"Спасение" или "За тобой..."

      Я тихо потянулась в постели, чувствуя на спине размеренное дыхание. Утро слепило через тщедушные занавески солнечным светом. Развернувшись в объятиях Клода, я посмотрела в это безмятежное спящее лицо. Пальцы потянулись к нему непроизвольно. Мягкое скольжение по щекам, отводящее волосы с этой безмятежности, нежное прикосновение губ. Он пробуждается всегда медленнее. Нехотя, сгребая в объятия и еще может пол часа валяться, пока я уже с нервным пыхтением не начну шевелиться в попытках покинуть кровать и не начну собираться в госпиталь.       — Просыпайся, спящий красавец. — Я мягко улыбнулась в поцелуй. — Уже утро. Пора творить добро и причинять справедливость.       Он тихо рассмеялся, стряхивая дрёму и почти со скрипом открывая глаза. Счастливая серость впилась в моё лицо, задерживаясь на губах. Намёк совсем не прозрачный. Я наклонилась, целуя его снова, лаская любимые губы языком и немного прикусывая.       — Иногда у меня стойкое желание засунуть тебя в постель на сутки и не выпускать. Только спать и…       Я хихикнула, красноречиво двигая бровями:       — Когда-нибудь мы реализуем твою фантазию, обещаю. Но сегодня мне надо в госпиталь. — Я перелезла через него и потянулась за рубашкой, чувствуя скользящий по телу взгляд. — И не надо прижигать мою задницу желанием… Она не загорится.       Он рассмеялся, садясь в постели и свешивая ноги к полу. Зрелище едва прикрытого простынями мужского тела, сонного, теплого, мягкого — сводит меня с ума. Всё чаще его «эротическая фантазия» о том, чтобы забраться в постель и перемежать сон с сексом кажется мне весьма заманчивой. Особенно после пляжа. Это удивлённое лицо и куча вопросов о оральных ласках еще долго приводили меня то в истерический хохот, то в стойкое смущение. Причем, порой одновременно.       Для Клода, кажется, открылся новый мир. Мне оставалось только удивляться — как его должно было за сотни лет после проклятия помотать, чтобы из этой почти тридцатилетней нежности появился страстный любовник, склонный к подчинению и так тонко знающий женское тело. Впрочем, проводить его через новые рубежи наслаждения мне было невероятно любопытно. Эта гамма чувств, ответное любопытство при попытке выяснить что нравится мне, какое есть разнообразие поз и еще уйма всего. И безграничный восторг… Словом, оно того стоило.       Я вяло ковыряла овсянку в своей плошке, разглядывая обнаженного по пояс Клода, уплетающего очередного тушенного зайца, загремевшего в силки позавчера вечером. «Хищник…» — хихикнул внутренний голос.       — Какие планы на день? — Я задумчиво покосилась на него.       — М-м… — Он промокнул губы салфеткой. — Хочу пройтись за вдохновением. Побережье, водопад, озеро… В окрестностях Сентфора уйма красивых мест. Можем, как-нибудь погулять вместе, если ты найдёшь до отъезда время на это развлечение. Покажу тебе все самые красивые места. Поверь, виды — сказочные.       Я вздохнула. Последняя неделя в госпитале выдалась спокойной для пациентов. Но для меня превратилась в кропотливые попытки перенести на бумагу все знания из моей головы при содействии настоятельницы. Сидя в библиотеке монастыря мы делали наброски в записных книжках перемежая доступную этому веку диагностику, терапию и многое другое. Так что из монастыря я приползала далеко после заката, едва соображая, что вокруг происходит.       Клод заботливо встречал меня, уже подготовив ванну, и разогрев ужин. Как его благодарить я не знала, но просто сходила с ума от того, как он торопливо запихивал меня в постель с чаем, заставляя расслабиться. Хотелось бесконечно прижиматься к теплому боку и ловить эти мгновения покоя до самого пробуждения.       — Было бы любопытно. Вернешься до меня или зайдёшь за мной в госпиталь по пути обратно? — Я задумчиво отпила жасминовый отвар.       — Зайду. — Он улыбнулся. — Беги, займусь посудой и тоже выберусь из дома.       Я благодарно тронула его висок губами и вышла на улицу, чувствуя, что моя миссия выполнена. На эту жизнь уж точно. Улыбка непроизвольно растягивала губы. И мир… мир казался мне невероятно красочным, ярким. Всё ближе отъезд. Нет, мы не сидели на «чемоданах». Один сундук с одеждой да две сумки. Больше мы с собой не брали ничего. Не требовалось. Да и в новом городе, скорее всего, обживаться особенно не будем. Просто какие-то средства первой необходимости, которые можно без сожаления оставить.       А вот когда будет дом… Я мечтательно прикрыла глаза, рисуя в воображении небольшой двухэтажный каменный домик на отшибе. Уютный, чистый, такой, какой нам нужен. Недавно мы сверили бюджет. Примерно половина уже была собрана. Оставалось еще столько же. Только лишь добраться, заработать в Портсмуте и можно двигаться дальше. К своей мечте. Которая всё меньше кажется призрачной.       В госпитале было тихо. Снова беглый осмотр пациентов. Урок штопки конечностей на примере незадачливого рыболова, пропоровшего руку снастями. Как — я не понимала. Но как-то умудрился. Монахини внимательно разглядывали мои действия. В сотый, наверное, раз. На некоторых приходилось рычать — слабонервные «божьи невесты» отводили глаза и часто дышали, пытаясь побороть дурноту. В случае с переломами и швами это было неуместным — грохнуться в обморок. А вдруг еще и на пациента…       Через некоторое время я ушла с головой в писанину. Знания неохотно выливались на бумагу. Чувствую, попади я обратно в свой век, найду целые трактаты собственного рукописного сочинения на тему средневековой медицины. К слову, это было бы занимательным. Меня всё чаще интересовала мысль — можно ли освоить экстракцию. В этой эпохе иметь под рукой чистые вытяжки из трав будет преимуществом. Однако, всё это планы, далеко идущие вперёд. Сейчас только натужный скрип перьев и острый страх не наставить клякс в записных книжках. Это только у Симоны выходило писать быстро и аккуратно. Я же терялась в этом писчем инструменте, внутренне вознося хвалу тем, кто изобрёл шариковые ручки взамен сатанинских гусиных перьев для письма.       Примерно к обеду я ощутила, что уже едва ли что-то понимаю из того, что пишу. Работа подходила к завершению. Передав настоятельнице свои каракули на дополнение списком лечебных трав под описанные недуги, я откланялась проветрить голову и дать отдохнуть глазам.       После корпения над бумагой и библиотечного затхлого воздуха монастырский сад показался мне истинным раем. Устроившись на скамейке и прикрыв глаза, я втянула носом запахи цветов и растений. «Действительно рай…» — блаженно протянул внутренний голос.       — Здравствуй, Сара.       Я распахнула глаза. Вильям плюхнулся на скамейку рядом.       — Привет. — Я нервно улыбнулась.       После истории с Аннет я почему-то стеснялась с ним встречаться даже взглядами, не говоря уж о том, чтобы поговорить. Почему-то было острое чувство, что её наказали в администрации колонии из-за меня, на его взгляд не справедливо. Однако же, она уже неделю как была отпущена и, как я знала, из леса носа не показывала. То ли опасаясь, что я буду мстить, то ли гнева Клода.       — Как твоя голова? Мне жаль, что Аннет тебя… — Вильям запнулся, продолжая вглядываться в моё лицо.       Я вяло улыбнулась:       — Что было, то было. Главное, что все живы. Как дела в лесу? Кого поймал?..       Он криво усмехнулся, потягиваясь на лавке, словно только проснулся и еще не до конца стряхнул сон. Карие глаза слегка игриво прочертили моё лицо.       — Ну, судя по тому, что ты вполне беззаботно общаешься, то предлагаю рассказать о своей охоте во время прогулки. Рискну предположить, что ты снова забегалась с пациентами и свежий воздух сейчас тебе уж точно не повредит. — Он поднялся на ноги, кивая в сторону парка.       Я задумчиво покосилась на монастырь. До обеденной трапезы было без малого полтора часа. За это время можно бы и прогуляться.       — Идём. — Я улыбнулась и побрела вперёд.       Почему-то с Вильямом мне было гулять спокойно. В отличие от Гаррета с ним не ощущалось угрозы и опасности. У меня было чувство, что сейчас пейзаж изменится на Сентфор будущего и где-то впереди начнет шуметь водопад. Но всё оставалось прежним, и высокий парень с озорными искрами в глазах оживлённо рассказывал о том, как недавно ходил на кабана. А еще на фазана и зайцев. Причем на кабана с луком и стрелами.       Я поражалась — как можно с таким скудным набором оружия не опасаться охотиться на опасных животных. Лук, стрелы, ножи, капканы, силки. И всё. А попадётся волк или другой не менее опасный хищник. Мне почему-то казалось, что в этом веке на территории лесов и медведя можно было встретить при должном везении. Или невезении… в зависимости от того — кто кого прибьёт в итоге.       — …И тут эта туша, кажется, ослабшая после капкана, начинает на меня нестись!.. — Живописал Вильям, всё больше распаляясь под моим восхищенным взглядом. — Нет, ты представляешь?! Там кровищи вокруг было — аж земля хлюпала под ногами. А он на последнем издыхании подорвался с земли и за мной. Пришлось влезть на дерево и ждать пока сам от потери крови издохнет!       Я расхохоталась:       — Живодёр… Кстати, а куда мы идём? Я здесь еще не бывала…       Он усмехнулся:       — Ты вообще нигде дальше госпиталя нигде не бывала. Так что, считай эта прогулка покажет тебе одно из самых красивых мест Сентфора. Озеро.       «Может и Клода там встретим… С Вильямом, конечно, опасно, но мы не касаемся друг друга, надеюсь, сцен ревности не будет…», — нервно улыбаясь подумала я. Дорога к озеру в будущем была почти лишена растительности. Здесь же, пока природа была нетронута, я вполне закономерно не узнала маршрут.       Внутри всё почему-то затрепетало от предвкушения. Увидеть место, где я коротала время в юности. Еще до встречи с тем, другим Клодом. Здесь были бесконечные игры в карты, уно, монополию и прочие настолки. И домика лесника ещё нет и в помине. Просто чистое озеро, которое уже выплыло из-за жасминовых кустов. Я не удержалась и отломила себе веточку, погружаясь носом в нежный запах цветов.       — Я погляжу, ты их любишь… — с улыбкой проговорил мой спутник.       Я задумчиво кивнула:       — Люблю. Запах не самый навязчивый, мягкий, да и свойства у него полезные… — я запнулась, — ой, тебе, наверное, не интересно…       Он усмехнулся:       — Ты терпела мои рассказы о охоте. Поверь, я переживу разговор о свойствах растений. Да и мало ли, вдруг пригодится… Сара?..       Я застыла, вглядываясь в береговую линию озера. Чуть левее от того места, где мы шли показалась тенистая часть песчаной узкой полоски прибоя. На сером песке лежал полуголый Клод, на котором разливаясь стонами восседала Аннет. Зрелище было… убийственным. Встрёпанные волосы, искусанные губы белобрысой твари, замутнённый желанием взгляд, скользящие по телу руки, распущенный ворот рубашки открывает на обозрение белую вздымающуюся грудь. Она тянет руку Клода к своему лицу, трётся о неё щекой, обсасывая пальцы, продолжая яростно опускаться бёдрами на его тело.       Я прикрыла глаза, внутренне молясь о том, чтобы эта картинка навсегда покинула мою голову. Сердце грохотало о рёбра с таким гулом, что кажется, волны ударов доходили через ноги до самой земли. Я едва не рухнула на колени. Глаза судорожно распахнулись, снова выцепляя картинку происходящего на пляже. До ушей донеслись сладкие стоны. В том числе и Клода. И приторная усмешка на искаженном удовольствием лице Аннет…       Разумеется, она заметила меня. Разумеется, стала двигаться еще более резко, запуская ногти в кожу стонущего Клода, который даже головы не повернул. Даже не отвлёкся от неё. Просто отвратительный в своей подлости акт… акт моего убийства.       — Неловко… — Проговорил Вильям. — Похоже нам лучше уйти…       Он тронул меня за предплечье.       Я вынырнула из оцепенения глядя на его пальцы почти безучастно. Проследила взглядом по всей длине руки, к шее, голове и посмотрела в его глаза. Сочувствие. А под ним… облегчение?..       Отступив на шаг, я высвободила свою руку и замотала головой:       — Не ходи за мной. Я… мне плохо… дьявол... за что?!..       Развернувшись я пошла назад. Быстро, торопливо, пытаясь вытрясти из головы недавно увиденную собственными глазами картинку. Белокурый "ангел" и мой… не мой Клод. Её Клод. Моего не существовало никогда… Раз так легко и просто… Слёзы душили, путая мысли и мешая видеть дорогу хоть как-то. Было невыносимо жарко, но меня била мелкая дрожь. Картинка… снова она… и снова.       Я прислонилась спиной к дереву, чувствуя, что ноги уже не держат. Разрывающая изнутри боль выходила со слезами, с этой поганой дрожью. Но этого было невероятно мало. И безумно не хватало воздуха. Протолкнув на вдохе глоток зноя, я заорала. И плевать было, что кто-то мог услышать. Плевать, что кого-то испугала. Такой боли мне не причинил бы никто, кроме одного… Человека.       Я орала долго и протяжно. Распугивая птиц, людей, если таковые обретались поблизости, выплёскивая всё, что разрывало изнутри ржавыми крючьями предательства. Выливая всё скопившееся дерьмо, все нервы, всю жалость к себе. Не стоило пускать его в своё сердце, не стоило открываться. Не стоило давать ему душу в пользование. Он не хочет… не умеет любить. И эти лживые губы, что целуют теперь не меня пусть… пусть я их забуду.       Крик переходил в вой, рыдания и обратно. Словно пытался вывернуть всё, что было пережито, прожито рядом с ним. Все минуты, часы. От пожара и дальше… дальше. Каждую ночь выдрать из себя и забыть. Смыть чертовыми обжигающими слезами и забыть, как смывается рисунок мелками с асфальта. Как всё моё прошлое, что я ради него перечеркнула. Чтобы спасти его, его душу, залечить это тело, которое теперь принадлежало не мне. Никогда, черт побери, мне оно не принадлежало. Лишь пользовалось моим. Собирая ласку, пропитываясь ею, чтобы потом предать…       — Гори ты в аду,.. — дрожа всхлипнула я и поднялась с земли, отталкиваясь от дерева, — все вы горите… Ненавижу…       Я со всхлипом двинулась к монастырю. В голове не укладывалось всё случившееся. Не укладывалось, что можно так легко переломить и выбросить три месяца моих стараний ради… ради такой же, мать её, дырки, которая просто его впустила, чтобы снова присосаться к достатку, обеспечить себе радужное будущее. «Что ж… Я выполнила своё предназначение…», — вяло пронеслось в мыслях, — «Жаль лишь, что обещание, которое я дала Человеку во сне выполнить мне не удалось… но, тому есть причина. Он сам — эта причина…».       В монастыре было как всегда прохладно и спокойно. В прохладе голова стала проясняться, оставляя лишь недовылитые слёзы и бесконечный комок боли, который будто перепутанная колючая проволока царапал тело изнутри, заставляя дышать рвано и держаться за грудь в немой надежде выдернуть сию секунду собственное сердце и растоптать его к чертовой матери. Но не выйдет, увы… не выйдет.       — Матушка, мне… мне нужно рекомендательное письмо. Сегодня. Это возможно?.. — войдя в библиотеку поинтересовалась я.       Настоятельница подняла на меня удивлённые глаза. Кажется, на моём лице было написано даже больше, чем я могла бы сказать. Жалости мне не нужно было. Утешения тоже.       — Дитя, что…       Я остервенело замотала головой:       — Нет. Просто скажите, как скоро бумага будет готова. Мне… мне нужно уехать. Немедленно. — Я судорожно вздохнула, подходя к стене и вжимаясь лбом в холодный камень кладки. — Это… необходимо…       Симона Грант спокойно достала пергамент, начиная выводить рекомендательное письмо. По нервам, а не по бумаге скользило сейчас гусиное перо. Разрывая меня на еще более мелкие части. Я вслушивалась в этот скрип, чувствуя, что с каждой точкой, что ставится на пергаменте, точка ставится и на моём обретании в Сентфоре.       Присыпав пергамент песком, чтобы чернила впитались быстрее, настоятельница вытащила из ящика своего стола конверт и вложила в него бумагу. Не стала запечатывать, положила на край, продолжая вглядываться в мои подрагивающие от беззвучных рыданий плечи.       — Ступай. Благослови тебя Бог, девочка. И счастливого пути…       Я торопливо опустилась на колени около её стула. Движение порывистое, решение тоже. Но губы прижались к сухой старческой коже её руки. Я вздрогнула, когда она коснулась успокаивающим поцелуем моего лба.       — Спасибо, матушка. За всё, что вы сделали для меня…       Забрав конверт, я стремительно рванулась домой.       Говорить с Вероной… мне не хотелось. Не потому, что она что-то мне сделала. Не потому, что она не была мне другом. Скорее наоборот. Она, как и Симона, могла уговорить меня остаться. Верона, в какой-то мере даже больше. С ней можно было не изображать из себя высокородную даму. Она была просто… подругой. Которой можно было доверить секреты и тайны, которыми обросла моя жизнь в стенах домика за губернаторским особняком.       Я сноровисто упихала в изрядно раздувшуюся торбу платья и свои пожитки, с трудом затянув завязки на горлышке, стряхнула в кошель половину банки своих доходов на дом. Почему половину?.. не знаю. Захотелось. А еще хотелось изорвать всю одежду Клода и сжечь инструменты, но я выдернула из заначки бутылку вина, немного еды, сложила всё в свою лекарскую сумку к инструментам первой необходимости и уселась за стол.       На бумагу легла лаконичная записка для Вероны Котт. Просто короткое объяснение, что в городе я оставаться не собираюсь. И клятвенное обещание написать письмо, как только обустроюсь на новом месте. А также слёзная просьба не сообщать Клоду, что я уплыла из Сентфора подальше. Руки дрожали. Кляксы мешались с текущими по лицу слезами. Но сделать я уже ничего не могла.       Сунув в конверт своё письмишко, я в последний раз оглядела ставший родным домик старой кухарки. Стол, за которым он ел и работал, постель, в которой он спал со мной, очаг, который грел его… Прежде разливающиеся теплотой воспоминания, сейчас вызывали только боль и отвращение к себе. Отвращение к собственной доверчивости. К глупой попытке оставить подле себя того, чьё сердце никогда мне не принадлежало.       Рука порывисто сдёрнула с шеи подвеску с лунным камнем. Хрусталь радостно переливался в свете солнца, бьющего в окна. «Словом, этот камень мне очень напомнил твои глаза. Тот взгляд, который я запомнил после пожара, перед тем, как потерять сознание. Голубые с хрустальными слезинками на длинных ресницах…» — сказал он. Лживые губы, которые столько раз целовали мои собственные, произнесли эти подкупающие слова, которые окончательно вынудили меня открыться.       Бросив подвеску на стол, я вышла из домика и пошла к губернаторскому особняку. Молодая расторопная служанка охотно приняла конверт и улепетнула в дом. А я… меня ноги несли на пристань. Внутри билась только одна мысль — успеть уплыть прежде, чем начнется движение и попытки меня остановить. Если сейчас за мной отправит прислугу Верона — пиши пропало. Придётся давать полное объяснение всех причин и событий, повлекших столь стремительный отъезд.       Было три корабля. Один в Европу, второй в какую-то недавно открытую колонию, третий в Портсмут. Я выбирала долго, понимая, что все три варианта меня более чем устроят. Но колонию Портсмута я хотя бы знала. Знала и то, что кров, пища и работа мне там точно найдутся. Да и минимум на месяц можно получить безопасную жизнь в покое. Просто выполнять свою работу и не бродить по городу.       — Мисс О’Нил? — Мой колченогий знакомец подошел сзади, и я вздрогнула от неожиданности. — Добрый день… в путь?       Я молча кивнула, опуская красные от слёз глаза.       — Видать, нелюдимый напортачил-таки… — бородач в пенсне скривился, вглядываясь в мои опущенные плечи. — Ну ничего-ничего. Наладится всё. Еще увидите. Я в книжечку-то не впишу, чтобы не спрашивал куда вы направились. Ну-с… счастливого пути…       Судорожно вздохнув, я скользнула на палубу Портсмутского почтового корабля. Кают не было. Только шхонки по стенам в трюме, да гамаки, свисающие с потолка. Оплатив проезд, я заняла своё место, расковыряла винную запайку из воска и сургуча и припала губами к горлышку бутылки. В голове было пронзительно пусто. Едва ли не до свиста в ушах. Я извлекла кусок хлеба с сыром из сумки, мрачно закусывая первую половину бутылки. Хотелось верить, что сейчас я напьюсь и провалюсь в сон, не тревожа остальных пассажиров всхлипами и воем, который в трезвом состоянии непременно будет душить до самого утра. А то и дольше.       Трюм не заполнился и на половину, когда корабль снялся с якоря, покидая тихую Сентфорскую гавань на раздутых ветром парусах. Пассажиры практически сразу развалились по своим лавкам и провалились в сон, позволяя мне вяло таращиться в замызганный иллюминатор.       В голове проносились сотни воспоминаний. Воспоминаний, которые оказались самой большой ложью, которую я могла переварить. И всё равно перед глазами стояла счастливая улыбка. А тело всё еще помнило придавливающую сверху теплоту. Ту, что я полюбила еще где-то давно, прежде чем он убил меня в первый раз. Только вот на сей раз ему даже нож не понадобился.       Я снова приложилась к горлышку, ощущая подступающее головокружение. Мерная качка способствовала, как и шелест волн за бортом. Начало клонить в сон. Но я боялась спать. Потому, что наверняка буду видеть его. И её. Вместе. На пляже озера. Столь неудачно или удачно увиденных мной.       «Он ведь даже не повернул головы… не взглянул… хотя по её лицу было ясно — кто именно оказался в зоне их развлечений. Однако же… Это даже более подло, чем если бы я их застала трахающимися в домике…», — вяло бубнил внутренний голос.       — К дьяволу… надеюсь, он будет счастлив. Я пришла сюда, чтобы его спасти и спасла. Дважды. А если учесть вспышку оспы, то и трижды. Теперь это не моя забота. Пускай делает что хочет… — проговорила я, болтая в руке бутылку с остатками вина, — надеюсь, они нарожают еще с десяток таких же предателей и умрут в один день. Счастливыми. И желательно… побыстрее.       Допив вино, я опустилась на лавку, подоткнув под голову торбу и прижав к груди сумку со своим добром. Сон накатывал волнами паники. Удушливой, мучительной. И я понимала, что даже нож в животе такой боли мне не причинил бы никогда в жизни. Только такое предательство. Только тот, кто, глядя в глаза распинался о любви, радовался каждому новому достижению, попытке подняться на ноги. Для того, чтобы в конечном итоге согреться, ожить и вернуться к предавшей его первой любви.