Колибри

                  Кабинет Леона Харриса был воплощением холодного могущества. Просторный, с панорамными окнами, за которыми серый пейзаж его территории раскинулся как подчиненная шахматная доска. Воздух пропитан запахом дорогой кожи кресел, старого дерева массивного стола и едва уловимым металлическим отзвуком власти. Сам Леон сидел за этим столом, но не был его хозяином в этот момент. Он был узником собственного напряжения. Перед ним — хаос, тщательно организованный. Папки с документами «Торнадо Логистикс», пестревшие цифрами прибылей от легальных перевозок, контрактами, отчетами. И рядом — другой мир. Два ноутбука. Один — чистый, рабочий инструмент империи. На экране другого — мозаика из четырех кадров. Комната. Светлая комната. На главном кадре, увеличенном, лежала она. Ева Элмерс. Укутанная в одеяла, как в кокон, лицом к окну, за которым бесконечно лил дождь. Леон не отрывал от нее взгляда уже несколько дней. Неделя? Время сплющилось в липкую, тягучую массу. Он не приходил. Не трогал. Надеялся. Надеялся, что этот всплеск его темной ярости, эта демонстрация абсолютной власти над ее телом и духом, станет финальной точкой. Что она сломается окончательно, превратится в жалкую, скулящую тень, которая наскучит ему до омерзения. Тогда он мог бы просто приказать Фреду вышвырнуть ее где-нибудь на промозглой окраине, вычеркнуть из памяти, как досадную оплошность. Освободиться. Но надежда таяла с каждым часом наблюдения. Она не молила о прощении. Не рыдала у дверей. Не просила врача, лекарств, облегчения от физической боли, которая, он знал, должна была терзать ее после той ночи. Она молчала. Пустота в ее глазах, пойманная камерами высокого разрешения, была страшнее любых криков. Это была пустота не сломленности, а… ухода. Отказа. Она сопротивлялась даже в этом. Отвергала его дар — жизнь в золотой клетке, отвергала саму его власть над ней, просто перестав существовать в рамках его правил. Она отказывалась от еды, которую приносил Эдгар — бесстрастная тень, меняющая подносы как по расписанию. Она вставала с видимым, мучительным усилием, когда нужда загоняла ее в санузел. Леон видел, как она замирала на пороге ванной, как сжималась от ожидания боли, как потом бледнела еще больше, выходя. Каждый раз его собственное тело сжималось в ответ, будто удар током проходил по нервам. Сон стал редким, поверхностным гостем. Темные круги под глазами, обычно скрываемые холодной маской, проступили явственнее. Напряжение висело в воздухе кабинета, тяжелое, как свинец. Он ловил себя на том, что пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, челюсти сводит от внутреннего скрежета. Он пытался погрузиться в цифры «Торнадо», в схемы наркотрафика, шедшего под прикрытием легальных фур — привычный, контролируемый хаос. Но взгляд снова и снова соскальзывал на экран. На ее неподвижную фигуру. На каштановые волосы, раскиданные по подушке. Всплывали обрывки: ее детский, почти нелепый восторг от изысканной еды в первый вечер. Искаженная гримасой боли и унижения маска во время того, как он… Он резко откинулся в кресле, пальцами впиваясь в виски. Что он хотел доказать? Себе? Ей? Миру? Что он — Бог в этих стенах? Что любое сопротивление, любая искра жизни будет растоптана? Зачем? Чтобы потом… избавиться? Выбросить, как использованную вещь? Абсурд. Он сам себя не понимал. Эта внутренняя буря, это противоречие терзало его сильнее любого врага. Его угнетала мысль, навязчивая и отвратительная, как привкус рвоты. Он был повернут на девке. На этой хрупкой, упрямой девчонке в потертой футболке с единорогом. В ней была та самая нищета духа и обстоятельств, которую он ненавидел всей душой, потому что сам вырвался из ее грязных лап ценой крови и беспринципности. Рядом с ним должна была стоять королева. Холодная, безупречная, сильная. Как он, а в итоге… в итоге его мысли, его дни, его бессонные ночи занимала эта «пыль», эта «помойная птичка», которая даже теперь, лежа без сил, бросала ему вызов своим молчаливым уходом. Он ненавидел ее за эту власть над ним. Ненавидел себя за то, что позволил ей эту власть обрести. Однажды ночью, когда камеры показали глубокий, почти мертвенный сон, он нашел в себе силы встать. Не думать. Просто идти. Дверь в ее комнату была не заперта. Он вошел, как вор. Воздух был спертым, пахло несвежим бельем и… безнадежностью. Он подошел к кровати. Она не шевельнулась. Дышала поверхностно. В свете уличных фонарей, пробивавшемся сквозь дождь за окном, ее лицо казалось фарфоровым, хрупким. Он замер. Потом, движением, почти неконтролируемым, его рука протянулась. Пальцы коснулись пряди каштановых волос, выбившейся на лоб. Поправили ее. Легко, как перышко. Она вздрогнула всем телом, едва слышно простонала. Леон отпрянул, как от огня. Сердце бешено колотилось где-то в горле. Он вышел, захлопнув дверь тише, чем вошел. Бежал по коридору в свой кабинет, к своему трону, к своим экранам, чувствуя себя не хозяином положения, а загнанным зверем. Этот жест… этот жалкий, нелепый жест нежности… Он был хуже любой вспышки ярости. Он был слабостью. А слабость в его мире равнялась смерти. Теперь он сидел, уставившись в монитор. Усталость давила веки, мысли путались. Финансовый отчет «Торнадо» сливался в серое пятно. На экране камеры Ева медленно, с титаническим усилием, откинула одеяло. Поднялась. Пошатнулась. Опёрлась о спинку кровати. Каждый ее шаг к двери ванной отдавался в его висках тупым ударом. Леон перевел взгляд на другой экран. Постыдная камера, которая охватывала всю траекторию ванной. Он наблюдал, как Ева подошла к раковине, открыла ящик. Что-то искала. Его пальцы сжали ручку кресла до побеления костяшек. Что она…? Его взгляд зацепился за старый рюкзак, брошенный в углу комнаты. Тот самый, из прошлой жизни. Из квартиры Карен Коулман. Он не обыскивал его. Зачем? Какая угроза могла исходить от жалкого тряпья нищей девчонки? Самоуверенность. Глупая, роковая самоуверенность. Он увидел, как ее пальцы закрылись на каком-то маленьком, блеснувшем металлическом предмете. Лезвие? Нож? Его кровь стыла в жилах. Плохое предчувствие, ледяное и тошнотворное, сжало горло, перехватило дыхание. Она взяла предмет и наполнила ванную. Адреналин ударил в виски, смывая усталость, заменяя ее чистой, неконтролируемой паникой. Он вскочил так резко, что кресло с грохотом откатилось назад и упало. Не думая, не планируя, он рванул к двери кабинета, вылетел в коридор. Его шаги гулко отдавались в пустоте роскошных залов. Он бежал. Бежал к ее комнате, к этой проклятой светлой клетке, чувствуя, как страх — редкий, забытый гость — ледяными когтями впивается в сердце. Дверь в ее комнату была закрыта. Он дернул ручку — на замке. Ярость, мгновенная и ослепляющая, смешалась с паникой. — Ева! — его крик прозвучал хрипло, неестественно громко в тишине. — Ева, открой! Сейчас же! Тишина из-за двери была зловещей, абсолютной. Он стучал кулаком по массивному дереву. — Открывай, сука! Открывай, я сказал! Ни звука. Только его собственное прерывистое дыхание и бешеный стук сердца в ушах. Предчувствие беды превратилось в уверенность. Он отступил на шаг, набрал воздуха и с размаху ударил каблуком дорогого ботинка чуть ниже ручки. Дерево треснуло. Второй удар — и замок сдался, дверь распахнулась, ударившись о стену. Комната была пуста. Безупречно чиста, мертва. Запах… запах миндаля и ванили? Он ринулся туда. Дверь ванной тоже закрыта. Он не стал кричать. Просто вложил всю ярость, весь страх в новый удар ногой. Дверь сорвалась с петель, с грохотом ударившись об мраморную стену. Картина, открывшаяся ему, врезалась в мозг, как раскаленный нож. Ванна, полная воды и белой пены. Но пена была… розовой. Глубокого, насыщенного рубинового цвета у ее рук, у тела. Она лежала, откинув голову, лицо мертвенно-бледное, глаза закрыты. Руки безвольно опущены в воду. Алая струйка сочилась из левого запястья, растворяясь в рубиновом облаке. Лезвие бритвы лежало на краю ванны. — Нет! — вопль вырвался из самой глубины его существа, нечеловеческий, полный невероятной силы и ужаса. Он не видел ничего, кроме этой алой воды и ее бледного лица. Не чувствовал скользкого под ногами мрамора. Он бросился к ванне, рука впилась в ее запястье выше глубокого, зияющего пореза. Сжал с такой силой, что хрустнули кости под пальцами. Он пытался пережать артерию, остановить поток жизни, утекающий в теплую воду. Кровь, алая и горячая, сочилась сквозь его пальцы, окрашивая кожу. — Фред! Эдгар! Сюда! Немедленно! — его голос ревел, срывался на хриплый визг. Он орал не на нее, а в пустоту, призывая своих безмолвных слуг. Его другая рука яростно рыскала по полкам, схватила пушистое белое полотенце, скомкала его и с дикой силой прижала к разрезу. Белое мгновенно пропиталось алым. Он не видел ее лица, не видел, как она медленно открыла глаза. Стеклянные, ничего не видящие. Ему было все равно. В его взгляде, мелькнувшем перед ее угасающим сознанием, бушевала дикая, первобытная злость. Но сквозь нее пробивался животный страх, растерянность, шок от полной потери контроля. — Не смей! — вырвалось у него, и это был не крик, а скрежещущий шепот, полный невероятной концентрации ярости и приказа. — Не смей уходить! Ты не смеешь! Я не разрешаю! Она обмякла в его руках, голова безвольно упала на его плечо. Холодная. Слишком холодная. — Ева! — он тряхнул ее, но тело было безжизненным тряпьем. Паника, чистая и неконтролируемая, захлестнула его. — Держись! Слышишь?! Держись! В дверном проеме, возникли две фигуры. Фред, его правая рука, с лицом, как всегда, вырезанным из камня, но с легкой тенью тревоги в глазах. И Эдгар, бесшумный дворецкий, с расширенными от ужаса глазами. — Босс? — начал Фред, его взгляд мгновенно оценил ситуацию: бледное лицо Леона, искаженное гримасой гнева и страха, алая вода в ванне, безжизненное тело девушки в его руках, залитое кровью. — Не стой! — рявкнул Леон, его голос хрипел от напряжения. Он сам, с силой, которую давала только адреналиновая ярость, выдернул Еву из кровавой воды. Она была легкой, как пушинка, и холодной, как смерть. Вода хлынула на пол, смешиваясь с пеной и кровью, образуя розовые лужи. Он понес ее, не обращая внимания на мокрую одежду, на капли, падающие с ее тела. Фред помог уложить ее на кровать, быстро сдернув покрывало. Эдгар стоял в стороне, белый как полотно, не зная, куда деть руки. — Аптечка! Перевязочные! Жгут! — Леон рычал приказы, не отрывая взгляда от бледного лица Евы. Его пальцы все еще сжимали запястье над полотенцем, которое уже пропиталось кровью насквозь. — И позвони доктору Смиту! Скажи — экстренно! Через пять минут быть здесь, иначе ему конец! Фред кивнул, его движения были быстрыми и точными, как у автомата. Он схватил телефон, набрал номер, отдал короткие, жесткие указания. Потом открыл шкаф со встроенной аптечкой, вытащил стерильные бинты, жгут, кровоостанавливающую губку. Его лицо оставалось бесстрастным, но Леон почувствовал его напряженное внимание, направленное не столько на девушку, сколько на него самого. Фред беспокоился о нем. О его состоянии. О том, чтобы у босса не прихватило сердце от перегрузки. Ева была лишь… проблемой, угрожающей спокойствию Харриса. — Дай сюда! — Леон вырвал у Фреда жгут. Ловко, с силой наложил его выше пореза на левое запястье, туго затянул. Кровотечение из этой раны замедлилось. Правое запястье было повреждено меньше. Он снял пропитанное кровью полотенце, бросил его на пол. Фред молча подал стерильные салфетки, пропитанные антисептиком. Леон грубо, но тщательно протер раны, его пальцы дрожали. Потом наложил давящие повязки, закрепил бинтами. Его движения были резкими, но точными. Опыт улиц, опыт насилия и ран, всплыл из глубин памяти, руководя его руками. Он сел на край кровати, не выпуская ее холодной руки. Дышал тяжело, прерывисто. Перед глазами все еще стоял образ алой ванны, ее безжизненного лица в воде. Страх отступал, сменяясь новой волной ярости. Глухой, всепоглощающей. На кого? На нее? На себя? На этот мир, который позволил ей так поступить? — Сука… — прошипел он сквозь стиснутые зубы, глядя на ее бледные губы. — Тварь… Наглая Колибри… Даже так… Даже умирая… сопротивляешься… Фред стоял рядом, готовый действовать по первому слову. Эдгар принес свежие полотенца, теплую воду. В воздухе витал запах крови, миндаля и напряжения. Леон поднял взгляд от ее лица. Его глаза, еще секунду назад полные паники, теперь горели холодным, нечеловеческим огнем. Ярость кристаллизовалась в нечто твердое, непоколебимое. Он сжал ее руку так сильно, что даже в бессознательном состоянии она могла почувствовать боль. — Никогда, — его голос был низким, хриплым, но каждое слово падало, как камень. — Слышишь? Никогда. Ты не уйдешь. Ни от меня. Ни от этой жизни. Ни от боли. Я вытащу тебя даже из самых цепких рук смерти. Я верну тебя. Заставлю дышать. Заставлю смотреть на этот мир. На меня. Ты будешь жить, Ева Элмерс. Потому что я так хочу. Потому что ты — моя. До последнего твоего вздоха. До последнего удара твоего сердца. И никто… никто… не помешает мне. Ни Бог, ни дьявол, ни ты сама. Никто.

***

                  Сознание возвращалось медленно, тяжело, как всплывающее из густой смолы тело. Сначала — невыносимая тяжесть век. Будто свинцовые гири прикованы к ресницам. Ева застонала, слабо, беззвучно, пытаясь заставить мышцы подчиниться. Мир за веками был не черным, а мутно-серым, расплывчатым. Пульсация. Тупая, глухая боль в руках. Острая, режущая — внизу живота. И… тепло. Неожиданное, всепоглощающее тепло, прижимавшееся к ее левому боку. Инстинктивно, еще не понимая, не видя, она потянулась к этому источнику тепла всем своим израненным существом. Как замерзший путник к костру. Пальцы левой руки, скованные тугой, незнакомой повязкой, наткнулись на что-то твердое, теплое, дышащее. Не подушка. Не одеяло. Живое. Ритмично поднимающееся и опускающееся. Она вдохнула глубоко, и в легкие ворвался запах. Древесный, дорогой, с едва уловимыми нотами кожи и чего-то… мужского. Знакомый одеколон. Леона. Паника, острая и леденящая, пронзила туман. Она дернулась, пытаясь отпрянуть, но слабость сковала тело, а боль в запястьях заставила сжаться. Медленно, преодолевая сопротивление собственных мышц и мутную пелену в голове, она подняла взгляд. Он был рядом. Леон Харрис. Они в его страшной темной комнате. Леон лежал на боку, лицом к ней. Спал. Без рубашки. Его мощный торс, обычно скрытый безупречными костюмами, был открыт. И на нем… шрамы. Несколько. Старые, белесые, но четкие на коже. Один, чуть ниже ключицы — неровный, звездообразный, явно от пули. Другой, длинный, тонкий, пересекал ребра — след острого предмета, ножа или осколка. Третий, поменьше, над бицепсом. Карта насилия, боли, какого-то другого, страшного прошлого, о котором она ничего не знала. Страх отступил на мгновение, сменившись странным, почти гипнотическим любопытством. Впервые за все время, что она его знала (или скорее, была его пленницей), от него не веяло угрозой. Не было той ледяной, сокрушающей воли, того презрения, что прожигало взглядом. Он был… просто человеком. Спящим. Уязвимым. Сильным в своей грубой, изрезанной шрамами мужественности. Черты лица в покое были менее жесткими. Густые, темные ресницы лежали на скулах. Чуть заметные морщинки у глаз и у рта — отпечаток прожитых лет (сколько ему? Под сорок или чуть меньше, наверное, она никогда не задумывалась). Пара мелких, едва различимых родинок на сильной шее. И прядь непокорных темных волос с чуть заметной седеной, упавшая на лоб. Ева замерла, наблюдая. Ей… нравилось видеть его таким. Без маски. Без ледяного контроля. Без той разрушительной силы, что сломала ее. Это было опасно. Это было предательством по отношению к самой себе. Но в этот миг пустоты и боли, это тепло, эта неожиданная близость без насилия, была единственной опорой в тонущем мире. Не думая, движимая каким-то глубинным, неосознанным импульсом, она подняла перевязанную руку. Больно. Очень больно. Но она превозмогла ее. Кончиками пальцев, забинтованных до ладони, она чуть коснулась длинного шрама на его ребрах. Провела по нему едва ощутимо, следуя его неровному пути. Кожа под пальцами была теплой, живой. Он вздохнул глубже во сне, но не проснулся. Потом ее взгляд снова поднялся к его лицу. К той пряди на лбу. Снова усилием воли, сквозь боль и слабость, она двинула руку. Пальцы дрожали. Она поймала прядь, мягкую и прохладную, и осторожно, с невероятной для ее состояния нежностью, откинула ее назад. И его глаза открылись. Не сразу. Сначала веки дрогнули. Потом медленно поднялись. Холодные серые глаза. Как дождевые тучи над городом. Как отполированная сталь. Полные сна, а потом — мгновенного, животного осознания. Эти стальные, ртутные глубины смотрели прямо на нее. Она смотрела на него. Никто не отводил взгляда. Между ними повисло молчание, густое, натянутое, как струна. В нем была вся их история: страх, боль, унижение, ненависть. И теперь — эта нелепая близость, это прикосновение. Леон не отстранился. Не нахмурился. Он просто смотрел. Серые глаза, обычно такие нечитаемые и ледяные, казались чуть менее отстраненными, почти… задумчивыми. Потом его рука поднялась. Медленно, будто давая ей время отпрянуть. Но она не отпрянула. Завороженная, парализованная. Его пальцы коснулись ее щеки. Шероховатая подушечка большого пальца провела по скуле, под глазом, где синевали тени от пережитого кошмара. Потом скользнул вниз, к уголку ее губ. Задержался там. Его взгляд стал пристальным, изучающим, почти… нежным? Нет, не нежность. Что-то другое. Глубокий, незнакомый интерес. Собственничество, лишенное насилия. На мгновение. Он наклонился. Ева инстинктивно отпрянула. Совсем чуть-чуть. Голова чуть откинулась на подушку. В глазах мелькнул свежий, не заживший страх. След его ярости, его насилия, все еще горел в каждом нерве. — Не бойся, Колибри, — его шепот был низким, хрипловатым от сна, но необычайно мягким. Он не убирал руку от ее лица. — Сегодня без боли. И поцеловал ее. Не так, как тогда. Не как захватчик, не как каратель. Поцелуй был… исследованием. Нежным. Томным. Его губы коснулись ее губ осторожно, почти робко. Просто прикосновение. Потом легкое давление. Тепло его дыхания смешалось с ее прерывистым выдохом. Он не спешил. Казалось, он изучал вкус ее губ, их форму, их отклик. Его язык коснулся линии смыкания — вопрос, а не требование. Ева замерла. Тело напряглось, ожидая привычной боли, унижения, но их не было. Было только это странное, сладкое тепло, разливающееся от губ по всему телу, вопреки воле, вопреки памяти. Ее губы дрогнули под его. Не открываясь, но и не сопротивляясь. Это была капитуляция усталости, а не желания. Капитуляция перед его неожиданной… нежностью? Поцелуй углублялся. Становился медленным, тягучим, сладким как патока. Леон втянул ее нижнюю губу между своих, лаская ее кончиком языка, заставляя слабую дрожь пробежать по ее позвоночнику. Его рука, лежавшая на ее щеке, скользнула в волосы, пальцы запутались в каштановых прядях, удерживая, но не причиняя боли. Он отрывался на мгновение, чтобы посмотреть ей в глаза, втянуть воздух, и снова погружался в ее рот, уже с большей уверенностью, с нарастающей страстью. Его дыхание стало глубже, горячее. — Ты… — он прошептал между поцелуями, его губы скользили по ее щеке к уху, оставляя влажный, горячий след. — …больше не… не допустишь этого… Никогда… — Поцелуй в мочку уха, заставивший ее вздрогнуть. — Ты моя… Моя Колибри… Моя… — его голос срывался на хриплый шепот, полный одержимости. Серые глаза, когда он отрывался, казались темнее, как сталь перед грозой. — Запрещаю… Запрещаю уходить… Покидать меня… — губы снова нашли ее губы, уже не нежно, а жадно, властно. Страсть, которую он пытался сдержать, прорывалась наружу. — Больно… — вырвалось у него, его лоб прижался к ее виску. — Больно терять тебя, стерва… Ева почувствовала, как его рука, лежавшая поверх одеяла на ее талии, двинулась. Не вверх, к груди, а вниз. Под одеяло. Тепло его ладони коснулось ее бедра через тонкую ткань пижамных штанов. Она вскрикнула, слабо, пытаясь отодвинуться, схватить его руку своими перевязанными. Но было поздно. Его пальцы, сильные и настойчивые, скользнули по внутренней поверхности бедра, неумолимо приближаясь к тому месту, где таилась свежая рана, физическая и душевная. Она замерла, ожидая новой волны боли, унижения. Но его пальцы обошли запретную зону. Скользнули выше, к лобку, к складке между ног. И нашли… клитор. Нежно. Точно. Его средний палец начал водить по нему медленными, плавными кругами, через тонкую ткань трусов. Она ахнула, глаза широко распахнулись от шока. Не от боли. От… неожиданного, предательского всплеска тепла, пробежавшего по низу живота. — Чувствуешь? — его шепот был горячим в ее ухе, губы снова прильнули к шее, оставляя влажные поцелуи. Его глаза, мелькавшие вблизи, были лишены привычной льдистости, в них горел темный, поглощающий огонь. — Чувствуешь, как твое тело… хочет меня? Даже после… всего… — голос звучал триумфально, почти изумленно. — Не оттолкнуло… Не смогла оттолкнуть… — рука под одеялом стала настойчивее. Палец надавил сильнее, растирая нежный бугорок сквозь ткань. Ева почувствовала, как внутри все сжимается и тут же разжимается, посылая волну тепла. Предательская влажность начала проступать. — Моя шлюха… — прошептал он, кусая мочку уха. — Строптивая… но моя… Моя птица… Моя Колибри… Никто другой… Никогда… Он сбросил одеяло одним резким движением. Холодный воздух ударил по коже, но тут же был согрет его телом, его губами, спускавшимися по ее шее к ключице. Его рука убралась из-под одеяла, но лишь для того, чтобы грубо снять с нее пижамную кофточку. Она осталась в топе и штанах, но это его не остановило. Его рот нашел ее грудь. Он взял сосок в рот сквозь тонкую ткань, лаская его языком, засасывая. Сладко-жгучая волна накрыла ее с головой. Первый стон, тихий, стыдный, сорвался с ее губ. На щеках выступил предательский румянец возбуждения. — Да… — прошипел Леон, переходя ко второй груди, его рука снова юркнула под резинку пижамных штанов и трусов. Теперь уже напрямую. Горячие пальцы нашли ее клитор, уже набухший, влажный. Он застонал сам, низко, по-звериному, от ощущения этой теплой, липкой готовности. — Боже… Какая ты… мокрая… для меня… Всегда… Всегда для меня… — его пальцы скользнули ниже, легко вошли в нее, нащупав влажные, горячие складки. Она вскрикнула, выгнув спину, не в силах совладать с телом, предательски откликавшимся на его прикосновения. Ненависть к себе смешивалась с диким, неконтролируемым возбуждением. Он выигрывал. Снова и снова. Даже здесь. Даже в этом. Его язык играл с соском через ткань, большой палец — с ее клитором, а два других — исследовали ее влагалище, нащупывая чувствительные точки, заставляя ее стонать все громче, все беспомощнее. Он поднял голову, его серые глаза, обычно холодные, теперь были почти черными от непроглядной страсти, жадно впивались в ее лицо, в румянец, в полуоткрытые губы. Тук-тук-тук. Три четких, неторопливых стука в дверь, как удар ножом по натянутой струне. Леон замер. Замерла и Ева. Его тело напряглось, как у хищника, прерванного во время трапезы. На его лице мелькнула ярость, мгновенная и ослепляющая. Серые глаза вспыхнули ледяным, смертоносным огнем. Он резко выдернул руку, оставив ее мокрой и дрожащей. Его взгляд, полный обещания продолжения и невысказанной угрозы к помехе, скользнул по ее лицу. Потом он резко накинул на нее одеяло, натянув с головой, скрыв от посторонних глаз. Сеятель хаоса снова надевал маску хозяина. — Войди, — его голос прозвучал резко, холодно, но с заметным напряжением. Он сел на край кровати спиной к двери и к ней, быстро натягивая смятую рубашку, не застегивая ее. Дверь открылась. На пороге — Фред Эванс. Его каменное лицо, как всегда, не выражало ничего, но острый взгляд мгновенно оценил обстановку: босс с взъерошенными волосами, в расстегнутой рубашке, сидящий на краю кровати; скомканное одеяло, под которым явно кто-то скрыт; напряженная атмосфера в комнате. Его взгляд скользнул по Леону, уловив остатки ярости в глазах и недовольную складку у губ. — Босс, — Фред кивнул, его голос был ровным, как всегда. — График. Встреча с поставщиками в 11:00. Конференц-зал. Отчет по южным маршрутам — к 14:00 у вас на столе. Доктор Смит подтвердил визит в 16:00 для… осмотра. — он чуть заметно кивнул в сторону скрытой под одеялом фигуры. Леон не оборачивался. Он смотрел в стену, его пальцы нервно застегивали пуговицы рубашки. Лишь легкое напряжение в линии его плеч выдавало внутреннюю бурю. — Хорошо, — отрывисто бросил он. — Буду. Отчет — без опозданий. Доктору — доступ. — Понял, — Фред кивнул еще раз. Его взгляд еще раз скользнул по напряженной спине босса и скрытой под одеялом фигуре. Ни тени осуждения, только профессиональная оценка ситуации и, возможно, легкая тень беспокойства за состояние самого Леона. — Все будет сделано. Он развернулся и вышел, тихо прикрыв дверь. Леон сидел еще мгновение, его плечи были напряжены. Потом он резко встал, поправил рубашку. Подошел к кровати. Ева не шевелилась под одеялом, затаив дыхание. Он наклонился. Ощутимо, через ткань одеяла, поцеловал то место, где должна была быть ее голова. Поцелуй был твердым, властным. — Вернусь вечером, — его голос снова стал низким, привычно командным. — И запомни, Колибри. Больше. Никаких. Глупостей. — откинул край одеяла, открыв ее лицо. Его серые глаза впились в нее, как ледяные шипы, бездонные, полные немого приказа и предупреждения. — Если узнаю… если заподозрю даже тень мысли об этом… — он наклонился ближе, его дыхание коснулось ее губ. Металл в его глазах был безжалостен. — …я прибью тебя сам. Своими руками. Поняла? Он не ждал ответа. Выпрямился, бросил последний взгляд — смесь неотработанного желания, злости на помеху и чего-то еще, глубокого, невысказанного — и вышел из комнаты. Дверь закрылась с тихим щелчком. Ева лежала неподвижно. Тепло его тела еще жило в простынях рядом. Запах его кожи, его одеколона витал в воздухе. На губах — след его поцелуя, сначала нежного, потом жадного. Между ног — влажность и пульсация от его прикосновений. На запястьях — тупая боль под тугой повязкой и жгучее напоминание о ее попытке уйти. На душе — ледяная, гнетущая пустота. Она подняла перевязанные руки. Уставилась на белые бинты, скрывающие алые линии предательства и слабости. Ненависть вспыхнула в ней, острая и направленная вовнутрь. Ненависть к своему телу, предавшему ее, откликнувшемуся на ласки того, кто сломал ее. Ненависть к своей слабости, к тому мигу странного успокоения рядом с ним. Ненависть к этой влажности между ног, к этому стыду, который горел на щеках ярче любого румянца. Она была жива. Он вытащил ее из когтей смерти. Но какой ценой? Теперь она была привязана к нему не только страхом и золотыми прутьями, но и этим… этим позорным откликом собственной плоти. И мысль о том, что он вернется вечером, что эта пытка-ласка может продолжиться, наполняла ее не ужасом, а… ледяной, всепоглощающей тоской. И ненавистью. Прежде всего — ненавистью к себе. За то, что не смогла умереть. За то, что не смогла не откликнуться. За то, что осталась его Колибри. В клетке. С перерезанными крыльями и запятнанной душой. Мрак разлился внутри, густой, черный, бездонный. Понимания не было. Была только эта горечь. И стыд. Бесконечный, всепоглощающий стыд.