнулась, продолжая выдёргивать сорняки. С этой проблемой разобрались. Я уже примерно представляла, что нужно будет за оставшееся время составить огромный список рекомендаций на все случаи жизни. Вплоть до того, какая симптоматика у предстоящих пандемий. Лишним это уж точно не будет. А еще было весьма существенным вопросом — смогут ли монашки собрать и абсорбировать эту информацию из нескольких записных книжек? Или проще посоветовать Симоне отдать мою писанину в типографию и заказать пару-тройку экземпляров «справочника».       После этой мысли действительно в голове всплыла картинка моей казни от рук настоящих медиков из моего года. У меня были весьма общие знания о симптоматике и борьбе с недугами. Однако же, с поддержкой Симоны и её знанием трав — лечение почти всегда оказывалось уместным. Но и «справочными» мои знания называть можно было назвать с огромнейшей натяжкой. Впрочем, если сделать скидку, что здесь у меня нет ничерта из лабораторного оборудования, антибиотиков, полноценной аптечки на все случаи жизни, а я всё равно умудряюсь наложить лубки, исправить кости, зашить раны и поставить на ноги… ну, видимо всё не так уж плохо.       Я скептически относилась прежде к травничеству. Однако же, как показала практика, растительные «медикаменты» в этом веке были единственной альтернативой. И не всегда сомнительной, если мастерски подбирать составы для наружного и внутреннего применения. Оставалось лишь понадеяться, что на следующем «месте работы» будет сад или его подобие. Тогда всё можно будет возобновить так же, как тут. К тому же… да, огород меня успокаивал.       — Матушка, я бы сегодня хотела вернуться домой. — С надеждой проговорила я, снова поднимая взгляд на настоятельницу.       — Если ты достаточно оправилась — отчего мне тебя тут удерживать? — не отрываясь от грядок поинтересовалась она: — Дело-то молодое…       Я вспыхнула, опустив голову, едва удержавшись от того, чтобы глупо хихикнуть. Что тут скажешь, видимо, до пострига Симона тоже отменно «нагрешила». Вопрос давно вертелся на языке. Я неуверенно скосила глаза на неё.       — Как вы решились на монашеский образ жизни? — тихо поинтересовалась я. — Если вопрос неуместен, я пойму отказ в ответе.       Настоятельница разогнулась, задумчиво вглядываясь в моё лицо. Врагом я не была. Дружбой наши отношения тоже было сложно назвать. Скорее ученица и наставница с переходящими функциями от одной к другой. Ей не было причин рассказывать мне свою историю. И я прекрасно понимала, что посыл может быть незамедлительным.       — Мне не оставили выбора. Точнее… я сама его себе не оставила. — Она с тяжким вздохом покрутила в пальцах маленькую тяпку. — Испания. Война. Смерти… сотни смертей. Я увлекалась травами, почти беспрепятственно покидая осаждённый замок. Дочь одного из дворян. Достаточно было вырядиться в тряпьё. Уж не знаю какими понятиями совести и чести руководствовались воюющие стороны, но к удивлению, моему — никто из солдат не пытался надругаться. Даже встретив меня в лесу, охотящуюся за семенами. Либо же боялись, что я «ведьма», — она усмехнулась, — опасались, что прокляну. Всё продолжалось довольно долго. Когда я в очередной раз выбралась за замковую стену и шла к болотам за травами, меня поймали солдаты из лагеря осаждавших. Наших противников. Точнее, противников тех, кто находился в замке. Я даже причин той войны не знала. Никто не знал.       Она умолкла. То ли переводя дух, то ли припоминая какие-то детали. Кажется, Симона Грант полностью ушла в воспоминания, и я опасалась выдернуть её из этого транса. Тем более история уже была… завораживающей. Пришлось терпеливо ждать.       — Я уже приготовилась к тому, что моя честь всё же станет разменной монетой жизни. Однако же, я ошиблась. Меня привели в военный шатёр к одному из командиров. Он был ранен слишком сильно. Пробили бедро алебардой. Меня просто поставили перед фактом: либо я смогу его излечить, либо мою голову отправят через городскую стену требушетом. — Она криво усмехнулась. — Я тогда даже не испугалась. К полноценной работе в лазаретах замка меня никто не подпускал. А тут такой опыт… И Бог бы с ним, что при неудачном исходе результат тот же — отрубленная голова. Но я приступила к лечению. Как ты, когда взялась лечить мастера Клода. С упоением, уверенностью, знала, что смогу поставить на ноги. Мне предоставили абсолютно всё, что требовалось. Нашли даже те травы, которые, казалось, не произрастали в этой местности. Через несколько дней мужчина открыл глаза и вышел из горячки. Рана затягивалась отвратительно, но перестала гноиться. Я радовалась. Мне выделили целый шатёр. Для лечения и жизни. Я была… как королева в осадном лагере. Это удивляло, настораживало. И я понимала, что домой… не вернусь. Я не была там нужна. А в лагере осаждающих на меня едва ли не молились…       Она приложилась к фляге с водой, задумчиво разглядывая проделанную нами работу и продолжила, переведя дыхание:       — Командир осаждающих поправился. Нужда во мне отпала. Он пришелся мне по сердцу. Уж не знаю сколь это было взаимно… Но, когда он явился в мою обитель… Мне было пятнадцать. И он - сильный высокий мужчина, не аристократическая ломкость, которая была на балах в замке, обряженная в бархаты и шелка… Нет. Он был как скульптура в саду - могучая, как бог с греческого Олимпа. Только живая. Мне было не жаль своей чести, отданной ему. Пути назад не было, я не вернулась бы в замок. И после… после, когда мы уже могли предаться неге, он сказал, что завтра финальный штурм, он пощадит мою семью, выслав их из замка. А я… я поеду с ним. Навсегда. Потому, что такой женщины он более нигде не встретит. — Она поднялась на ноги, собирая инструменты. — Он погиб при штурме. На следующий день, после того, как собрал мою невинность, мою жизнь. Не прикладывая к тому усилий, просто стал моим и сделал меня своей. Осада была завершена с успехом. По его просьбе, озвученной перед отрядом, мою семью действительно пощадили. А я… я поняла, что не хочу возвращаться. И приняла постриг в ордене Кармелиток. Других мужчин я знать не желала. Тратить жизнь на того, кто был немил, тоже не хотелось. Постриг был единственным оправданием… моего отказа от семьи.       Симона Грант неожиданно выпрямилась во весь рост. Став едва ли не одной высоты со мной. Зелёные глаза полыхали, пожалуй, ярче чем травы или морская гладь у прибрежной линии. Я видела перед собой не пожилую настоятельницу, а смуглую зеленоглазую испанку, жгучую, сильную, полюбившую всего раз и не простившую себе потери того, кого любила. К горлу подступил комок. Теперь мне стало понятным от чего она отнеслась ко мне непредвзято, когда я как снег на голову ввалилась в госпиталь с Клодом. Увидела себя. Отчаянно пытающуюся спасти и вытащить того, к кому потянуло сразу. Ей это было понятно.       Я проглотила подступающие слёзы, которые были сейчас неуместны, но вот-вот могли потечь непрошенным водопадом. Всё слишком резко встало на свои места. Как и её принятие всех последствий моих решений. Попытки держать меня от Клода подальше, чтобы я не ощутила боль, пережитую ею когда-то. В её случае обращение — «матушка», резко перестало сочетаться с церковным саном. Симоне не довелось вкусить прелестей материнства, однако же, встретив похожую на себя, она охотно позволила мне остаться в своей жизни. И теперь мне даже стало стыдно за то, что я собиралась уехать.       — Судя по твоему задумчивому лицу, дитя, ты сделала выводы из моего рассказа. Предположу, что верные. Да, я нашла в тебе себя. И тем прекраснее, что твоя история не привела тебя к постригу и монастырю в конечном итоге. Миром правит любовь. Не честь, не богатство, не знатные фамилии, и даже не вера. Любовь, Сара. Она излечивает куда больше болезней, чем кажется, способна остановить войну или сгладить её последствия, любовь бывает очень разной, к материальному, нематериальному, к человеку… Она живёт до тех пор, пока ты её поддерживаешь как пламя в очаге. Перестань его кормить — погаснет. — Симона задумчиво тронула монастырскую дверь рукой: — И самое важное — чтобы никто тот очаг не потушил ведром воды…       Я встрепенулась, вслушиваясь в последние слова. Стало неуютно. Ладно, с вёдрами потом разберёмся… Если придётся.       Я шмыгнула в кладовку, взяв холщовую сумку, несколько полотенец и пошла за Клодом. Сегодня предстояло вытащить его на прогулку вне монастыря. Особенно с учетом того, что сегодня мне уже позволено вернуться домой. Это прямо-таки грело душу.       — У меня три новости. И все хорошие. С какой начать? — Вваливаясь в келью поинтересовалась я у Клода, задумчиво отложившего инструменты.       — С какой сочтешь разумным.       — Ну, тогда, мне сняли швы — это первая. Меня отпустили домой — это вторая. И я поговорила с настоятельницей по поводу отъезда — это третья. Мы можем убраться из этого города к чертовой матери в любой удобный момент. Хоть завтра. Ты рад? — Я плюхнулась на постель, которую мы целомудренно делили последние полторы недели.       Клод с улыбкой откинулся на спинку стула, заложив руки за голову:       — Вполне. А что с твоей задумкой на вечер?       Я похлопала рукой по холщовой сумке, переброшенной через плечо и шею:       — Ну, сейчас ты относишь домой инструменты, я переодеваюсь в чистое и мы идём в песчаную бухту, прихватив что-то из пищи. Я хочу на пляж. А там, как оказалось, очень здорово, раз ты даже спать смог. — Я ехидно улыбнулась, разглядывая виноватые глаза погорельца. — Не печалься. Уже простила. Я не могу злиться на тебя долго. Разве что, ты опять попытаешься вздёрнуться на каком-то суку. Тогда точно не прощу. Даже посмертно.       Клод сморщился, вспоминая эпизод из прошлого.       — Я всё больше чувствую себя идиотом, припоминая события, следовавшие за пожаром. — Он потёр лицо ладонями, словно пытаясь прогнать воспоминания. — Это было каким-то помешательством. Сумасшествием, которое тебе удалось пресечь. Жаль, что я был слишком глуп, чтобы понять всё, и принять свою тягу к тебе сразу.       Я снова покраснела, чувствуя, что уровень взаимопонимания снова достигнут. Что ж, теперь подкрепить слова действием. А для этого стоит всё же покинуть монастырь. Я поднялась с кровати и помогла Клоду собрать инструменты. Из монастыря мы вышли рука об руку. И плевать кто что подумает. Пусть хоть анафеме предают. Я была счастлива тем, что он со мной. До конца. До упора. И только мой.              Вечерний пляж был пустынен и прекрасен. Клод показал мне безопасный путь без необходимости лезть через скалы. Я наблюдала водную гладь, чувствуя, что начинаю руками ощущать разлитую в воздухе гармонию. Это было незабываемо и необыкновенно. Опускающееся солнце, тёплая вода, пока еще горячий песок.       Я расстелила полотенца и потянулась, стоя на песке:       — Сейчас бы пару коктейлей… — с улыбкой проговорила я.       — Пару чего? — Клод вскинул брови.       Я прикусила язык. «Ты бы еще про шезлонги, зонтики и душевые кабинки вспомнила, идиотка…» — хихикнул внутренний голос.       — Коктейль. Это смесь воды, фруктового сока, иногда алкоголя повышенной крепости. Смешивается и пьётся. — Я задумчиво покосилась на него. — В Европе иногда на банкетах делают и подают.       «Господи, что ты несёшь…» — ржал внутренний скептик, — «еще расскажи ему, что там большие железные птицы людей через океан катают…».       Я хихикнула и потянула завязки корсета. Клод с интересом наблюдал за моими манипуляциями. Скинув платье, я принялась расшнуровывать нижние юбки. В этом веке словосочетание «быстрый секс» обретало бы другой смысл. Пока всю эту сбрую с себя стянешь, достаточно легко можно спятить от неудовлетворенности — партнер уснёт к чертовой матери. А ведь молнии и мода на непышные юбки начнется еще очень нескоро. "Впрочем, какое мне дело до моды. Уже сейчас можно спокойно носить просто платье на рубашку. И всё довольны...".       Клод продолжал задумчиво созерцать плановый стриптиз, не торопясь снимать и свою одежду. Я удивлённо вскинула брови и упёрла руки в бока:       — А ты?..       — Я тут подожду. — С лукавой улыбкой ответил он.       Я хихикнула и пожала плечами, стягивая рубашку и бросая её ему на голову:       — Портишь момент своей нерешительностью. — Я развернулась и побрела к воде.       Шелест одежды сообщил, что Клод всё-таки решился. Растянув губы в широкой улыбке, я забрела примерно по пояс и оттолкнулась от дна, погружаясь с головой в тёплую чистую воду. «Да уж, а еще пара сотен лет и всё это великолепие изгадят рассадники индустриализации…» — мрачно подумала я. Знание будущего иногда приводило меня в исступление. Люди за века учатся гробить всё, что им даровано свыше чистым и нетронутым.       Я вынырнула и обернулась к Клоду, который лез в воду… в штанах.       — Эй! Так не честно! — Крикнула я.       — Мне не комфортно плавать голышом… — буркнул погорелец.       — Ханжа! — Я с хохотом нырнула обратно, подняв тучу брызг.       Вода была божественной. Я ощущала себя ребенком, который впервые выбрался к морю. Прохладная вода приятно холодила выстриженный затылок и чуть пощипывала рану. Но даже это не портило впечатления. Незамутненное счастье.       Ощущение тесно прижатого сзади тела, обнаженного полностью, дополнило восторг еще больше.       — Так гораздо лучше. — Я улыбнулась, оборачиваясь в руках Клода. — Меня глупо стесняться…       — Ты делаешь меня каким-то… развратным. — Улыбнулся погорелец, притягивая меня выше и вынуждая обвить себя ногами за пояс.       Я расхохоталась, вспоминая ночь в больнице. Разврат был тот еще. За века он «подпортился» к тому моменту куда основательнее. Сейчас, спустя годы я вспоминала эту ночь, как нечто… необычное по своим ощущениям. Не потому, что первый раз. Не потому, что с ним… с совершенно другим Клодом. Просто потому, что такую степень надлома моего состояния, готовность подчинить и заставить ощутить желание такой силы к себе… любому себе, мог только он. Заставить любить себя, хотеть себя. И пусть всего раз, но надёжно укрепив в моей голове мысль — это было лучшим. Властность, жесткость, и при этом… нежность, отношение ко мне, как к святыне. Те губы, путешествующие по моему телу я помнила еще невероятно долго.       Серость с любовью взирала на меня сейчас. Без похоти. Просто его чистое желание. Не сорвать мимолётное удовольствие. А точное осознание, что он хочет быть со мной. Получать и отдавать. Не меньше, но больше. Просто потому, что мы вместе. Жаль, что для того, чтобы понять и почувствовать этот взгляд именно таким, мне пришлось умереть.       Я обвела пальцами его губы.       — Играешь? — Задумчиво поинтересовался он.       — Запоминаю… — Я чуть наклонилась, скользнув по его губам языком, ощущая, что поцелуй выходит солёным от морской воды.       Его пальцы пробежались от поясницы вверх, прижимая меня еще крепче, полностью сводя на ноль расстояние между телами. Контраст прохладной воды и теплого тела окончательно сводил с ума. Я с тихим стоном запустила пальцы в его волосы, притягивая голову ближе, чувствуя ответную нежность, ласку мягких губ. Он шагнул чуть глубже, входя в воду по самую шею.       — Прелюдия в море не самая удачная мысль… — я мягко улыбнулась, отстраняясь и поглаживая пальцами его плечи. — Будет некомфортно…       Он с тихим стоном снова впился в мои губы, требовательно раздвигая их и углубляя поцелуй с красноречивым намеком на молчание. Я покорно обернулась вокруг его тела всем своим на сколько меня хватало с учетом разницы в росте и не только.       Медленное и плавное движение к берегу. Я всё еще цепляюсь за него руками и ногами. Солнце уже село и остаются только силуэты на песке, подсвеченные луной и звёздами. Удерживая меня под бёдра, Клод дошел до сброшенных вещей и устроился на полотенце. Положение было… снова удобным для меня. Оторвавшись от его губ, я задумчиво посмотрела в серость, отблёскивающую в свете звёзд. «Развратный становишься, значит… ну-ну», — я с усмешкой скользнула губами по его шее, осторожно собирая с неё капельки солёной воды.       Язык скользнул по мужской груди, обводя сосок. Клод тихо зашипел сквозь зубы. Нежное скольжение губ по едва ли знакомым по больничной палате шрамам… куда меньшим. Куда более мягким. Он мелко вздрагивает от ласки, с любопытством следя за тем, как я сползаю сначала с его бёдер, а потом и с ног, размещаясь коленями на песке. Лёгкое касание губ к мощным тазовым костям. Пальцы обхватывают твердеющий на глазах орган и Клод нервно дёргается, словно сейчас отползёт.       — Что ты… — Он проследил стремительно мутнеющим взглядом за движением моего языка прочерчивающим от паха до головки всю длину. — О господи…       Я удовлетворенно улыбнулась повалившемуся на полотенце мужчине, чувствуя, что сейчас он полностью в моей власти. От и до. Было приятно наблюдать как от каждого движения губ его дыхание сбивается, подрагивают мышцы пресса. Он пульсировал во рту, наливаясь, твердея до безумия, до готовности взорваться. Но сдерживался, растягивая пытку, растягивая своё удовольствие. Неизведанное, как оказалось, прежде.       Откинув волосы на спину, я полностью отдалась процессу следя за тем, как он закатывает глаза. Язык обвёл во рту головку, чуть щекоча кожу вокруг и Клод протяжно застонал на весь пляж, переставая сдерживать эмоции. Музыка для моих ушей. Эти сгибающиеся колени, от каждого ощущения, опускающегося от вершины до основания кольца обхватывающих его губ. Эти сжимающие в пригоршни песок крупные руки, выгибающееся в пояснице тело. Чуть задев зубами нежную кожу, я поняла, что еще немного и его сердце остановится к чертовой матери.       — Нравится?.. — я потёрлась щекой о его живот, размыкая губы завершающим поцелуем на пунцовой головке и ощущая очередную волну дрожи, прокатившуюся по его телу.       Он что-то невнятно простонал и неуверенно опустил ладонь на мою голову, перебирая пальцами волосы. Кажется, Клод постиг космос до того, как случилась высадка на луну. Я подтянулась выше, перекидывая ногу через его бёдра и усаживаясь верхом. Он мутно обвёл взглядом мою фигуру на фоне ночного неба:       — Если ты сейчас… продолжишь… в любом виде… — он сглотнул, — всё закончится, толком не начавшись…       Я вскинула брови:       — Ах не начавшись… — Я попыталась слезть с него, но была торопливо перехвачена за руки и прижата к груди с грохочущим под моим телом сердцем. — Твоя персональная пытка, любовь моя… Терпи и сделай меня счастливой.       Скользнув языком по его губам, я приподняла бёдра, пропуская его в себя. Снова судорожный вздох Клода в темноте и мой ответный от ощущения его в теле целиком. Я оттолкнулась от его груди, скользя пальцами, короткими ногтями от плеч к низу живота. Движения плавные, глубокие, в нужном мне ритме и эта призывная серость, созерцающая меня из-под полуопущенных ресниц. Крупные ладони очерчивают изгибы моего тела. От колен до плеч, скользят по ключицам кончиками пальцев, обхватывают грудь, играя с сосками, чуть сжимая их и пощипывая. Заставляя стонать и двигаться несколько быстрее. Ускоряться от каждого приятного движения, от каждого его вздоха.       Я чуть прогнулась в пояснице, упираясь ладонями в его грудь, чувствуя изменившийся угол, заполняющую пульсирующую теплоту в себе. Ощутимую каждой частичкой, доходящую, кажется, разрядами удовольствия до вершины мира.       Клод со стоном перекатился, укладывая меня на другое полотенце спиной:       — Я не хочу лишать тебя удовольствия, прекрасная миледи…       Перехватив инициативу, он замедлился. Плавные толчки в тело. От основания до самого конца. Всё равно, что бесконечная пытка для моего темперамента. Хочется больше, грубее, сильнее. Но, черт… Эти глаза, взирающие с любовью сверху, эти губы, путешествующие по шее, подбородку, линии ключиц, собирающие солёные капельки воды каждым поцелуем. И снова медленное движение вглубь моего тела. Мягкое надавливание на тазовую кость, которое, кажется заставляет меня прижать ягодицы к песку, изогнувшись в пояснице. Кажется, он просто выбрал для себя нужный угол.       Плавность испаряется слишком резко, заставляя меня вскрикнуть и подняться на лопатках, чувствуя, заполняющие резкие толчки. Звёзды пляшут на небе от каждого движения и эти ответные стоны, что издаёт обладатель самых прекрасных серых глаз, которые я встречала. Он опускается коленями на песок, садясь на пятки, подтягивая меня за талию на свои бёдра, и я улетаю… Почти болезненное ощущение порывистой глубины, проникающих до безумия толчков. Сильно, почти с животной страстью. Кажется, мои мысли стали материальными.       Разрываясь криками, кажется, на весь Сентфор, я вижу дрожащее, размытое от страсти ночное небо. Слуха касаются его громкие стоны, сжимающие талию ладони тянут сильнее, заставляя меня упираться пятками в песок, позволять обладать собой до той незримой черты, когда назад пути нет, да и не нужен он.       Я выгибаюсь в последний раз, чувствуя, что мой предел достигнут и содрогаюсь от сокрушительного оргазма, чувствуя, как секундой позже, с утробным рыком заканчивает эту сладкую игру и Клод. Вспотевшее тело опадает на меня сверху. Он счастливо улыбается, укрывая меня своим теплом. Прохладный морской бриз холодит тело, и, кажется, теперь космос покорила и я. Без всяких ракет и скафандров.       — Кажется мы перебудили весь город… — со счастливым стоном выдохнул мне в губы погорелец.       Я устало скользнула пальцами по его щеке, уже предвкушая мучительную дорогу домой:       — Пусть завидуют…       Он рассмеялся, приникая к моим губам…