Колибри

                  Дым сигареты вился к потолку не спеша, ленивыми, сизыми кольцами, цепляясь за тяжелый воздух комнаты. Ева лежала плашмя на гигантском ложе, одна нога согнута в колене, ступня упиралась в прохладную шелковину простыни, другая свешивалась с края, босая пятка качалась в такт несуществующей мелодии. Взгляд ее, мутный и скучающий, блуждал по замысловатой лепнине потолка, где играли тени — желтоватые, бесплотные призраки на белом гипсе. Она потянулась, кошачьим жестом, выгнув спину, и затянулась глубоко. Пепел стряхнула не глядя, широким жестом, точно сеятель, — прямо в вазу с тюльпанами на приземистой тумбочке. Ярко-красные, почти пурпурные головки, тяжелые от пышности, вздрогнули, качнулись на тонких стеблях. Белый пепел осел на атласных лепестках, как грязный снег на бархате. Дорогие. Безупречные. Чужеродные, как все в этой проклятой клетке. Заменили испорченные лилии вчера, пока она наслаждалась вкусным бургером. Взгляд ее, скользнув по алому пятну цветов, вдруг зацепился. Тогда. Промокшая мостовая перед неоновым адом «Ночного Экстаза». Потом Грей возле ее дома, там где мусорные баки. Его костюм, промокший насквозь, слипшиеся волосы на лбу, лицо — смесь вины и глупой надежды. Букет в его дрожащих руках — жалкие, поникшие под ливнем бутоны белых и желтых тюльпанов. Извинения. Мысли пронзили остро: «А как он? Клуб? Гулкая музыка, запах дешевого парфюма и пота? Мира с ее ядовитыми, как цианид, шуточками в гримерке? Карен, вечно ноющая о жирных лапах клиентов и недоплаченных чаевых? Сьюзи с ее глупыми мечтами о белом рыцаре на танке?» Телефон… Леон выбросил его в первую же минуту. Тот самый вечер. Когда он схватил ее за подбородок, грубо, почти ломая кость, и вытер ее губы большим пальцем, стирая последние, солоноватые следы поцелуя Грея — слюнявого, искреннего. Стер с привкусом владычества, тотального уничтожения прошлого. Полный контроль. Полный слом. Резкий, металлический скрежет, за ним глухой стук — вернули ее в настоящее. Она повернула голову на подушке. Горничные, две безликие тени в одинаковых сизых платьях и белых фартуках, двигались с призрачной тишиной. Одна с веником и совком, выметала последние, мелкие, как слезы, осколки разбитого зеркала в углу. Другая терла пол тряпкой, движения монотонные, гипнотические. Натертый до холодного блеска паркет уже не хранил следов ее вчерашнего бунта. Рядом, у основания нового, чужеродного элемента интерьера, копошились двое рабочих в заляпанных краской и пылью спецовках. Хромированный шест. Холодный, блестящий, как хищный клык, впившийся в самый центр ее позолоченной тюрьмы. Они затягивали последние болты, проверяя устойчивость. Леон… Леон бы пришел в ярость. Или… восхитился бы? Увидел бы в этом вызов, достойный его внимания? Сложно сказать. В его темной душе все перемешалось — ярость и наслаждение, боль и обладание. Ева сбросила окурок в тюльпаны — прямо в воду. Тихий, короткий звук шипения растворился в тишине. Она сползла с кровати, босые ступни коснулись ледяного, теперь безупречно чистого пола. Мурашки побежали по коже. Подошла к шесту. Обхватила его ладонью. Холод проник до костей. Скользкий. Знакомый. Как старая, полузабытая привычка. Она сделала шаг назад, потом еще один, неуверенно разбежалась на пару шагов, оттолкнулась и закружилась вокруг холодного металла. Раз. Два. Мышцы отозвались тупой, глубокой болью — память о неделях слабости, о таблетках, что варили мозг, о насилии, что ломало тело и дух. Тело вспомнило движения — изгиб спины, напряжение пресса, толчок бедром — но было тяжелым, неповоротливым, заржавевшим механизмом. Неуклюжий лебедь после долгого заточения. Раньше это был полет. Сейчас — лишь жалкая пародия на свободу. Горничные, закончив, бесшумно растворились, как привидения. Рабочие, бросив последний оценивающий взгляд на свое творение, шаркнули ногами и последовали за ними. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Тишина снова обрушилась, давящая, густая. Ее нарушал лишь собственный стук сердца в ушах — гулкий, неровный. И… шаги. Твердые. Размеренные. Неотвратимые. Знакомые. Фред вошел. Снова облаченный в свою безупречную броню: серый костюм, сшитый по мерке, безукоризненная линия плеч, ослепительно белая рубашка, галстук-бабочка чернее ночи за окнами. Белые перчатки — безупречные, как всегда. Только зеленые глаза, холодные и оценивающие, как сканеры высокоточной машины, выдавали живое, пусть и глубоко спрятанное, существо под маской идеального пса хозяина. Он нес небольшой серебряный поднос. На нем — фарфоровая чашка тончайшей работы, от которой струился легкий пар, и тонкий аромат ромашки и чабреца витал над ней, смешиваясь с запахом пыли и чистоты. Рядом — крошечная тарелочка с тремя изящными, бледно-золотистыми печеньями, похожими на окаменевшие крылышки мотыльков. Бессмысленный символ утонченности в этом доме боли. Его взгляд, методичный и неумолимый, скользнул по ней. По грязному, в засохших коричневатых пятнах жира и алого соуса бордовому топу. По рваной, опаленной по краям юбке, едва прикрывающей бедра. По размазанной, как кровавый поцелуй, помаде на губах и щеке. По хромированному шесту, уродливо врезавшемуся в гармонию комнаты. Ни тени удивления, ни проблеска осуждения. Только легкое, почти неуловимое напряжение в уголках губ, едва заметное поджатие челюсти. Беспорядок. Вызов. Ее вызов. И ему, и Леону. Он направился к тумбочке, шаги глухие по ковру. Поставил поднос с щелкающей тишиной рядом с вазой тюльпанов. Его взгляд — холодный, профессиональный — упал на пепел, плавающий жирными островками на поверхности воды среди алых лепестков, на утонувший окурок, темнеющий у стебля. Он чуть поморщился. Безупречность нарушена. Хаос. Грязь. Не идеально. Не для приезда босса. Не для возвращения Бога в его храм. — Скучаю по девчонкам, — сорвалось с губ Евы внезапно, голос хрипловатый от дыма и молчания. Она оторвалась от шеста, подошла ближе к тумбочке, но не к подносу, а к вазе. Пальцем ткнула в тюльпан, заставив его качнуться. Голос звучал нарочито беспечно, но где-то в глубине, под слоем бравады, дрожала тонкая струна тоски, настоящей и неуместной здесь. — Как думаешь, Фред? Леон когда-нибудь… ну, смилуется? Разрешит увидеться? Хотя бы с Карен? Она же… как сестра была. Или Мирой? Просто поболтать. О старых временах. О дурацких клиентах… о том, как Сьюзи все еще ждет своего принца… — она замолчала, вдруг осознав абсурдность своих слов в этих стенах. Здесь не было места «старым временам». Только настоящее. Вечное настоящее страха и вызова. — Чай остынет, — произнес Фред ровно, голос был гладким, как поверхность льда, без единой эмоциональной ноты. — Выпейте. Босс приедет вечером. Тебе необходимо привести себя в порядок. — его глаза снова, медленно, оценивающе, пробежали по ее грязной одежде, по размазанной помаде, по следам вчерашнего пиршества на коже. — Переодеться. Принять душ. Тщательно. Смыть… все следы вчерашнего. Особенно это. — он кивнул в сторону ее размазанных губ. Приказ. Не предложение. Ева фыркнула. Короткий, резкий, презрительный звук, разорвавший тишину. Ее взгляд невольно скользнул к подносу. Чашка дымилась, манила теплом и знакомым, успокаивающим ароматом ромашки. Горло пересохло от дыма. Почти машинально, все еще держа вызов в осанке, она протянула руку, схватила тонкую фарфоровую ручку. Поднесла чашку к губам. Глоток. Горячий, обжигающий, с травяной горчинкой чабреца и медовой сладостью ромашки. — Нихера я не буду, — отрезала она, подходя к Фреду еще ближе, так что запах ее немытого тела, дыма и засохшей еды смешался с его чистым, холодным ароматом. На лице — вызывающая, кривая усмешка. — Встречу как есть. В грязи и блеске. В том, что он сам создал. Нравится — отлично. Пусть наслаждается своим творением. Не нравится? — еще глоток. Большой. Тепло разлилось по пищеводу, странно контрастируя с внутренним холодом. — Пусть катится ко всем чертям! Прямо отсюда, прямо в… — она почти допила, когда… Слова замерли на губах, оборвались на полуслове. Вкус чая вдруг показался странно приторным, тяжелым на языке. Глоток застрял в горле. Внезапно. Пол под ногами качнулся, как палуба корабля, попавшего в жестокий шторм. Стены комнаты поплыли волнами, расплываясь в мутных разводах. Яркий свет люстры раздробился на тысячи слепящих, мерцающих осколков, вонзившихся в мозг. Тепло от чая сменилось ледяной волной, поднимающейся из желудка. Слабость, липкая, тошнотворная, как прилив черной маслянистой волны, накатила снизу, сдавила виски, перехватила дыхание в горле. Она попыталась поставить чашку, но пальцы онемели, фарфор выскользнул, разбился о паркет с тонким звоном, которого она уже не слышала. Она пошатнулась, потеряв равновесие. Рука инстинктивно потянулась к тумбочке, пальцы скользнули, не зацепившись. Мир опрокинулся. Фред был рядом. Его руки в безупречно белых перчатках не поддержали — они схватили. Жестко, без тени нежности, впились в ее оголенные выше локтей руки, чуть ниже плеч, почти вывихивая суставы. Он притянул ее к себе резким рывком. Запах его — дорогого одеколона с ноткой сандала, крахмала от безупречной рубашки и чего-то еще, холодного, металлического, как сталь — ударил в нос, перебивая все остальные. Его губы почти коснулись ее уха. Шепот был тихим, ледяным, обжигающе четким, полным бездонного презрения и железной, неумолимой воли: — У меня есть четкие указания. Предельно четкие. И я не позволю какой-то строптивой, грязной суке испортить его возвращение. Особенно сегодня. Ты будешь идеальной. Как он хочет. Темнота нахлынула стремительно, без предупреждения, как черный бархатный занавес. Последняя искра сознания успела высечь мысль, короткую, яростную, как плевок: «Настоящий мудила… Чай…» И тело ее обмякло, полностью безвольное, отдавшись на милость его белых, безупречных, цепких перчаток. На полу рядом с осколками фарфора лужицей растекался недопитый чай, смешивая аромат ромашки с запахом пыли и поражения. Поднос стоял пустым на тумбочке, рядом с местом, где красовались алые тюльпаны. Тяжесть ее тела в его руках была обманчивой — кости да кожа, почти невесомая после недель полуголодного существования и химического сна, но отдающаяся глухой, липкой усталостью в мышцах. Фред нес Еву, направляясь к массивной двери в ванную. Его шаги были беззвучны, но каждый его вдох казался громким в тишине, пропитанной запахом дыма, разбитого фарфора и ее немытой кожи. Он толкнул дверь плечом. Внутри царил полумрак, лишь слабый свет из спальни выхватывал очертания огромной ванны из черного мрамора. Он подошел к краю, наклонился. Не сбросил, а положил ее в пустую, холодную чашу. Мрамор леденил даже сквозь ткань его брюк. Ее тело бессильно раскинулось, голова запрокинулась на край, обнажив бледную шею с едва видными желтоватыми тенями от старых засосов. Без церемоний, с методичной жестокостью палача, он взялся за бордовый топ. Шелк, слипшийся от жира и пота, сопротивлялся. Он рванул — тонкая ткань порвалась с тихим шелестом, обнажая худые плечи, ключицы, упругую грудь. Юбку стащил следом, рваный край зацепился за бедро — он дернул резче. Ткань соскользнула. Теперь она лежала перед ним полностью обнаженная, уязвимая, как выброшенная на берег медуза. Грязную одежду он швырнул в корзину для белья, словно выбрасывая улики. Щелчок крана. Вода хлынула с шипящим грохотом, сначала ледяная, потом теплеющая. Он добавил гель — дорогой, с ароматом белых лилий и сандала, сладковатый и приторный, как запах бальзамирующего состава. Пока ванна наполнялась, пар начал клубиться, заволакивая зеркала, Фред действовал с холодной точностью. Снял пиджак, аккуратно повесил на крючок. Стянул белые перчатки, обнажив длинные, сильные пальцы с коротко подстриженными ногтями. Закатал рукава безупречно белой рубашки до локтей, обнажив предплечья с проступающими венами. Каждое движение было выверенным, лишенным суеты, как подготовка к операции или… к последнему туалету. На широкий мраморный бортик ванны он разложил инструменты. Не скальпели и зажимы, но их эквиваленты в этом ритуале очищения: мягкую мочалку из натуральной губки, бутылку геля для тела, скрабирующую перчатку из грубой ткани, ножницы для ногтей, опасную бритву с острым лезвием. Рядом положил большое, пушистое полотенце. Все на своих местах. Все готово. Он сел на бортик напротив ее головы. Пар оседал каплями на его рубашке. Вода медленно поднималась, омывая ее бледные ступни, щиколотки, икры. Фред смотрел. Не как мужчина на женщину. Как реставратор на поврежденную статую. Его взгляд скользил по худым, но изящным линиям рук, по тонким, едва розоватым шрамам на внутренней стороне предплечий — памятникам отчаяния. По гладким, слишком худым ногам. По плоскому животу с едва заметным рельефом ребер. По упругим грудям, соски которых поднимались и опускались в такт редкому дыханию. По длинным, мокрым от брызг каштановым волосам, раскинувшимся темным ореолом. Внутри него бушевал ад. Темное, жирное желание поднималось из низа живота, требуя прикоснуться не как хирург, а как хозяин. Вспоминались ее губы, поедающие жирный бургер, ее вызов, ее смех. Вкус ее возубждения на перчатке. Ее тело, содрогавшееся от его пальцев. «Взять. Сейчас. Пока она беззащитна. Пока он может. Леон разрешил…» Но поверх этого наваливался ледяной пресс приказа. Образ Леона. Его рука, сжимающая плечо с силой, ломающей кости. Его голос: «Приведешь в идеальный, чистый вид. Чтобы к моему приезду она сияла, как новенькая игрушка из коробки. Понял?» Верность Фреда была не просто службой. Это была религия. Священный орден, где Леон был божеством, а он — верховным жрецом, хранящим ритуалы и чистоту храма. Предать босса? Это было равносильно самоубийству души. Взять то, что не его? Коснуться святыни без дозволения на метку? Немыслимо. Он резко втянул воздух носом, как будто выныривая из ледяной воды. Отдернул себя от пропасти. Время действовать. Он окунул мочалку в теплую воду, нанес гель. Начал с рук. Движения были нежными, почти ласковыми, но абсолютно лишенными эротизма. Как будто он мыл дорогой фарфор. Он тщательно промыл каждую линию ладони, каждый палец, уделяя особое внимание шрамам, как будто пытаясь смыть саму память о них. Губка скользила по предплечьям, локтям, плечам. Потом — шея, ключицы. Он избегал груди дольше, чем следовало бы, мысленно выстраивая барьер. Но когда губка коснулась упругой плоти, он не дрогнул. Просто мыл. Методично. Смывая грязь, жир, следы бургера, следы ее бунта. Груди, живот, бока, талия. Каждый сантиметр. Он перевернул ее на бок, чтобы добраться до спины. Позвоночник выступал бугорками под тонкой кожей. Лопатки, как сломанные крылья. Он мыл, и вода стекала темными ручейками, унося вчерашний день. Потом — ноги. Бедра, икры, ступни. Между пальцами ног. Все чисто. Безупречно. Затем волосы. Он приподнял ее голову, подложив свою ладонь под затылок, чтобы вода не попала в лицо. Нанес шампунь с тем же цветочным ароматом. Его пальцы впились в густые каштановые пряди, массируя кожу головы. Пена стала грязно-серой. Он смывал, смывал, смывал, пока вода не потекла прозрачной. Потом кондиционер. Запах лилий стал еще гуще, удушливее. Лицо. Он взял мягкую салфетку, смочил ее. Стер с ее щеки, лба, подбородка размазанную слоями помаду, словно стирая маску клоуна. Стер остатки туши, теней. Обнажилось бледное, исхудавшее лицо с темными кругами под глазами. Юное и измученное одновременно. Лицо жертвы. Лицо его Колибри, готовой к возвращению хозяина. Он выключил воду. Тишина ванной стала густой, наполненной только звуком капающей воды и его собственным дыханием. Время тонкой работы. Он взял ножницы. Сел на бортик, взял ее руку. Аккуратно, с хирургической точностью, подстриг каждый ноготь на ее пальцах, придавая им идеальную овальную форму. Ни заусенца. Потом — ноги. Та же процедура. Ногти на ногах стали розовыми, аккуратными ракушками. Самое сложное. Бритва. Он вскрыл новое лезвие, блеснувшее в тусклом свете. Смазал кожу специальным гелем. Начал с подмышек. Его рука не дрожала. Лезвие скользило по влажной коже, оставляя за собой идеальную гладкость. Ни царапины. Потом… лобок. Он раздвинул ее бедра чуть шире. Дышал ровно, через рот, концентрируясь только на движении лезвия. Сбрил все. Аккуратно. Тщательно. Оставив гладкую, уязвимую кожу, как у ребенка. Ритуал очищения был почти завершен. Тело сияло бледностью. Он потянулся, разминая затекшую шею, костяшки хрустнули. Взгляд упал на нее. Идеально чистая. Идеально гладкая. Идеально… безликая. Как кукла. Готовая к тому, чтобы ее нарядили и представили хозяину. Удовлетворение смешалось с горечью где-то глубоко внутри. Он выполнил приказ. Взял душ. Сполоснул ее, смывая последние следы пены с волос. Выключил воду. Тишина снова воцарилась, звонкая после шума воды. Он встал на корточки у изголовья ванны, лицо на уровне ее лица. Вода стекала с ее кожи последними каплями. Ее рот был чуть приоткрыт. Губы, лишенные помады, казались бледно-розовыми, мягкими. Дыхание ровное, глубокое, бессознательное. Его палец, без перчатки, шершавый от воды и мыла, сам потянулся к ним. Коснулся. Нежно. Провел по нижней губе, ощущая невероятную мягкость, податливость. Подушечка пальца слегка надавила. Губы разомкнулись. Он увидел влажный розовый блеск зубов, кончик языка. Жаркая волна ударила в пах, резкая и болезненная. Желание, которое он так тщательно подавлял, рванулось наружу. «Взять. Сейчас. Просто сунуть палец глубже. Почувствовать ее тепло, ее безвольность. Его.» Рука дрогнула. Он ввел большой палец в ее рот. Глубже. Коснулся языка. Он был теплым, влажным, невероятно мягким. Он провел подушечкой по его поверхности, почувствовал бугорки вкусовых сосочков. Глаза его закрылись сами собой. Представление заполнило сознание: не палец. Он сам. Он резко втянул воздух через нос, как утопающий. Глаза открылись. Его палец все еще лежал на ее языке. Рука дрожала. «Нельзя. Предательство. Он узнает.» Верность — его крепость и его тюрьма. Он не мог. Не смел. Религия требовала жертв, и самой большой жертвой было его собственное, извращенное желание. С рычащим выдохом, больше похожим на стон, он выдернул палец из ее рта. На нем блестела слюна. Он вытер его о полотенце с яростной силой, как будто стирая след преступления. Лицо его было искажено гримасой борьбы и отвращения к самому себе. Он действовал дальше на автомате. Слил грязную воду. Включил душ еще раз, ополоснул ее ледяной струей, чтобы смыть последние следы своего прикосновения, своей слабости. Выключил. Вытащил ее из ванны — тело было гибким и безжизненным. Окутал огромным, ворсистым полотенцем, впитавшим влагу. Перенес обратно в спальню, на кровать с безупречно свежим бельем. Он растирал ее полотенцем, движения были энергичными, профессиональными, лишенными какой-либо нежности. Высушил каждую складочку, каждый палец. Волосы промокнул, но не досушил — пусть сохнут естественно. Уложил на подушки. Накрыл легким, но теплым одеялом из тончайшей шерсти. Она выглядела как спящая принцесса из сказки. Чистая. Невинная. Совершенная. И совершенно нереальная. Фред стоял над ней, глядя вниз. Его рубашка была мятой, влажной в некоторых местах, волосы выбились из безупречной укладки. Он чувствовал себя опустошенным. И победителем, и побежденным. Он выполнил приказ. Он не сломался. Он развернулся, прошел в ванную. Взял пиджак, аккуратно стряхнул невидимую пыль. Натянул белые перчатки, ощущая их как вторую кожу, щит. Вернулся к кровати. Он аккуратно, кончиками пальцев в белых перчатках, взял вазу с тюльпанами — не за изящное горлышко, а за тяжелое основание, как берут улику или опасный артефакт. Оторвал от полированной поверхности тумбочки вазу с водой и цветами, где плавал пепел и утонувший окурок — символ ее бунта, который нужно было уничтожить. Одним последним, оценивающим взглядом он окинул комнату. Ева под одеялом — чистая, спящая. Шест — хромированный и холодный. Пол — безупречный. Все… почти идеально. Осталось только ванная. Следы его «операции», следы грязной воды. Он вышел, бесшумно закрыв дверь. Ключ щелкнул в замке. В коридоре он глубоко вдохнул стерильный воздух. Нашел кнопку вызова на стене. Нажал. Где-то внизу замигает лампочка. Эдгар явится. Фред отдаст приказ: ванную — до блеска. К приезду босса. Все должно быть безупречно. Как храм перед приходом божества. А он… он пойдет сменить рубашку. Смыть с себя запах лилий, сандала и тяжелую сладость подавленного желания. Готовиться встречать Леона. Его Бога. Его Палача. Его единственную истинную веру.

***

                  Гром грохотал над домом, не просто предвещая, а утверждая бурю, когда тяжелая дубовая дверь отворилась, впуская Леона. Он вошел не как человек, возвращающийся домой, а как стихия, обретающая плоть. Запах мокрой шерсти дорогого пальто, дождя и чего-то острого, металлического — озона или просто его собственной неудовлетворенной ярости — ворвался в холл вместе с ним. Эдгар материализовался мгновенно, приняв тяжелую ткань с поклоном, слишком низким, чтобы быть искренним. Леон даже не глянул в его сторону. Его шаги, глухие по персидскому ковру, но твердые, как удары молота, вели его вглубь дома. Вверх по лестнице, где в нише у первого марша его уже ждал Фред. Фред стоял в своей привычной позе — безупречно прямой, руки сцеплены за спиной, лицо — маска вежливого ожидания. Следов усталости, мокрой рубашки или внутренней бури — ничего. Только холодная готовность. — Добрый вечер, босс, — голос Фреда был отполированным инструментом, лишенным каких-либо нот, кроме почтительности. — Как прошла поездка? Все ли… Леон остановился перед ним. Не доходя двух шагов. Не ответил. Его взгляд, тяжелый, как свинец, медленно поднялся от безупречных туфель Фреда, скользнул по безукоризненной линии брюк, пиджака, остановился на лице. Не на глазах. На всем лице сразу. Взвешивающий. Оценивающий не обстановку, а самого Фреда. Было в этом взгляде что-то… хищное. Неудовлетворенное. Как будто он искал изъян на безупречной поверхности, повод. Молчание повисло густое, давящее, нарушаемое лишь далеким раскатом грома и тиканьем огромных напольных часов в холле. Фред не дрогнул, не опустил глаз. Просто выдержал этот взгляд, этот немой допрос. Леон молча развернулся и пошел дальше, к двери в Колибри. Ответом было его уходящее плечо и звук шагов, растворяющихся в тишине коридора. Он вошел в ее комнату бесшумно, как призрак собственной власти. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, отрезая внешний мир. Воздух здесь был другим — стерильным, пропитанным запахом дорогого мыла, свежего белья и… пустоты. Его взгляд, острый, скальпельный, мгновенно прошелся по пространству. Пол — отполированный паркет, холодный и безжизненный, без единой пылинки. Мебель — расставлена с геометрической точностью. И посреди этого царства безупречного порядка — оно. Хромированный шест. Чужеродный. Вызывающий. Как пощечина его вкусу, его контролю. Леон медленно подошел к нему. Вытянул руку. Кончики пальцев, холодные от дождя за окном, коснулись гладкого, отполированного металла. Провели по длине, снизу вверх. Ощущение было странным — холод, твердость, абсолютная чуждость. Его губы сжались в тонкую ниточку. Не гнев. Пока. Любопытство? Или расчет? Он отдернул руку, словно обжегшись. Взгляд переместился на тумбочку. Ваза. Алые тюльпаны, тяжелые, роскошные. Но… неестественно яркие под светом бра. И на лепестках, на гладкой поверхности воды — крошечные капельки. Будто их только что вынули из воды и торопливо вытерли, но не досушили. Следы спешки? Или… смытой грязи? Его пальцы снова сжались. Потом он увидел ее. Ева. Лежащая на гигантском ложе, утопая в белоснежных простынях и легком одеяле. Казалось, она спит глубоко, неестественно глубоко. Лицо, обращенное к потолку, было бледным, почти прозрачным, с темными полукругами под длинными ресницами. Дышала ровно, беззвучно. Леон подошел к кровати. Не спеша. Его тень накрыла ее, как крыло хищной птицы. Он сел на край, пружины едва вздохнули под его весом. Тишина комнаты стала абсолютной, звенящей. Он смотрел. Долго. Не на тело, еще скрытое одеялом. На лицо. На знакомый изгиб бровей, форму губ, тень ресниц на щеках. И в нем, сквозь толщу льда и ярости, пробилось что-то теплое, липкое, неудобное. Скука? Нет. Голод. Голод по ней. По ее трепету, по страху в глазах, по той искре жизни, которую он так яростно гасил, но которая все равно мерцала где-то в глубине. Он скучал по своей игрушке. Рука его поднялась почти безвольным жестом. Теплые, чуть шершавые подушечки пальцев коснулись сначала ее века. Легко. Как бабочка. Провели по линии брови, по скуле, ощущая под кожей хрупкую кость. Потом — по щеке, к виску, к волосам у лба. Движения были непривычно медленными, почти… нежными? Но в них не было ласки. Был осмотр. Владелец, проверяющий сохранность ценного имущества после разлуки. Пальцы скользнули по переносице, кончиком коснулись кончика ее носа. Задержались. Потом спустились к губам. Коснулись нижней губы — мягкой, чуть приоткрытой, влажной от дыхания. Провели по ней, ощущая бархатистость. Задержались. Его собственное дыхание на мгновение замерло. Взгляд стал пристальным, темным. Он наклонился чуть ниже, как будто вдыхая ее запах — чистоты, шампуня и чего-то неуловимого, только ее. Только тогда его рука отправилась ниже. К краю одеяла. Он поддел его пальцами и медленно, не спеша, отодвинул в сторону. Открылась шея, ключицы, плечи. Идеально чистая кожа, фарфоровая в тусклом свете. Синяки, еще недавно цветущие жестокими сине-фиолетовыми пятнами, поблекли до желтовато-зеленых теней, почти призрачных. На внутренней стороне предплечий — две тонкие, бледно-розовые линии. Шрамы. Память о ее слабости. Он провел пальцем по одному из них. Шершавость затянувшейся ткани под подушечкой. Никакой дрожи в ответ. Только ровное дыхание спящей. Стук в дверь. Твердый, отрывистый, но соблюдающий формальность. Леон не шелохнулся, не отвел взгляда от Евы. Его пальцы все еще лежали на ее шраме. — Войдите, — его голос прозвучал низко, без интонаций, как удар по натянутой струне. Дверь открылась. Фред стоял на пороге, безупречный, как всегда. Его взгляд скользнул по обнаженным плечам Евы, по руке Леона на ее руке, но не задержался. Лицо оставалось непроницаемым. — Босс, отчеты по сделкам в Азии и Европе подготовлены и ждут вашего… — Ты дал ей снотворное? — Леон перебил его. Голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. Он не обернулся, продолжая смотреть на Еву, на свои пальцы на ее шраме. Пауза. Не долгая, но ощутимая. Тиканье часов в холле вдруг стало громким. Фред стоял неподвижно. Его мозг лихорадочно прочесывал возможные ловушки: «Проверяет выполнение приказа?» На лице — ни тени сомнения. Только легкая, профессиональная озабоченность. — Нет, — ответил Фред ровно. — Согласно вашим указаниям, прием сильнодействующих седативных прекращен два дня назад. Только легкие успокоительные на ночь. И витамины. Она… просто спит. Доктор Смит отмечал, что восстановление требует много сил. Леон медленно повернул голову. Его взгляд, тяжелый и нечитаемый, упал на Фреда. Не на глаза. Снова на все лицо. Он хмурился. Морщины у переносицы углубились. Не гнев. Скорее… недоверие? Разочарование? Или просто концентрация? — Просто спит, — повторил Леон без интонации. Его рука снялась с руки Евы. Он встал с кровати. Резко. Одеяло, которое он сдвинул, он теперь подтянул обратно, к ее подбородку. Не укрыл, а завернул. Как драгоценность в ткань. Потом наклонился. Одну руку подвел под ее спину, другую — под колени. Поднял. Ева даже не шевельнулась, безвольная, как тряпичная кукла, голова ее упала ему на плечо. Он прижал ее к себе, чувствуя под тонкой тканью простыни хрупкость ее костей, тепло спящего тела. — Я в своей спальне, — сказал Леон, уже направляясь к двери, неся Еву на руках, как трофей или спасенного птенца. — До утра. Никаких звонков. Никаких отчетов. Никаких… помех. Понятно? — Понятно, — Фред отступил в сторону, давая дорогу, его взгляд скользнул по безвольному лицу Евы на плече Леона. Леон прошел мимо него в коридор. Шаги его были тяжелыми, но неспешными. И вдруг остановился. Не оглядываясь. Голос его, когда он заговорил снова, был тише, но каждое слово резало воздух, как лезвие: — И Фред… — пауза. — Эти тюльпаны. Выбрось их. Сейчас же. Чтобы я их больше никогда не видел. Ни в этом доме. Ни рядом с ней. Никогда. Он не ждал ответа. Не обернулся, чтобы увидеть, как на долю секунды застывает безупречное лицо его верного помощника, как в зеленых глазах мелькает что-то — не страх, а скорее холодное осознание провала, ошибки в безупречном ритуале. Леон пошел дальше, неся свою спящую Колибри вглубь особняка, оставляя за собой лишь гулкую тишину коридора и Фреда, стоящего перед дверью в опустевшую, стерильную комнату с вазой ненавистных алых тюльпанов. Приказ был отдан. Границы обозначены. Игрушка возвращалась в руки хозяина.