Колибри

                  Тишина в спальне Леона была тягучей, пропитанной шлейфом дорогого табака. Ледяной рассветный свет, пробивавшийся сквозь щели тяжелых портьер, выхватывал из полумрака очертания гигантского ложа. Леон лежал на боку, мощное тело расслабленное, но не отпускавшее бдительности до конца. Ева была прижата к нему спиной, ее хрупкий позвоночник вдавлен в его грудь. Его рука — тяжелая, властная, привыкшая повелевать — лежала поверх тонкого шелкового покрывала, ладонью накрывая ее грудь. Большой палец почти бессознательно водил медленные круги по возвышенности соска через ткань, ощущая подушечкой его постепенное затвердевание. Он уткнулся носом и губами в затылок, в густые, темные волосы. Дышал глубоко, втягивая аромат — шампуня, которым мыл ее Фред, ее собственный, диковатый, неуловимый запах. Он не спал. Дремал в полусознательном состоянии, где границы между реальностью и тягучими образами размывались. Внутри — странное, ущедшее состояние. Оно приходило всегда после обладания, после вспышки ярости, накрывало, как черная волна. Одиночество. Не физическое — тело Евы было теплым и живым под его рукой. А то, глубинное, что сидело под ребрами, в самой сердцевине, куда не могла проникнуть даже эта захваченная птица. Пустота, которую не заполняли ни власть, ни деньги, ни страх, который он сеял. Ему было тяжело без своей игрушки. Эти дни в разъездах, в кабинетах, среди циферблатов сделок и ледяных взглядов конкурентов… он тосковал. По ее трепету. По страху в глазах, который он так яростно культивировал. По тому самому бунту, что вспыхивал, как искра на ветру, и который он давил с наслаждением палача. Даже через химический сон, через апатию, она оставалась единственной живой вещью в его каменном аду. И Фред… Ложь о снотворном. Мысль проскользнула, холодная и резкая, как лезвие бритвы. Леон не злился. Нет. Он понимал. Перед ней, перед этим клубком невинности и разврата, хрупкости и стальной воли, который он сам скрутил и не мог до конца распутать, трудно устоять. Фред был идеальной машиной, выточенной им самим, но даже у машин случались сбои от перегрузки. Но дисциплина… Верность. Они требовали наказания. «Придется придумать. Что? Отправить в подвалы архива, к пыльным папкам и теням прошлых дел? Или… что-то более изощренное? Что-то, что оставит шрам не на теле, а на душе?» — мысль текла вяло, утопая в тепле ее спины под его рукой, в ритме ее дыхания, пока еще ровном и глубоком. Ева зашевелилась. Сначала едва заметно — глубокий вдох, выдох с легким стоном, как будто вспоминая боль. Потом сильнее. Плечо дернулось под его ладонью. Веки дрогнули, открылись. Мир плыл перед глазами, расплывался в серых, невнятных пятнах. Комната… огромная, мрачная, с высокими потолками, тонущими в полумраке, с тяжелой, темной мебелью, напоминающей гробы — не ее клетка. Знакомая паника, острая и холодная, кольнула под сердце. Она инстинктивно попыталась отодвинуться, но его рука на груди, его тело за спиной были неподвижной, неумолимой скалой. Она резко повернула голову на подушке. И увидела ее. Напротив кровати, в массивной раме, висела картина. Колибри. Яркая, с изумрудным оперением, замершая в прыжке, клюв протянут к невидимым прутьям клетки, слившимся с темным, мрачным фоном. Глаза птицы — черные, блестящие бусинки — смотрели прямо на нее. Полные немого ужаса и тоски по небу. Она в комнате Леона. Осознание ударило, как обухом по темени. Холодный пот выступил на спине. И тут же — дыхание затылком. Теплое. Вес руки на груди. Она замерла, леденея изнутри, каждый мускул напряжен до предела. Не успев среагировать — ни крикнуть, ни оттолкнуть — почувствовала прикосновение губ к раковине уха. Теплое, влажное. Легкое, почти ласковое. Потом — кончик языка. Шершавый, горячий. Скользнул по завитку ушной раковины, зацепил мочку, задержался на нежной коже за ней. Мурашки побежали по спине, смесь отвращения и… чего-то еще, темного, липкого, знакомого. Память тела. Память его власти. — Как поспала? — шепот Леона был низким, хрипловатым, но неожиданно… нежным? Иллюзия. Всегда иллюзия. Яд, замаскированный под нектар. Ева пожала плечами. Одно. Потом второе. Жест был резким, угловатым, старательно безразличным. Но под тонкой кожей на шее пульсировала жилка. Потом, с внезапным приливом дерзости, рожденной отчаянием или остатками химии в крови, она резко повернулась к нему лицом. Их носы почти соприкоснулись. Леон не отстранился, не притянул. Застыл. Его глаза впились в ее глаза. Искали что? Правду? Игру? Трещину в броне? Искру страха, которую он так жаждал раздуть? Она не отводила взгляда. Дышала ему в лицо, чувствуя на своих губах его дыхание — с оттенком табака и чего-то мятного, холодного. Тишина звенела, напряженная, как струна перед разрывом. Казалось, слышно, как бьются два сердца — его, мощное, размеренное, как удары молота по наковальне, и ее — бешеное, трепещущее, как крылья той самой колибри на картине. И тут Ева сделала шаг в пропасть. Она пододвинулась ближе, так что их тела соприкоснулись грудями, бедрами. Подняла голову. И поцеловала. Поцелуй был легким, почти невесомым, но намеренным. Вызовом, брошенным на грани фола. Потом ее губы придвинулись к его уху, и она прошептала, горячим, влажным дыханием, в котором дрожала натянутая струна игры: — Скучала… — пауза, наполненная звуком их дыхания. — Как ты посмел… оставить меня одну? — голос сорвался на полуслове, но не от страха. От напряжения роли. Роли скучающей кошки, к которой наконец-то вернулся хозяин, чтобы покормить, погладить… и, возможно, снова поиграть, прежде чем сломать окончательно. Леон не оттолкнул. Не прижал. Его руки остались лежать на простыне по бокам от нее. Но в его глазах, в глубине этих серых колодцев, вспыхнул и погас холодный огонек. Интерес. Хищный, расчетливый. Как далеко зайдет? Насколько хватит пороха в этой изящной, опасной игрушке? Он позволил ей вести. Позволил ей прикусить его нижнюю губу — не больно, но ощутимо, с вызовом, чувствуя, как ее зубы впиваются в мягкую плоть. Позволил ей чуть надавить всем телом, перекатываясь, чтобы он оказался на спине, а она — сверху, оседлав его бедра. Она снова поцеловала его в губы — уже не нежно, а жадно, с влажным звуком, впиваясь пальцами в его плечи, чувствуя под кожей стальные мышцы. Потом сползла вниз. Губы скользнули по челюсти, по сильной, исчерченной прожилками шее, к ключицам. Ее пальцы ловко, с нарочитой медлительностью, расстегивали пуговицы его шелковой пижамной рубашки, одну за другой, обнажая мощную грудь, старые шрамы — белесые рельефные линии, карту его жестокого мира. Ее язык — горячий, влажный, невероятно живой — провел по одному шраму, чуть ниже ключицы. Потом по другому, длинному, тому что пересекал ребра. Медленно. Смакуя. Как будто читала его историю по шрапнели. Как будто лизала раны, оставленные другими, но которые он носил как трофеи. Как будто проверяла на прочность. Леон не шевелился. Только рука потянулась к тумбочке. Нащупала пачку тяжелых импортных сигарет, матовую золотую зажигалку. Щелчок. Оранжевое пламя осветило резкие черты его лица на мгновение. Глубокий вдох. Он закурил, запрокинув голову на подушку, прикрыв глаза. Дым струйкой поплыл к потолку, растворяясь в полумраке. Пусть играет. Пусть эта дикая кошечка мнит себя укротительницей льва. Пусть думает, что ведет эту порочную кадриль. Пока можно. Пока ее дерзость… забавляет. Пока он наблюдает, как далеко заведет ее эта опасная игра в близость. Его рука с сигаретой покоилалась на груди, пепел он равнодушно стряхивал на темный шелк простыни. Ева скользнула вниз по его телу, как змея по теплому камню. Ее пальцы, тонкие и ловкие, нащупали пояс его шелковых пижамных брюк, зацепились за резинку боксеров под ними. Движение было резким, лишенным прежней томной неги, вызовом его кажущемуся спокойствию. Ткань соскользнула, обнажив напряженную плоть. Его член стоял твердо, властно, как продолжение его воли — гладкий, темно-бордовый от прилива крови, с капелькой прозрачной влаги, сверкнувшей жемчужиной на головке. Готовый. Всегда готовый к работе, к подчинению, к наказанию. Она прижалась щекой к горячей коже его бедра, потом медленно, с подчеркнутой чувственностью, которая была скорее насмешкой, провела скулой по всей длине его возбуждения. Ее глаза, огромные и темные в полумраке, поднялись к его лицу. Он курил, запрокинув голову на подушку, веки полуприкрыты, лицо — маска каменного спокойствия. Дым струился к потолку, растворяясь в серой мгле рассвета. Она потерлась о него грудью, царапая сосками его кожу. Почти мурлыкающий звук сорвался с ее губ, низкий, вибрирующий, притворно-ласковый: — Можно? Леон выдохнул длинную струю дыма, наблюдая, как она клубится и тает в вышине. Потом, не спеша, его взгляд, тяжелый и непроницаемый, как свинец, опустился на нее. Он кивнул. Едва заметно. Разрешение палача. Или равнодушие хозяина, позволяющего игрушке забавляться. Улыбка тронула губы Евы. Острая, безрадостная, полная скрытых шипов. Она наклонилась. Первый прикосновение языка был как удар тока — влажный, шершавый, медленно, смакующе проведенный от самого основания к тугой, пульсирующей головке. Потом — поцелуй. Легкий, почти невесомый, в самую чувствительную точку. Кончик языка ловко слизнул ту самую каплю, солоноватую, с горьковатым привкусом его сущности. Ее пальцы обхватили ствол, двинулись вверх, вниз, создавая трение, контрастирующее с нежностью, с которой язык скользнул ниже, к мошонке. Каждое яичко получило свое — медленный, влажный круг, лавина мурашек под кожей. Пальцы сжали головку, не больно, но ощутимо, будто пытаясь выдавить еще одну каплю признания, капитуляции, хоть чего-то, кроме этого ледяного контроля. Леон с шипением втянул воздух сквозь зубы. Еле слышно. Но это был звук. Первая трещина? Потом она начала. Минет. Не просто действие, а ритуал, исполняемый с отчаянной тщательностью и скрытым бешенством. Голова двигалась ритмично, губы плотно обхватывали его, язык работал — вибрировал под головкой, скользил по вене, создавал вакуум. Она заглатывала глубже, чувствуя, как задняя стенка глотки сжимается, как дыхание перехватывает, как слезы выступают на глазах от усилия и унижения. Она давилась, сознательно, позволяя слюне стекать по его основанию, капать на простыню, оставляя влажные пятна рядом с пеплом. Хаос. Беспорядок. Ее оружие против его безупречности. Леон не шелохнулся. Одна рука все так же покоилась под головой, другая поднимала сигарету ко рту. Затяжка. Глубокий выдох дыма в серый потолок. Потом рука опускалась, и он сбрасывал пепел на темный шелк простыни. Равнодушно. Пренебрежительно. «Пока можно», — эта мысль висела в воздухе гуще дыма. Он прикрыл глаза, погружаясь в ощущения, но не в страсть, а в наблюдение. Как хищник, позволяющий жертве устать от бегства. Его тело отвечало на ее умелые ласки, член пульсировал во рту у нее, но душа оставалась за ледяной стеной. Он позволял. И в этом позволении была бездна презрения. Ева чувствовала это презрение каждой клеткой. Оно жгло сильнее, чем унижение. Она ждала взрыва. Ждала, когда его железный контроль лопнет, как перетянутая струна, и на нее обрушится знакомая волна ярости — грубой, животной, но искренней в своей жестокости. Ей это было необходимо, как воздух утопающему. Подтверждение его власти. Подтверждение ее существования как объекта этой власти. В прошлый раз ее медлительность, ее нерешительность вывели его из себя мгновенно. Что же сейчас не так? Почему он просто лежит? Будто издевается? Будто ее отчаянная попытка спровоцировать, вытащить его из скорлупы, лишь развлекает его? Отчаяние придало ей дерзости. Она взяла его глубже, чем когда-либо, до самого предела, чувствуя, как ее горло сжимается спазмом, как мир темнеет от нехватки воздуха. Почти потеряв сознание, она вытащила его изо рта, откинулась, жадно хватая ртом холодный воздух спальни. Слюна стекала по ее подбородку, смешиваясь со слезами раздражения. Она собрала пальцем вязкую нить слюны с губ, не сводя с него горящего, выжидающего взгляда. Его глаза были по-прежнему закрыты. Лицо — спокойное. Только легкое напряжение в челюсти выдавало что-то. — Странно… — ее голос был хриплым от напряжения горла, но она вложила в него всю накопившуюся горечь и вызов. — Очень странно. Я думала… — она сделала паузу, переводя дыхание, палец со слюной все еще был поднят. — Я думала, мой хозяин… ворвется ко мне после моего буйства. Жестко. Грубо. По-зверски. Поставит на место. Вышибет дурь. Докажет… кто здесь господин. — каждое слово было ножом, брошенным в его невозмутимость. — А он… он просто лежит. Как будто ничего не случилось. Как будто я… воздух. Как будто мой бунт… ему до лампочки. Она говорила, чувствуя, как напряжение в его теле нарастает. Мускулы под кожей стали тверже, как камень. Но глаза не открылись. Ни тени реакции на ее слова. Это было хуже любой пощечины. Последняя капля. С внезапной, кошачьей гибкостью Ева чуть привстала на коленях. Рука со слюнным пальцем метнулась не вверх, а вниз и назад, под его мощные бедра. Ее мокрый, скользкий палец нащупал то, что искал — крошечное, плотное колечко мышц, спрятанное между ягодиц. Запретное место. Абсолютная табуированная территория его власти, его контроля над собственным телом и миром. Она аккуратно, почти нежно, провела подушечкой пальца по чувствительному, никогда не предназначавшемуся для прикосновений колечку. И чуть надавила. Всего на миллиметр. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Леон вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза распахнулись — не медленно, не с неохотой, а резко, яростно, обнажая бездну чистейшей, первозданной ярости. Зрачки сузились до булавочных головок, превратив глаза в ледяные озера ада. Все его тело напряглось до предела, каждая мышца окаменела, готовясь к уничтожению. Исчезло все — и равнодушие, и наблюдение, и позволение. Осталась только голая, бешеная злоба нарушенного табу. Он привстал на локте одним стремительным движением, как пантера. Его рука, сильная и неумолимая, как стальной капкан, впилась в ее волосы у самого затылка. Не просто схватила — вцепилась, вырывая пряди с корнем, стягивая кожу на голове до болезненной белизны. Боль пронзила Еву острой иглой, но вместо крика из ее горла вырвался… стон. Низкий, хриплый, почти довольный. Триумфальный. Наконец-то. Она нашла кнопку. Самую запретную. И нажала. Он дернул ее голову на себя, с силой, грозившей свернуть шею. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало ее кожу. Он поднес тлеющую сигарету ко рту, затянулся так глубоко, что кончик раскалился докрасна, и выдохнул ей прямо в лицо. Густой, едкий дым ударил в глаза, в нос, в горло, заставив ее закашляться, слезы хлынули ручьем. Через этот дымовой занавес его голос пробился, тихий, хриплый, но полный такой сконцентрированной угрозы, что воздух в спальне стал густым, как сироп: — Птичка… совсем осмелела. — пауза. Каждая секунда наполнялась грохотом ее сердца в ушах. — Очень… очень зря. Его пальцы впились в ее кожу под волосами еще сильнее. Боль была невыносимой, ослепляющей. Но в ней была правда. В ней была реакция. Тот самый огонь, которого она жаждала. Огонь, в котором она могла сгореть дотла, но который хотя бы подтверждал, что она существует. Что она может его задеть. Дотянуться до самого дна его ледяного колодца и бросить туда камень. Он не отпускал. Его взгляд, полный немой, обещающей расправы ярости, сверлил ее насквозь. Сигарета дымилась у него в другой руке, пепел падал на простыню, на его обнаженное бедро. Хаос царил вокруг. Беспорядок. Но теперь это был его хаос. Его беспорядок. И Ева, застывшая в его железной хватке, задыхающаяся от дыма и предвкушения боли, поняла, что ее провокация удалась. Слишком хорошо. Она открыла ящик Пандоры. И теперь ей предстояло встретить то, что вырвалось наружу. Без пощады. Без жалости. Без права на отступление. Игра закончилась. Начиналась расплата. Его рука, вцепившаяся в ее волосы, дернула не вверх, а вниз, с такой свирепой силой, что ее тело, легкое и хрупкое, взлетело с огромного ложа, как тряпичная кукла, брошенная в приступе ярости. Воздух вырвался из ее легких коротким, глухим стуком. Пол, холодный паркет под ногами кровати, встретил ее с жестокой твердостью. Лопатка, бедро, локти — все точки соприкосновения взорвались тупой, всепроникающей болью. Она ахнула, но звук застрял где-то в груди, выдавленный ударом. Голова зазвенела, в глазах поплыли черные и красные пятна. Леон не смотрел на нее. Он поднес тлеющий окурок сигареты к губам, вдохнул последний глоток дыма так глубоко, что пламя на мгновение вспыхнуло ярко, освещая резкие черты его лица, искаженного холодной яростью. Потом он с силой прижал окурок к латунной пепельнице на тумбочке, раздавив его в бесформенную черную крошку. Звук шипения был коротким, окончательным. Приговор. Он встал с кровати. Медленно. Весомо. Как гора, сдвигающаяся с места. Его тень, огромная и темная, накрыла Еву, лежащую на полу, скрюченную, задыхающуюся. Он навис над ней. Безмолвный монумент гнева. Его рука снова метнулась вниз, неумолимая, как удар кнута. Пальцы впились в ту же прядь волос у затылка, там, где кожа уже была растянута до предела, багровая и горячая от предыдущей хватки. Боль пронзила череп белым огнем. Он дернул. Вверх. Не приподнял — вырвал ее из позы жертвы, поставил на колени перед собой. Ее шея запрокинулась, рот открылся в беззвучном крике, глаза, широкие от боли и предчувствия, смотрели снизу вверх на его лицо. Он не стал ждать. Не дал ей вдохнуть. Его свободная рука схватила член, все еще твердый, влажный от ее слюны и его возбуждения, и с силой, лишенной всякой прелюдии, всякой нежности, вогнал его ей в рот. До самого основания. Удар был таким, что челюсть Евы хрустнула, зубы стукнули о нежную плоть, вызвав у него лишь короткий, звериный вскрик — не боли, а гнева на ее сопротивление. И начал. Жестко. Грубо. Как молот, бьющий по наковальне. Мир Евы сузился до точки. До этого насилия. До удушья. Каждый толчок его бедер вгонял его глубже в ее глотку, перекрывая дыхание. Она давилась, ее тело судорожно дергалось, пытаясь отторгнуть захватчика. Слезы, горячие и соленые, хлынули ручьем, смешиваясь со слюной, которая пузырилась у уголков ее рта и стекала по подбородку на грудь. Из носа потекли сопли, прозрачные нити позора. Звуки, которые она издавала, были не криками, а приглушенными, хлюпающими всхлипами, хрипами утопленницы. Каждый вдох давался с мучительным усилием, коротким и неполным, прежде чем следующий толчок снова перекрывал горло. Он вгонял глубоко, без жалости, с методичной жестокостью палача, исполняющего приговор. Ее тело было просто отверстием для его гнева. И он говорил. Голос над ней был низким, хриплым, как скрежет камней, каждый слог падал в ее сознание сквозь шум собственного удушья, как капли раскаленного свинца. — Вот она… грязная шлюха… — толчок, глубокий, заставляющий ее выгнуться дугой. — Которая готова стонать… под любой мелкой сошкой… — еще толчок, ее зубы скребнули по нему, он рыкнул, схватив ее за волосы еще крепче. — Помнишь, птичка?.. Как ты раскрывалась… перед Фредом?.. — имя прозвучало как плевок. — Как ты извивалась… под его пальцами?.. — его ритм не сбивался, он трахал ее рот в такт своим словам, каждое движение бедер подчеркивало мерзость. — Как кончила?.. Скуля… как сучка на поводке?.. Это то… чего ты хотела?.. Этого… дешевого щенячьего восторга?.. Ева задыхалась. Не только от члена, перекрывавшего дыхательное горло, но и от яда его слов. Они жгли сильнее, чем унижение физическое. Он видел. И теперь использовал это знание, чтобы добить. Ее сознание поплыло, края зрения потемнели. Она билась в его железной хватке, слабея. Он почувствовал это. Чувствовал, как ее горло бессильно сжимается, как тело обмякает. С рычанием, полным презрения, он выдернул член из ее рта. Со звуком — влажным, непристойным. Ева рухнула вперед, упираясь руками в паркет, ее спина выгнулась, как у кошки. Жадно, судорожно, с хрипами и всхлипами, она глотала воздух. Целые миры кислорода врывались в ее спазмированные легкие. Слюна и слезы капали с ее подбородка на темное дерево пола, образуя мокрое пятно. Он не дал ей отдышаться. Его рука отпустила волосы, но тут же, как стальная клешня, схватила ее за подбородок. Пальцы впились в челюсть с такой силой, что казалось, кости треснут. Он вывернул ее лицо к себе. Заставил поднять голову. Их взгляды встретились. Ее глаза были красными, опухшими от слез, нос распух, губы дрожали, синеватые от нехватки воздуха. На лице — слюна, сопли, слезы, грязь унижения. И в этом лице, в этих глазах, полных боли, удушья и… чего-то еще, вдруг вспыхнула улыбка. Широкая. Искаженная. Безумная. Кровавая от прикушенной губы. Она откашлялась, хрипло, и голос ее, сорванный, но полный ледяной иглы, прорезал тяжелый воздух: — Ревнуешь… — она выдохнула слово, как пулю. — Просто ревнуешь… к нему… К более молодому… — еще кашель. Еще улыбка, оскал загнанного зверя. — Боишься… что твоя игрушка… ускользнет? Что ты… старый… и больше не сможешь… удержать?.. Ничем… кроме страха?.. Слова попали в цель. Точнее пули. Леон вздрогнул всем телом, как будто его ударили током. Его лицо, искаженное яростью, на мгновение стало абсолютно пустым, каменным. Потом по нему пробежала судорога. Уголки губ задрожали. И медленно, страшно медленно, на его лице растянулась улыбка. Не та, холодная, расчетливая, что была раньше, а дикая. Оскал волка, загнанного в угол и готового рвать глотку. Глаза загорелись первобытным адским огнем. — Сука… — прошипел он, и это было не ругательство, а констатация. — Безбашенная… грязная… сука… — его рука, державшая ее за подбородок, разжалась. И со всего размаха, с хрустом плоти о кость, ударила ее по щеке. Удар был чудовищной силы. Еву отшвырнуло в сторону, она ударилась плечом о ножку кровати, искры брызнули из глаз. Боль оглушила. — Ненавижу тебя… — его голос сорвался на крик, низкий, хриплый, полный такой искренней, животной ненависти, что стены, казалось, содрогнулись. — Будь моя воля… я б… убил тебя… прямо сейчас… Своими руками… задушил… как гадюку… Ева лежала на боку, прижавшись щекой к холодному паркету. Ударное пятно горело огнем, распухая на глазах. Но улыбка не сошла с ее губ. Сквозь боль, сквозь звон в ушах, она засмеялась. Коротко, надрывно, истерично. Голос был хриплым, сдавленным, но слова прозвучали четко, как выстрел: — Так убей… Докажи… что можешь… хоть это… Вызов. Последний. Отчаянный. Бросок на лезвие. Леон замер на миг. Потом двинулся. Не медленно, а стремительно. Он наклонился, его руки — сильные, как стальные балки — впились в ее плечи, подняли ее с пола, как перышко, и прижали к стене. Но не просто к стене. К огромному, встроенному в стену зеркалу, в тяжелой темной раме. Ее спина с глухим стуком ударилась о холодное стекло. Прежде чем она успела сообразить, что происходит, его правая рука обхватила ее горло. Пальцы сжались. Не для ласки. Для уничтожения. Воздух перекрыло мгновенно. Ева инстинктивно вцепилась в его запястье, пытаясь оторвать стальные пальцы. Ногти впились в его кожу, оставляя красные царапины. Но его хватка была неумолима. Он смотрел ей в глаза. В упор. Смотрел, как ее лицо, только что распухшее от слез и удара, начинает бледнеть, приобретая сизо-землистый оттенок. Как губы синеют. Как глаза, огромные и полные… не страха, а какого-то безумного вызова, начинают закатываться, терять фокус. Как ее тело дергается в его руках, слабея. Она продолжала улыбаться. Сквозь синеву губ. Сквозь приближающуюся тьму. Улыбаться ему в лицо. И он боролся. Не с ней. С собой. С черной волной, зовущей додавить, сломать хрупкие хрящи горла, почувствовать, как жизнь уходит из этого ненавистного, безумного, единственно живого существа в его каменном мире. «Что мешает?» — мысль пронеслась, холодная и ясная. Ничего. Абсолютно ничего. Тело исчезнет. Его люди справятся. Яма в лесу. Кислота. Печь. Никто не узнает. Никто не посмеет спросить. Она — пыль. Исчезновение. Свобода от этой боли, от этой зависимости, от этого вечного раздирающего противоречия. Убить. Просто убить. Он смотрел в ее закатывающиеся глаза, в эту синеву, в эту улыбку, которая казалась последним, самым страшным оскорблением. И видел… не Еву. Видел вспышку в темноте ее комнаты. Видел бунт в глазах, когда она бросала ему вызов. Видел хрупкость ее запястья в его руке в первую их встречу. Чувствовал запах ее волос, смешанный с сандалом и ее дикой, неуловимой сутью. Слышал ее хриплый смех, полный отчаяния и дерзости. Чувствовал ее тело, отзывающееся на его прикосновение, даже через ненависть. Ее живой бунт. Ее жизнь, которая была единственным светом в его каменном аду, даже если этот свет жег его до тла. Ему мешало абсолютно все. Ее взгляд. Ее голос. Ее запах. Ее ярость. Ее боль. Ее существование. Ему мешал он сам. Его собственная, непобедимая, проклятая потребность в этой боли, в этом огне, в этом доказательстве, что он еще способен что-то чувствовать, пусть даже ненависть, пусть даже страсть, граничащую с уничтожением. Рука разжалась. Резко. Не отбрасывая, а притягивая. Он рванул ее к себе, так что их тела столкнулись, и его губы — жесткие, требовательные, пахнущие дымом — налетели на ее синеватые, распухшие губы. Поцелуй был не лаской. Это было сражение. Укус. Поглощение. Пытка и спасение одновременно. Жажда и наказание. Ева не сопротивлялась. Ее руки, только что царапавшие его запястье, обвили его шею, пальцы впились в его волосы, не лаская, а вырывая, причиняя боль, отвечая на боль. Она отвечала на поцелуй с такой же яростью, с таким же отчаянием, впиваясь в его губы, кусая, слизывая кровь — его или свою, уже было не понять. Он оторвался от ее губ, оставив их окровавленными. Одной мощной рукой он прижал ее к холодной стеклянной поверхности, другой схватил ее за бедро, поднял ногу, согнутую в колене, и закинул себе на талию. Он прижался к ней всей тяжестью, его губы нашли ее шею, чуть ниже уха, там, где пульсировала жилка и впились. Не для ласки. Для клеймения. Зубы сомкнулись на коже с силой, рвущей плоть. Ева вскрикнула — пронзительно, дико, в этом крике было и невыносимая боль, и странное освобождение, и вызов. Кровь, алая и горячая, выступила на белой коже, заструилась по шее. Ева обвила его шею руками крепче, ее пальцы снова впились в его волосы, дергая, почти вырывая пряди. Не для того чтобы оттолкнуть. Чтобы притянуть ближе. Чтобы слиться. Чтобы причинить и получить боль. Она прижималась к нему всем телом, ее свободная нога обвила его бедро, ее таз искал контакта. Леон оторвался от ее шеи, оставив кровавую метку. Он чуть отстранился и развернул Еву лицом в холодной поверхности зеркала. Его рука скользнула по ее спине, сильной ладонью прогнул ее в пояснице, заставив выгнуться дугой, упереться руками в зеркало, расставить ноги шире плеч. Он видел их отражение — ее лицо, искаженное болью, слезами, синяком на щеке, кровью на шее и губах, но с глазами, горящими каким-то неистовым, почти безумным возбуждением. Свое лицо за ее спиной — напряженное, с влажными от пота висками, с глазами, в которых бушевал ураган ярости, боли и… необъяснимого наслаждения от этой разрушительной близости. Он видел, как ее глаза в отражении ловят его взгляд, как в них вспыхивает что-то первобытное, темное, призывающее. Он вошел в нее. Сразу. Глубоко. Без подготовки, без нежности. С силой, которая заставила ее вскрикнуть снова, но крик этот был не только от боли, а от заполнения, от вторжения, от неотвратимости. Он вгонял в нее свой член так, будто хотел пронзить насквозь, пройти сквозь ее плоть, оказаться внутри нее полностью, стать частью ее хаоса, ее боли, ее жизни. Каждый толчок был ударом, каждое движение — битвой. Зеркало дрожало под их телами. — Леон! — ее крик вырвался неожиданно громко, пронзая звон напряженного воздуха. Не мольба. Не страх. Зов. Вызов. Признание. Его имя, выкрикнутое так, сводило его с ума сильнее любой боли. Его ритм стал яростнее, неистовее, теряя всякую размеренность. Он видел в зеркале, как ее лицо искажается от накатывающих волн возбуждения, смешанного с болью и слезами. Видел, как его собственное лицо теряет маску контроля, как губы разжаты, как глаза то закатываются в экстазе, то снова фокусируются на ней с животной жаждой. Его дыхание стало прерывистым, хриплым. Он больше не наблюдал. Он тонул. Горел. Перед самым пиком, когда тело уже начало бить крупной дрожью, когда волна смывала последние остатки контроля, он наклонился к ее уху, прижатому к зеркалу. Его губы коснулись мочки. И прошептал. Так тихо, что звук был почти утерян в грохоте их тел, в ее криках, в свисте его собственного дыхания. Одно слово. Ее имя. — Ева… И обрушился. Конвульсии наслаждения прокатились по нему, вырывая из горла низкий, протяжный стон, больше похожий на рычание раненого зверя. Он входил в нее в последних, глубоких, судорожных толчках, как будто хотел оставить в ней часть своей темной, неистовой сути. Его тело напряглось, потом обмякло, прижав ее к дрожащему зеркалу. Ее тело переломило ответной волной. Не от нежности. От ярости. От освобождения. От этого адского танца на краю пропасти. Она выгнулась, впиваясь пальцами в стекло зеркала, ее крик сорвался в беззвучный стон. А потом, на выдохе, когда дрожь стала стихать, когда его вес давил на нее, а его дыхание обжигало шею, она прошептала, глядя в их общее, искаженное страстью и болью отражение: — Скучала… Слова повисли в воздухе, густом от запахов пота, крови, секса и дыма. Они стояли, прижатые к зеркалу, к стеклу, отражавшему их падение, их ярость, их странное, уродливое слияние. Леон чувствовал тепло ее спины под своей грудью, стук ее сердца, частый, как крылья колибри. Чувствовал пустоту под ребрами, но теперь она была не такой черной. Она была заполнена ею. Ее болью. Ее дыханием. Ее вызовом. Ее существованием. Это был омут. Трясина. Ловушка, сплетенная из колючей проволоки и шелка. И он, Леон, палач и хозяин, узник и тиран, осознал с горькой, безумной ясностью, глядя в ее отраженные, все еще пылающие глаза в зеркале, что он… счастлив. Счастлив быть здесь. Счастлив быть пойманным. Счастлив гореть в этом аду, если пламя — это она.