Колибри

                  Дождь. Не барабанил — стучал. Монотонно, неумолимо, как метроном бесконечности в серой, безрадостной клетке времени. Этот стук, сливающийся с тиканьем часов на камине, выдернул Леона из сна. Не резко, а медленно, как всплытие из глубины моря. Сознание возвращалось тяжело, обволакиваемое остатками видений и знакомой тяжестью в конечностях. Тяжесть была теплой. Живой. Он лежал на боку, его мощное, обнаженное тело занимало большую часть пространства под тяжелым одеялом. И к нему, к животу, прижалась спиной она. Ева. Маленькая, хрупкая, как подстреленная птица, запутавшаяся в его простынях и его власти. Голая. Ее спина — гладкая, бледная — плотно прилегала к его груди. Он чувствовал под ладонью, лежащей на ее талии, тонкий хребет, выступающие ребра, тепло кожи. Ее дыхание было поверхностным, прерывистым. Руки. Перевязанные запястья. Она прижала их к себе, скрестив на груди, как щит. Как последнюю, жалкую попытку защиты от него, даже во сне. Бессознательный жест пленницы, зажатой в объятиях палача, который называл себя владельцем. Леон не шевелился. Дышал медленно, в такт ее неровным вдохам. Его глаза, привыкшие к полумраку штор из плотного бархата, изучали ее профиль, уткнувшийся в подушку. Запутанные темные волосы, рассыпавшиеся по подушке; длинные ресницы; хрупкая линия скулы, чуть подрагивающий уголок губ. Девушка из «Мулен Руж». Теперь — его. Совершенно, неоспоримо его. Взятая силой. Удержанная страхом и золотом. Принадлежащая ему по всем законам его подпольного королевства. Но этого обладания, этого факта физического присутствия, было… недостаточно. Как дорогой виски в хрустальном графине, который нельзя выпить. Он чувствовал барьер. Невидимую, но прочную стену из льда — страха, ненависти, того самого проклятого упрямства, которое довело ее до вскрытых вен. Даже во сне, прижатая к нему голым телом, она была где-то далеко. Отстранялась внутренне. Боялась. Отказывалась принять его не только душой, но и… признать неизбежность. Эта мысль когда-то злила, рождала ярость, требовавшую сломать, уничтожить сопротивление. Сейчас… сейчас это забавляло, как упорство дикого зверька в золотой клетке. Его ладонь, лежавшая на ее талии, сдвинулась. Медленно, почти невесомо. Он провел пальцами по ее волосам у виска. Шелковистые, прохладные пряди. Нежность? Нет. Скорее… проверка границ владений. Хозяин гладящий строптивую кошку, проверяющий реакцию. Ева моргнула во сне. Морщинка пробежала между бровей. И резко, инстинктивно, отвернула голову глубже в подушку, отстраняясь от его прикосновения. Отодвигаясь на сантиметр, который в ее мире был пропастью. Леон усмехнулся про себя. Тихий, беззвучный звук, едва ли не похожий на рычание. Опять. Вечное «нет». Бунт на микроуровне. Он не убрал руку. Наоборот. Его ладонь скользнула с волос на ее голое плечо. Кожа — гладкая, прохладная. Он провел по контуру ключицы, ощущая хрупкость под пальцами. Спустился ниже. По изгибу спины. К талии. Тонкий, хрупкий мостик. Его большой палец провел по ложбинке позвоночника. Она вздрогнула, но не проснулась. Дыхание участилось, стало глубже. Он осторожно, чтобы не разбудить резко, отодвинул край одеяла. Открыл плавный изгиб бедра, округлость ягодицы, бледную кожу и его метки. Пятна пожелтевших синяков на бедре — следы грубых пальцев недельной давности. Свежий, лиловый засос чуть выше соска — вчерашнее клеймо. Знаки собственности, нанесенные в минуты абсолютной власти. Его взгляд скользнул по ним с холодным удовлетворением коллекционера. Его Колибри. Искалеченная им. Ценная. Красивая вещь с историей боли. Он пододвинулся ближе. Совсем близко. Его тело, разгоряченное сном, прижалось к ее спине, к ягодицам. Его утреннее возбуждение, твердое и требовательное, уперлось в ямочку у основания ее позвоночника. Он ощутил ее тепло всей кожей. Глубоко вдохнул, вбирая запах ее кожи, шампуня, дорогой пудры для тела и чего-то неуловимого, только ее — смесь страха и девственной чистоты. Возбуждение нарастало, как прилив. Утренний стояк и та, которую он хотел видеть под собой всегда. Каждое утро. Каждую ночь. Везде. Его воздух. Его навязчивая идея. Его рука, лежавшая на ее талии, двинулась вперед. Скользнула по плоскому, теплому животу. Вверх. Нащупала ребра, нижнюю кривую груди. Поднялась выше. Нашел один сосок. Спираль нежной, набухшей плоти под подушечкой пальца. Он сжал его нежно, но ощутимо. Потом другой. Она вздохнула глубже во сне, ее спина выгнулась чуть назад. Его рука спустилась обратно по животу, мимо пупка. К тазу. Легко провел пальцами по сомкнутым губам, ощутил упругий бугорок клитора, уже теплый, набухший. Чуть сильнее надавил. Раздвинул ее ноги своим коленом. Не грубо. Настойчиво. Уверенно. Она поддалась. Тело, преданное сном или привычкой, ослабило хватку воли. Ноги разъехались чуть шире, открывая доступ. Он углубил прикосновение. Круговое движение пальцем. Легкое. Пробуждающее. Ее дыхание изменилось. Стало глубже, с легким присвистом. В груди заурчало что-то похожее на стон. Он наклонился к ее шее. Его губы коснулись кожи у основания черепа. Поцеловал. Потом провел языком по чувствительному месту за ухом. Тепло, влажно. Она дернулась. Тихий, сонный стон вырвался из ее горла. Непроизвольный. Искренний. Предательский. — Ле… он… Его имя. Произнесенное сквозь сон. С хрипотцой. С ноткой неосознанного желания, смешанного с привычной болью. Как мед, густой и опьяняющий, полился ему в уши. Он замер. Весь его мир сузился до этого звука. До хриплого шепота его имени на ее губах. Как же сладко. Как же невыносимо хотелось слышать это всегда. Не в крике боли, не в стоне подчинения, а вот так. Сонно. Нежно. Принадлежаще. Как признание на уровне инстинкта. Он оказался на острие. Между холодной реальностью раннего утра с дождем и проблемами, и горячим туманом желания, разожженного этим звуком. Между безжалостным владельцем и… чем-то большим, опасным, что он не решался назвать, но что сжимало горло. Одержимость? Да. Но какая-то новая. Глубокая, как пропасть. Ева, его Колибри, становилась не просто вещью, не просто трофеем. Она становилась… потребностью. Как воздух. Без которого задыхаешься. Без которого холодно и пусто даже в центре собственной, железобетонной империи. Он должен был чувствовать ее рядом. Чувствовать ее дыхание, ее тепло, ее стон. Должен был знать, что она здесь. В его кровати. Голая. Покорная. Навсегда. Клетка была прочна, но теперь он сам боялся выйти из нее. Ева пошевелилась. Заморгала. Просыпалась. Ее тело напряглось, осознав близость, прикосновения, свою наготу. Она приподняла перевязанную руку. Не для отталкивания. Ее пальцы, неуверенные, дрожащие, запутались в его коротких, жестких волосах у виска. Тяжелое дыхание. Смесь сна, пробуждающегося возбуждения и вечного, липкого страха. Она не смотрела на него. Глаза были полуприкрыты, губы приоткрыты, влажные. Леон наклонился к ее уху. Его губы коснулись мочки, почувствовали пульс. — Доброе утро, Колибри, — прошептал он, голос низкий, хриплый от желания и остатков сна, как скрежет камней. Его пальцы не прекращали свою медленную, настойчивую работу между ее ног, чувствуя, как влага покрывает подушечки. Она вздрогнула, выгнулась чуть назад, прижимаясь к нему сильнее. Тихий, прерывистый стон вырвался, когда он ввел два пальца внутрь. Тепло. Тесно. Влажно. Знакомая дорога. — Сегодня… насыщенный день. — он говорил тихо, почти ласково, но каждое слово было приправлено сталью, как лезвие ножа. — Поедешь со мной. — почувствовал, как ее тело напряглось при этих словах, как мышцы живота сжались под его рукой. Знакомый страх. Он продолжал, вводя пальцы глубже, медленно, выверено. — Выведу погулять. Ева молчала. Только дыхание — прерывистое, учащенное. И извивалась в его руках, не в силах противостоять нарастающей волне физиологического отклика, который был сильнее страха. Ее бедра двигались навстречу его пальцам, ища большего, глубже. Тихие стоны, как крошечные пузырьки воздуха, вырывались на поверхность — предательские, постыдные. Леон не мог больше ждать. Утренняя эрекция была болезненной, требовательной. Желание — всепоглощающим, как огонь. Он освободил свои пальцы. Приподнял ее верхнюю ногу, согнув в колене. Пристроился. Нашел вход. Вошел в нее одним плавным, но глубоким, неумолимым толчком. Сзади. Бок о бок. Необычная поза, но позволяющая войти глубже. Очень глубоко. Заполнить ее полностью. — О-о-ох… — выдохнула она, голос сорвался на высокой ноте, почти визге. Ее пальцы вцепились в его волосы сильнее, больнее. Он начал двигаться. Медленно. Очень медленно. Вынимал почти полностью, чувствуя, как ее внутренности цепляются за него, потом вгонял обратно, до самого упора, до кости, до крика в ее горле. Каждое движение было продуманным. Наслаждением процессом подчинения. Его губы нашли ее шею. Не просто целовал, а всасывал кожу. Жестко. Оставляя темно-красные, отчетливые засосы. Метки. Видимые. Она — только его. Его птица. Его Колибри. С перерезанными крыльями и запертая в золотой клетке его желаний. Навсегда. Ева сладко стонала. Каждый его толчок выбивал из нее звук — смесь удовольствия, остаточной боли и глухой покорности. Она сжимала простыни свободной рукой, ее голые бедра двигались в такт ему, предательски откликаясь. Шептала. Его имя. Снова и снова. «Леон… Леон…» Как молитву. Как проклятие. Как единственную реальность в этом водовороте боли и наслаждения. Как признание его власти над ее телом. Этот шепот сводил его с ума. Эта интонация — потерянная, зависимая, нуждающаяся в нем. Он жаждал видеть ее лицо. Видеть, что происходит в ее глазах, когда она произносит его имя так. Когда его член разрывает ее изнутри. — Перевернись, — приказал он хрипло, не останавливая движений, толкая ее к краю кровати своим телом. Она послушалась. Медленно, с трудом, под его напором, перевернулась на спину. Одеяло сползло. Она лежала перед ним вся — голая, уязвимая, с перевязанными запястьями, лежащими на простыне, как символы поражения. Его глаза встретились с ее. Темные, огромные, полные влаги — от слез или возбуждения, он не разбирал. Затуманенные. Потерянные. Как у той девушки на сцене, но без фальшивой улыбки. Только правда страха и желания. Он приподнялся, навис над ней. Раздвинул ее ноги. Безжалостно. Открывая ее полностью, как книгу, которую он читал с жестоким удовольствием. Ее глаза расширились от шока, от абсолютной уязвимости позы, от обнажения самых сокровенных мест перед его взглядом. Он не дал ей опомниться. Вошел снова. Жестко. Глубоко. До крика. Он двигался не медленно, не нежно, а так, как умел только он. Властно. Яростно. Сметая все на своем пути. Трахал каждым движением вгоняя в нее себя, свою волю, свою собственность. Кровать заскрипела пружинами под их весом, под его напором. Ритмичный, навязчивый скрип слился со стуком дождя за окном в жутковатую симфонию. Ева застонала громко. Потом закричала. Коротко, отрывисто, когда он нашел особенно чувствительное место, ударив в него, как молот. Ее грудь прыгала в такт его толчкам, соски набухшие, темные, как вишни. Ее руки вцепились в простыни, потом в его предплечья, оставляя царапины ногтями — последние попытки сопротивления, поглощенные волной. Она кричала его имя. «Леон!» Смесь дикого, животного наслаждения, острой боли и абсолютной потери контроля. Его сладкая, долгожданная мелодия. Гимн его власти. Он видел ее лицо. Искаженное экстазом, лишенное мыслей, отданное только ощущениям, которые он дарил. Видел, как темнеют ее глаза, как губы приоткрываются в беззвучном крике, как слезы смешиваются с потом на висках. Это был триумф. Абсолютный. Он трахал ее без пощады. До скрипа кровати, переходящего в грохот разбиваемой мебели. До ее оглушительных криков, смешивающихся с его хриплым, звериным рычанием. До пятен в глазах. До ощущения, что мир сузился до этой точки — точки соединения их тел, до влажного хлюпанья, до ее воплей его имени, до невыносимого, взрывоопасного напряжения внизу живота. Она была на грани. Он видел это по судорожным сжатиям внутри нее, по дикому блеску в глазах, но он не останавливался. Толкал ее дальше. За край. Туда, где не было ни страха перед «Торнадо Логистикс», ни ненависти к нему, ни воспоминаний о «Мулен Руж». Только животная, всепоглощающая волна, которую он поднял. Ее крик сорвался в немое рыдание, тело выгнулось неестественной дугой, замерло в немой судороге, потом рухнуло на простыни, бьющееся в мелкой, непрекращающейся дрожи. Оргазм. Сильный, сокрушительный. Выбитый из нее силой, как искра из кремня. Леон почувствовал, как его собственное тело рвется к развязке. Как камень, сорвавшийся со скалы. Он вогнал в нее последний раз. Глубже, чем когда-либо. До хруста в костях. И отпустил. Кончил. Горячо, мощно, глубоко внутри нее. Не думая о последствиях, о таблетках, о чем-либо. Он хотел наполнить ее собой. Полностью. Окончательно. Залить ее изнутри своей сущностью, своим владением. Отметить изнутри, как отметил снаружи засосами на шее. Чтобы ни у кого, даже у нее самой, не осталось сомнений — чья она. Он сделал еще несколько медленных, глубоких толчков, продлевая свое удовольствие, чувствуя, как его сперма вытекает из нее теплыми струйками на простыню. Потом его рука скользнула вниз. Нашел ее клитор, все еще пульсирующий от недавнего потрясения, как открытая рана. Надавил. Крутанул пальцем. Жестко. Без предупреждения. Она взвизгнула, тело снова выгнулось дугой, как от удара током. Он продолжал, глядя ей прямо в глаза, видя, как глаза закатываются, как губы синеют от задержки дыхания. Второй оргазм накатил быстрее, острее, конвульсивный. Беззвучный крик, только судорожный выдох. Ее ноги сжали его талию судорогой, потом обмякли, как тряпки. Он замер над ней. Дышал тяжело, как загнанный бык. Пот стекал по его вискам, по груди, падал на ее живот, смешиваясь с его семенем. Он смотрел на нее. На ее разбитое, потерянное лицо. На полузакрытые, остекленевшие глаза. На губы, еще шепчущие что-то невнятное. На засосы на шее — его знамя, водруженное на завоеванной территории. На синяки на бедрах. На следы зубов. Она была его. Не только телом. В этот миг — полностью. Разбитая. Заполненная им. Отмеченная внутри и снаружи. Его воздух. Его безумие. Его живая дань. Он опустился рядом, на спину. Просто смотрел на потолок. Слушал стук дождя и чувствовал, как его мир, холодный, расчетливый мир «Торнадо Логистикс» и ежемесячной дани с таких, как Грей Дэвис, снова обрел свою ось. Здесь. В этой комнате. На этой кровати. В теле этой сломленной, но все еще дышащей девушки, пахнущей им и страхом.                   Тишина после бури была густой, липкой, пропитанной запахом секса, пота и дорогого мужского одеколона. Леон лежал на спине, глядя в потолок, его мощная грудь медленно поднималась и опускалась. Рядом, отвернувшись к стене, замерла Ева. Голая. Дрожащая мелкой, остаточной дрожью. Перевязанные запястья снова были прижаты к груди, как щиты. Простыня скользила по ее бедру, открывая линию позвоночника, следы его пальцев на ягодице. Знаки утреннего обладания. Он не смотрел на нее долго. Удовлетворение, глубокое и холодное, как озерная гладь, уже оседало в костях, но это было временно. Как голод, который всегда возвращается. Он повернул голову, взгляд упал на цифры часов. — Вставай, — его голос прозвучал резко, нарушая тишину, как камень, брошенный в стоячую воду. Не приказ, а констатация неизбежности. Ева не шевельнулась. Только дыхание ее участилось, выдав понимание. Леон встал первым, его тело — мощное, изрезанное тенями от полузакрытых штор — двинулось в ванную без оглядки. Звук душа, громкий, настойчивый, заполнил комнату, заглушая стук дождя за окном. Когда он вышел, окутанный паром, на нем были лишь домашние штаны из мягкой ткани и темный шелковый халат, небрежно запахнутый. Он не спеша подошел к огромному гардеробу, распахнул створки. Внутри — не одежда. Арсенал. Орудие его власти. Платья, костюмы, блузы, обувь — все безупречного кроя, из тканей, чьи названия звучали как заклинания. Цвета — сдержанные, дорогие: слоновая кость, графит, бордо, глубокий изумруд. Ничего кричащего. Ничего, что могло бы принадлежать ей, а не ему. — Сегодня — холодно, — бросил он через плечо, доставая тончайший свитер из кашемира цвета пыльной розы. Потом — брюки из мягкой кожи глубокого шоколадного оттенка. — Это. И туфли… вот эти. — он указал на пару лодочек из матовой кожи с квадратным носком. Удобные. Дорогие. Без каблуков. Он положил комплект аккуратной стопкой на край кровати. Ева медленно поднялась. Ее движения были скованными, будто каждое причиняло боль. Она не смотрела на него. Прошла мимо, в ванную, унося с собой запах его семени и свой стыд. Звук льющейся воды сменил шум душа. Леон стоял у окна, спиной к комнате, наблюдая за серыми струями дождя, стекающими по стеклу. Он был спокоен. Контроль был восстановлен. Его мысли уже работали над предстоящей встречей. Тихий, но отчетливый стук в дверь нарушил ритм дождя. Леон не обернулся. — Войдите. Дверь открылась. Вошел Эдгар, бесшумный и всегда безупречный. За ним следовали двое — женщина и мужчина в безупречно белых, стерильных халатах. Визажист и стилист. Их лица были профессионально-бесстрастными масками. Эдгар молча кивнул Леону и так же бесшумно удалился. Ева вышла из ванной, завернутая в банное полотенце, мокрая, как утопленница без бинтов. Она замерла, увидев незнакомцев. Леон не оглядывался. Визажист жестом указала на кресло у туалетного столика с огромным зеркалом. Ева, опустив глаза, прошла и села. Визажист включила яркие лампы. Свет был безжалостным, выхватывающим каждую бледность, каждую тень под глазами, каждую линию порезов на запястиях, каждый засос на шее и груди. Женщина приступила к делу: тонирующий крем, корректор под глаза, легкая румянец. Ева сидела неподвижно, как манекен. Ее глаза в зеркале были пустыми, смотрели сквозь собственное отражение. Леон медленно повернулся. Подошел и встал сзади кресла, его руки в карманах халата. Наблюдал. Его взгляд скользил по ее лицу в отражении, по движениям кисти визажиста. Это был ритуал. Трепетный и извращенный. Он не просто одевал куклу. Он создавал произведение искусства. Свое произведение. Каждый штрих — его выбор. Каждый цвет — его воля. Ева была холстом, на котором он писал портрет своей власти, своей одержимости. Игра в Барби для эгоцентричного тирана, где живая девушка — всего лишь пластик в его руках. Визажист взяла помаду. Яркий, почти ядовитый оттенок фуксии. Цвет агрессии, соблазна. Она поднесла кисть к губам Евы и аккуратно прокрасила нижнюю губу. — Этот цвет… он для нее слишком… вульгарный, — вдруг пробормотал Леон, больше себе, чем кому-либо. Голос был задумчивым, но в нем прозвучало недовольство. Несоответствие его внутреннему образу идеальной Колибри. В этот момент стилист, после сушки волос Евы, перешел к щипцам для завивки. Он неловко дернул горячим инструментом. Раскаленный металл чуть коснулся мочки уха Евы. Она вздрогнула всем телом. И… из ее сжатых губ вырвался звук. Не крик. Не стон. Короткий, сдавленный, почти истерический смешок. Он прозвучал нелепо громко в напряженной тишине комнаты. Как будто абсурдность ситуации — боль от небрежности парикмахера, яркий клоунский цвет помады, весь этот унизительный театр — внезапно прорвало плотину ее отчаяния этим единственным, диким, непроизвольным звуком. Визажист застыла с кистью в руке, застывшей в воздухе. Стилист побледнел, как полотно, его пальцы судорожно сжали щипцы. В комнате воцарилась гробовая тишина. Даже дождь за окном будто притих, затаив дыхание. Ева, широко раскрыв глаза, встретила в зеркале взгляд Леона. Не яростный. Не гневный. Холодный. Оценивающий. Как взгляд хищника, зафиксировавшего внезапное движение добычи. На ее лице застыла гримаса ужаса. Смех превратился в беззвучный стон, застрявший в горле. Губы сжались в тонкую белую ниточку. В глазах — паника. Глубокая, ледяная, всепоглощающая. Леон не закричал. Не бросился вперед. Он сделал единственный, плавный шаг, а после медленно обошел. Встал спиной к зеркалу. Его рука, быстрая и точная, как удар змеи, впилась в подбородок Евы. Большой палец грубо прижался к ее нижней губе, стирая только что нанесенную помаду. Он не смотрел на визажистов. Смотрел только на Еву. В упор. Его серые глаза были бездонными, пустыми и страшными, впиваясь в ее отражение. — Сотри это, — приказал он визажисту, не отрывая взгляда от Евы. Голос был тихим, низким, но резал воздух, как лезвие. — Всю эту пошлость. Найди что-то… достойное. Не кричащее. Визажист засуетилась, хватая салфетки, снимая растертую помаду, будто клоунская улыбка, с губ Евы дрожащими руками. Парикмахер замер, боясь пошевелиться. Леон не отпускал подбородок. Его пальцы впивались в кожу, оставляя белые, а затем краснеющие следы. Он чувствовал, как дрожит ее челюсть под его хваткой. Как бьется бешеный пульс в тонкой шейке. Удовлетворение — медленное, сладкое, абсолютное — разливалось по его жилам. Вот она. Настоящая. Без масок. Без яркой помады. Испуганная. Податливая. Его. Этот смех, этот срыв — лишь доказательство ее живого, подавленного ужаса, который он контролировал. Он отпустил ее подбородок так же резко, как схватил. Его пальцы скользнули вниз. По шее. К месту, где кожа была испещрена темно-багровыми засосами — утренними метками. Он провел большим пальцем по самому большому, чувствуя подушечкой чуть припухшую кожу. Нежно. Почти ласково. Контраст с только что бывшей грубостью был леденящим. — Эти… не трогай, — сказал он. Голос все еще тихий, но теперь он звучал как обволакивающая смола, густая и липкая. — Пусть видят. Поняла? Приказ. Не визажисту. Ей. Чтобы знала. Чтобы помнила. Чтобы стыдилась. И чтобы все видели. Визажист кивнула, понимая. Она быстро, с профессиональной ловкостью, нанесла новый оттенок — нежный, почти прозрачный розово-персиковый блеск. Он не скрывал, а лишь подчеркивал естественную линию губ. Сделал их уязвимыми. Юными. Парикмахер закончил с локонами — мягкие, блестящие волны, ниспадающие на плечи. Не вызывающие. Элегантные. Дорогие. Ева в зеркале была… другой. Хрупкой фарфоровой куклой. Синяки под глазами были замаскированы, но тень усталости, страха — осталась. Засосы на шее и груди, которые откроет ворот свитера, кричали громче любой помады. Противоречивый образ: невинность и клеймо. Его творение. Леон подошел вплотную к креслу. Его рука легла ей на плечо. Он наклонился. Его губы сухо, быстро коснулись ее лба. Поцелуй-печать. Знак собственности. Обряд завершен. — Хорошо, — произнес он. Одно слово. Одобрение хозяина кукле. Он кивнул в сторону одежды на кровати. — Одевайся. Жди внизу. Через пятнадцать минут. Он развернулся и вышел из комнаты, не оглядываясь. Шаги быстро затихли в коридоре. В комнате остались Ева и двое служителей ее превращения. Воздух все еще вибрировал от его присутствия, от ледяной волны его гнева и последующего удовлетворения. Визажист быстро собрала свои кисти, палитры, не глядя на Еву. Парикмахер свернул шнур от щипцов и сложил фен. Они ушли так же молча, как и пришли. Белые тени. Ева осталась одна перед зеркалом. Она смотрела на свое отражение. На идеальную прическу, на нежные, блестящие губы, и на синяки на шее и груди. Фиолетовые. Зловещие. Как ошейник и клеймо. Она подняла дрожащую руку, пальцы почти коснулись самого большого засоса на шее, но не дотронулись. Она вспомнила его приказ. Его палец, грубо стирающий помаду. Его холодный взгляд, когда он услышал ее смех. Его нежное прикосновение к метке. Она опустила руку. Механически встала. Подошла к кровати. Надела приготовленные брюки, свитер, пальто. Застегнула лодочки. Кукла была готова к выходу. Осталось только дождаться, когда хозяин поведет ее показывать. Показывать его трофей. Его живую, дышащую дань в кашемире и коже. И метки, которые говорили громче любых слов: «Собственность Леона Харриса. Вход воспрещен». Дождь за окном снова застучал, отсчитывая секунды до прихода Леона.