Колибри

                  «Мулен Руж» тонул в неестественной, гнетущей тишине задолго до открытия. Не та тишина спящего зверя, а тишина засады. Тяжелый бархат портьер поглощал даже эхо шагов, а отполированные до зеркального блеска стены и стойки отражали не праздничные огни, а бледные, напряженные лица двух мужчин, стоящих посреди бывшей танцевальной площадки, теперь очищенной от столов и стульев. Воздух был густым, пропитанным запахом дорогой полировки, свежесрезанных лилий в напольных вазах и… холодной стали. Грей Дэвис стоял, неестественно прямо, раздетый по пояс. Его пальцы нервно сжимались. Лицо, обычно выражающее расчетливую уверенность управляющего или обаяние хозяина элитного заведения, было бледным, осунувшимся. Тени под глазами говорили о ночах без сна, проведенных не в подсчете прибыли, а в прокручивании кошмаров. Он был не здесь. Не в этом клубе, который когда-то спасал от разорения, а теперь превращал в расстрельную площадку. Он был аналитиком. Менеджером. Человеком цифр и контрактов, а не крови и выстрелов. Даже благие цели — освободить город от чудовища, спасти Еву — не могли заглушить тошнотворный страх и отвращение, подкатывающие к горлу. Мысль о том, что через несколько часов он станет соучастником убийства, пусть и необходимого, заставляла его руки дрожать. — Мира и Карен, — голос Генри Райса, низкий и хриплый, как скрежет по камню, разорвал тишину. Он стоял рядом, закатывая рукав рубашки, обнажая предплечье, покрытое шрамами и старой, сине-зеленой татуировкой. Его карие глаза, безостановочно сканировали пространство — выходы, колонны, балкон. — Отправил их… к хорошему знакомому. На пару дней. Пока тут не прояснится. — он кивнул куда-то в сторону служебных помещений. — Знаешь, подальше от… разборок. Девчонки не в теме, им нечего тут делать, когда будет жарко. Грей лишь кивнул, не в силах вымолвить слова. Мира с ее заботой, Карен с язвительным юмором — последние осколки нормальности в этом безумии. Мысль, что они в безопасности, принесла крохотное облегчение, тут же раздавленное глыбой предстоящего. Генри продолжил, его слова падали, как камни в колодец, отдаваясь гулко в пустоте зала: — Как только Леон будет… убран, — он избегал слова «убит», но смысл висел в воздухе гуще дыма, — весь город вздохнет свободно. Точнее, те, кто еще дышит под его каблуком. — в его голосе не было триумфа. Только холодная, смертельная уверность палача, видящего цель. — Мои люди уже на местах. Будут за официантов, — он указал ладонью с обрубленными фалангами в сторону бара, где несколько угловатых парней в слишком новых, чуть мешковатых фраках неуклюже расставляли хрустальные бокалы. Их движения были лишены легкости слуг; в них читалась скованность, готовность к рывку. — У каждого — ствол. По первому сигналу — крышка Харрису и его охране. Генри подошел ближе к Грею, его запах — дешевый табак, порох и что-то лекарственное — ударил в ноздри. — Сам я буду там, — он кивнул в сторону узкой лестницы, ведущей за кулисы, к осветительным мосткам и черным бархатным кулисам. — Высота. Укрытие. Видимость отличная. Идеальная позиция для снайпера. Если все пойдет гладко — один выстрел. Чисто. Тихо. — он сделал паузу, его глаза впились в бледное лицо Грея. — Но гладко не бывает. Никогда. Особенно с этим чертом. Потому надо продумать… все. Все варианты. Если он почует неладное? Если его крыса Фред пронюхает про моих пацанов? Если охрана Леона окажется крепче орешка? Если… — он тяжело вздохнул, — если пойдем на штыки, тебе, Грей, надо быть готовым. Не дрогнуть. Не спрятаться. Стоять или бить. Понял? Грей кивнул, сглотнув комок в горле. Его взгляд невольно скользнул по руке Генри, по тем самым обрубленным пальцам — уродливым, как корни мертвого дерева. Плата. Жестокая и наглядная. За наглость. За попытку перейти дорогу Леону Харрису. Каждый обрубок был немым криком предупреждения о цене сопротивления. И вот теперь он, Грей, стоял на этой дороге. Генри, заметив его взгляд, лишь хмыкнул, лишенным юмора звуком. — Броник, — Генри взял со стула черный, тяжелый жилет, больше похожий на кусок брони танка, чем на предмет одежды. — Новый. Кевлар с керамическими пластинами. Выдержит пулю крупного калибра. В упор — не гарантия, но шанс есть. — он помог Грею натянуть жилет. Тот почувствовал его немыслимую тяжесть, сковывающую движения, давящую на грудь, как предчувствие гибели. Генри ловко застегнул стропы, его обрубленные пальцы работали удивительно проворно. — Не геройствуй. Твоя задача — выглядеть хозяином. Принимать гостя. Отвлекать. Если стрельба начнется — падай за барную стойку или к сцене. Держись подальше от открытого пространства. Пока Генри возился со стропами, Грей закрыл глаза. Не от тяжести бронежилета. От внезапного, острого образа, вспыхнувшего в сознании. Не клуб. Не предстоящая бойня. Ева. Ее лицо, каким он видел его в последний раз — напуганное, но живое, с искоркой упрямства в глазах, когда она танцевала у шеста, а он, дурак, стоял с планшетом, краснея. «Как она? Жива ли еще?» - мысль пронзила его острой болью, смешанной с безумной надеждой. — «Не убил ли Леон ее сразу после Сьюзи? Надеюсь, что шанс есть. Главное — пережить сегодня. Пережить и…» — …сразу после, — голос Генри вернул его в мрачную реальность зала. Палач закончил с бронежилетом и смотрел на Грея, его глаза были узкими щелочками. — Как только Леон будет… нейтрализован, и зал зачищен, бери моих самых проверенных пацанов. И — мчитесь. Прямо к его логову. К особняку, — он произнес это с ледяной решимостью. — Мои будут бить быстро, жестко. Охрану — если останется — сметут. Ищешь ее. Еву. Вытаскиваешь. И… — он сделал паузу, его взгляд стал чуть менее жестким, почти человеческим на мгновение, — и увози. Отсюда. Из этого проклятого города. Навсегда. План есть. Машины, документы, граница… Все готово. Грей вдохнул. Глубоко. Тяжелый бронежилет сдавил грудь, но в его сердце что-то дрогнуло. Не радость. Не облегчение. Словно последний луч света, пробившийся в подземелье. Ева. Спасение. Бегство. Это было топливом. Единственным, что могло заглушить страх и отвращение. Ради этого он согласился на кровь. Ради этого он стоял здесь, в этом молчаливом, бархатном кошмаре, готовясь стать убийцей или мишенью. — Понял, — его собственный голос прозвучал чужим, хрипловатым. — Понял. Генри кивнул, удовлетворенно. Он потянулся к столу, где лежала длинная, узкая сумка из черного матового материала. Расстегнул молнию. Внутри, на черном бархатном ложементе, лежали части снайперской винтовки. Холодный, синеватый металл ствола. Полимерный приклад. Оптический прицел, похожий на циклопово око. Генри начал собирать оружие с привычной, почти нежной сноровкой. Каждое движение было отточенным, экономичным. Щелчок затвора, встающего на место, прозвучал в тишине зала громче любого слова. Грей быстро натянул рубашку и пиджак, после отвернулся. Его взгляд упал на огромное зеркало за барной стойкой. Оно отражало его самого — бледного, неестественно прямого в бронежилете под слоями одежды, человека, заигравшегося не в свою игру. И рядом — согбенную фигуру Генри, сливающуюся с тенью, его руки с обрубленными пальцами ловко ввинчивающими глушитель в ствол винтовки. Отражение было кривым, как в комнате смеха. Бархат и сталь. Менеджер и палач. Надежда на спасение и неизбежность крови. И над всем этим — тяжелая, давящая тишина «Мулен Руж», ждущая своего часа, чтобы взорваться грохотом выстрелов и криками умирающих. Последний акт спектакля, где билетом на свободу могла стать только смерть Леона Харриса. Или их собственная.

***

                  Тишина особняка Леона Харриса, казалось, была не просто отсутствием звука, а отдельной, живой субстанцией, высасывающей воздух и волю. Тишина склепа, где уложены в ящики не тела, а души. И в этом склепе, в одной из бесчисленных, излишне роскошных комнат, напоминавшей скорее гробницу, чем будуар, под холодными лучами хрустальных люстр, совершалось таинство подготовки жертвы. Ева сидела перед огромным трюмо в золоченой раме, ее отражение — бледное, почти прозрачное лицо с огромными, пустыми глазами — казалось искаженной пародией на живого человека. Вокруг нее, как мрачные жрецы вокруг алтаря, копошились стилист и визажист. Их движения были отточенными, механическими, лишенными малейшего намека на сочувствие или интерес. Они были придатками машины Леона, винтиками в отлаженном механизме его воли. Кисти с румянами и тенями касались ее кожи, как холодные прикосновения насекомых; фен выдувал облака ароматного пара, закручивая ее волосы в безупречные, мертвенно-блестящие голливудские локоны — каждый завиток лежал с геометрической точностью, как будто отлитый из пластика. Красное платье, струившееся по ее телу тяжелым, дорогим шелком, было одновременно доспехом и саваном. Оно подчеркивало линии, которые когда-то были живыми и желанными, а теперь казались манекеном, обтянутым дорогой тканью. Красные же туфли на невероятно высоких, тонких каблуках впивались в ковер, как когти хищной птицы, приковавшие добычу к месту. Она была закончена. Идеальна. Прекрасна. Беспомощная кукла, выставленная на всеобщее обозрение. Его игрушка. Драгоценная безделушка, лишенная права на собственные мысли, страх или надежду. Именно в этот момент предельной, отточенной до блеска ненастоящей красоты в дверь без стука вошел Леон Харрис. Он пришел не как человек, а как сгусток власти и абсолютного владения пространством. Воздух в комнате мгновенно сгустился, наполнившись запахом его дорогого одеколона, кожи ботинок и чего-то еще — холодного, металлического, незримого, но ощутимого, как лезвие ножа у горла. Он остановился на пороге, его глаза, серые и бездонные, медленно, с наслаждением осмотрели результат. Удовлетворенная улыбка тронула его губы — улыбка коллекционера, оценивающего редкий экземпляр, только что занявший свое место на витрине. Он пришел вовремя. Ровно в тот миг, когда последний штрих был нанесен, и его творение предстало перед ним во всей своей обреченной совершенности. — Выйдите, — его голос, тихий, но не допускающий возражений, разрезал напряженный воздух. — Все. Оставьте нас. Стилист и визажист замерли на мгновение, словно заводные игрушки, у которых кончилась пружина, затем, не поднимая глаз, скользнули к выходу, растворившись в полумраке коридора с поспешностью теней, боящихся света. Дверь закрылась с мягким, но окончательным щелчком. Они остались одни. Творец и его творение. Хозяин и вещь. Хищник и Колибри. В огромной, теперь казавшейся пустынной и ледяной комнате, где только тиканье напольных часов на камине отсчитывало последние песчинки перед неизбежным. Леон медленно, почти бесшумно подошел к Еве сзади. Его отражение в зеркале нависло над ее отражением — темное, властное, поглощающее свет. Он не смотрел на нее, он смотрел на ее образ в стекле, как на картину, которой можно любоваться и которой можно распоряжаться. Его пальцы, длинные, ухоженные, но обладавшие стальной силой, коснулись ее безупречных локонов. Поправили непокорную прядь. Прикосновение было легким, почти нежным, но Ева ощутила его как удар током, пробежавший по позвоночнику, сковывая мышцы, заставляя сердце бешено колотиться в клетке груди. Он наклонился, его губы коснулись ее шеи — холодные, влажные. Поцелуй. Он смотрел в ее глаза через зеркало, ловя каждую микроскопическую дрожь века, каждое изменение в глубине зрачка, расширяющегося от ужаса. — Сегодня особенный вечер, моя дорогая Колибри, — его шепот был сладким ядом, сочащимся прямо в ухо, проникающим в мозг, отравляющим последние островки сопротивления. — Особенный. Мы поедем туда, где все началось. В старый, добрый «Мулен Руж». — он произнес название клуба с каким-то извращенным ностальгическим придыханием, как будто вспоминал место первой охоты. Пока он говорил, его рука, лежавшая на ее плече, начала медленное, неумолимое движение вниз. Пальцы скользнули по шелку платья, ощущая под тканью дрожь ее тела. Тяжелая материя начала ползти вверх по ее бедру, обнажая сначала колено, потом гладкую кожу бедра, потом — кружевной край дорогих, ненужных трусиков. — Я хочу, чтобы ты была послушной. Без единого слова возражения. Без тени неповиновения в этих прекрасных глазах, — его дыхание стало чуть горячее, чуть прерывистее на ее шее. Пальцы, преодолев последний барьер кружева, нашли то, что искали. Тепло, влажность, спрятанную под тонкой кожей пульсацию. Он провел подушечкой пальца по ее клитору — медленно, с отвратительной, хирургической точностью, изучая реакцию, как ученый реакцию подопытного животного. Ева замерла. Весь мир сузился до этого одного, невыносимого прикосновения, до его дыхания на своей коже, до собственного предательского тела, которое, несмотря на весь ужас, на всю ненависть, отзывалось на насилие физиологическим откликом. Дыхание ее участилось, став поверхностным, рвущимся; в горле пересохло; низ живота сжала горячая, стыдная волна. Леон наблюдал за этим в зеркало, и его улыбка стала шире, торжествующей. Он видел ее унижение, ее бессилие, ее вынужденную физиологическую реакцию на его власть. Это доставляло ему удовольствие, более острое, чем сама близость. — Если вечер пройдет… гладко, — он снова провел пальцем, чуть сильнее, заставляя ее вздрогнуть всем телом, — если ты будешь именно такой, какой я хочу тебя видеть — тихой, красивой, послушной… — он сделал паузу, давая словам просочиться в самое нутро, — то я буду щедр. Очень щедр. Ты сможешь увидеть своих… подружек. Миру, Карен. — он произнес имена с легким презрительным оттенком, как будто говорил о чем-то незначительном. — Проведешь с ними целый день. Говорите о чем угодно. Смейтесь. Вспоминайте… старые времена, — последние слова прозвучали особенно цинично, как обещание крохи свободы перед вечным заточением. Надежда — острая, ядовитая, как укол адреналина в сердце, — вспыхнула в груди Евы на миг. «Увидеть их! Убедиться, что они живы!» Но тут же ее сменила леденящая догадка: это приманка. Гнилая, отравленная приманка. Леон никогда не позволит ей настоящей встречи, настоящего разговора. Это будет спектакль под его контролем, очередное унижение. — Но… — его шепот внезапно стал ледяным, как сталь в морозную ночь. Его палец, только что ласкавший, превратился в клещи. Он резко, с жестокой силой ущипнул нежную плоть клитора, выворачивая, причиняя острую, пронзительную боль, которая вырвалась из ее горла коротким, сдавленным визгом, больше похожим на хрип умирающей птицы. — Но если ты осмелишься упрямиться… Если в твоих глазах я увижу хоть искру того старого огня… — он держал ее зажатой, наслаждаясь ее болью, ее абсолютной беспомощностью. — Тогда ты пожалеешь. Не только ты. Они. Все, кого ты хоть раз назвала другом. Я сотру их с лица земли медленно, мучительно, и заставлю тебя смотреть. Поняла, моя прекрасная, глупая Колибри? Боль была невыносимой, унизительной, пронзающей насквозь. Она кивнула, судорожно сглотнув комок рыданий, застрявший в горле. Поняла. Она поняла. Это был не выбор. Это был приговор. Леон резко убрал руку, как будто отбрасывая что-то грязное. Его лицо в зеркале снова стало гладким, холодным, непроницаемым. Он аккуратно, с преувеличенной заботой опустил шелковое полотнище платья, скрывая обнаженную кожу, поправил складки, чтобы все легло идеально, как будто ничего не произошло. Как будто только что он не совершал акта насилия посреди этого позолоченного ада. Он взял ее руку — маленькую, холодную, безжизненную в его ладони — и поднес к своим губам. Его поцелуй на тыльной стороне ладони был ледяным, как поцелуй мертвеца. Его ритуал. — Пойдем, — сказал он просто, без эмоций. — Нас ждут. Он повел ее к двери, его шаги были твердыми, властными, ее — мелкими, семенящими, на тех самых красных каблуках, которые вонзались в ковер, удерживая ее в плену гравитации и его воли. Они прошли через бесконечные, залитые мраморным холодом коридоры особняка — коридоры, по которым она когда-то бегала, надеясь на побег, теперь ставшие путем к эшафоту. Каждая статуя, каждый портрет на стене казались немыми свидетелями ее позора. Охранники у дверей, каменные лица, безразличные глаза — часть декораций этого бесконечного кошмара. Двери главного входа распахнулись перед ними, впуская вечерний воздух — прохладный, но не приносящий облегчения, лишь наполненный запахом дорогих сигар, выхлопных газов и невидимой угрозы. У подножия ступеней, черной глянцевой громадой, ждал «Кадиллак». Длинный, низкий, зловещий, как катафалк. Шофер, еще один безликий винтик в машине Леона, уже держал дверцу открытой. Леон помог Еве сесть в глубокие, как болотная трясина, кожаные сиденья салона. Его движение было галантным, но в нем не было ни капли заботы — лишь демонстрация владения. Он скользнул рядом, заполняя пространство своим присутствием, своим холодом, своим абсолютным контролем. Дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Мир сузился до размеров салона лимузина — бархатной, кожаной, хромированной ловушки. Запах дорогой кожи, ароматизатора «черный сапфир» и… его запах. Запах власти и смерти. Двигатель заурчал глухо, мощно, и «Кадиллак» тронулся с места, плавно, как ладья Харона, отплывающая от берега живых. Ева смотрела в тонированное стекло, видя лишь смазанные отражения фонарей, мокрый асфальт, уходящие в темноту силуэты домов — мир, который больше не принадлежал ей. Ее отражение в стекле было бледным пятном, призраком в красном платье. Леон откинулся на сиденье, его профиль на фоне мелькающего за окном города был резким, как у горного хребта. Он не смотрел на нее. Он созерцал город — свой город, который он вел к какой-то неведомой, кровавой развязке этой ночью. — «Мулен Руж»… — он произнес название снова, задумчиво, как будто пробуя на вкус. — Сколько воспоминаний. И сколько… возможностей. — он повернул голову, его глаза устремились на нее, пронзая насквозь, видя не ее, а что-то внутри, какую-то тлеющую искру, которую он не смог до конца погасить. — Ты помнишь тот вечер, Ева? Когда ты танцевала? Когда весь зал смотрел только на тебя? А он… Грей… стоял там, как мальчишка? — его губы искривились в подобие улыбки, но в глазах не было ничего, кроме ледяной жестокости и… странной, извращенной тоски. — Глупый мальчишка. Он думал, что красота, что чувства… что они что-то значат в этом мире. Он не понимал, что единственное, что имеет значение, — его голос понизился до опасного шепота, — это сила. Взять то, что хочешь. Удержать. Ева не отвечала. Она сжалась внутри себя, стараясь отгородиться от его слов, от его взгляда, от самого его присутствия. Но его слова, как шипы, впивались в сознание, вызывая образ Грея. Не Грея управляющего, не Грея в смокинге, а Грея с букетом тюльпанов, с нелепой, трогательной надеждой во взгляде. Боль от этого воспоминания была острее, чем боль от его пальцев минуту назад. Грей… Думает ли о ней? Мысль о том, что он может увидеть ее вот такой — куклой Леона, его украшением на пути в ад, — была невыносимой. Леон наблюдал за ее лицом, ловя каждую тень, каждое микродвижение мышц. Он видел боль, видел тоску, видел страх. И это питало его. — Он будет там, — сказал Леон тихо, как будто читая ее мысли. — Твой рыцарь в сияющем… смокинге. — в его голосе прозвучала насмешка. — Он будет там, и он будет смотреть. Смотреть, как ты идешь рядом со мной. Смотреть, как ты принадлежишь мне. До самого конца. — он протянул руку, не касаясь ее, а лишь проводя пальцами в воздухе вдоль линии ее щеки, как будто очерчивая контур картины. Машина катила по ночному городу, мимо освещенных витрин, мимо темных переулков, мимо жизни, которая шла своим чередом, не ведая о грозе, сгущавшейся над «Мулен Руж». Внутри салона царила тишина, тяжелая, как свинец, прерываемая только ровным гулом двигателя и тиканьем дорогих часов на запястье Леона. Ева закрыла глаза, пытаясь найти в себе хоть крупицу того упрямства, той искры, о которой он говорил. Но на ее место приходила только ледяная пустота и осознание неизбежности. Она была куклой на проводе. И провод этот держал в своей руке Леон Харрис, ведя ее прямиком в сердце бури, в самое пекло той самой кровавой ночи, которую он для нее уготовил. Красное платье стало саваном. Голливудские локоны — погребальными завитками. А высокие каблуки — гвоздями, прибивающими ее к его воле. Оставалось только ждать, когда занавес в «Мулен Руж» взметнется вверх, открывая последний акт трагедии, где ее роль была уже прописана кровью.

***

                  Черный «Кадиллак» скользнул по мокрому асфальту, оставляя за собой жирные отблески уличных фонарей в лужах, и плавно, с почти беззвучным шипением тормозов, причалил к тротуару перед ослепительным фасадом «Мулен Руж». Дождь, не сильный, но назойливый, холодный, как слезы потерянной души, сеял мелкой изморосью, застилая мир серой, дрожащей пеленой. Ритуал начался. Еще до полной остановки машины, как тени, вырастающие из самой темноты, к задней двери подошли двое охранников Леона — массивные, безликие глыбы в одинаковых черных плащах, лица скрыты под капюшнами, взгляды пустые, устремленные куда-то в никуда, в вечность служения. Один широким, отточенным движением раскрыл черный зонт-трость, превратив его в импровизацию балдахина, другой — распахнул тяжелую дверь лимузина. Леон Харрис вышел первым. Не спеша, с непоколебимым достоинством владыки, вступающего на свою территорию. Капли дождя, словно испуганные, соскальзывали с безупречной линии его плеч дорогого черного пальто, не смея коснуться кожи. Он не оглянулся, не выразил ни малейшей признательности — их служба была такой же неотъемлемой частью его мира, как воздух или гравитация. Он обошёл машину и открыл дверь с другой стороны. Его внимание было обращено внутрь салона, к красному шелку, блеснувшему в полумраке. Он наклонился, протянул руку. Ева машинально положила свою руку — маленькую, холодную — на его ладонь. Она вышла, стараясь не оступиться на предательски скользком асфальте на своих каблуках. Красное платье вспыхнуло под прожекторами вывески клуба, кричаще-яркое пятно на фоне серой мглы. И в этот миг ее накрыло волной острого, почти физического диссонаанса. Мулен Руж. Те же огни, та же вывеска, тот же запах влажного бетона и городской грязи, смешанный с едва уловимым ароматом дешевой парфюмерии и сигарет, что витал всегда в переулке у служебного входа. Но она стояла не там, не у черного хода, где в это время обычно… Обычно. В это самое время, за час до открытия, она уже была за кулисами. В душной, пропитанной потом, тальком и электрическим напряжением предвкушения гримерке. Слышала знакомый какофонический хор: ворчание Миры из-за сломанной застежки на корсете, саркастичные комментарии Карен о новом «таланте» администратора, смех, перебранки, визгливые возгласы Сьюзи о пропавшей туши. Воздух был густым, тяжелым от лака для волос — того самого, с химически-сладким, почти наркотическим запахом, который въедался в одежду, в волосы, становился частью тебя. Суматоха. Горячая, живая, нервная, раздражающая, но… своя. Теплая человеческая муравьиная куча, где каждый знал свое место в предстоящем спектакле. Это был ее мир. Мир движения, музыки, мимолетных улыбок из-за кулис, мира, где она была не вещью, а частью механизма, пусть и не всегда идеальной. Теперь она стояла здесь. Рядом с Леоном Харрисом. Не часть механизма, а его личное, выставляемое напоказ украшение. Трофей, закованный в шелк и страх. Его кукла на тонкой, невидимой ниточке, которую он мог дернуть в любой момент, заставив танцевать под свою мрачную мелодию. Сердце ее не просто замерло — оно сжалось в ледяной комок от предстоящего. Мира. Карен. Они здесь. Где-то внутри этих стен, залитых искусственным светом. Как она посмотрит им в глаза? Что скажет? Как объяснит этот немыслимый, предательский парадокс — что она не уехала, не сбежала на край света, а добровольно (добровольно ли?) вошла в самую пасть чудовища, позволила запереть себя в золоченой клетке? Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный крик. Объяснить? Какие могут быть объяснения? Даже если бы была возможность заговорить, что она скажет? Правду? Правду о страхе, о боли, о том, как его власть проникла в каждую клеточку, парализовала волю? Они не поймут. Не смогут понять. Им казалось, что сбежать — единственный выход. Они не знали, что от Леона Харриса сбежать нельзя. Что его тень длиннее ночи. Она машинально сжала пальцы на его руке, чувствуя холодную твердость его мускулов. Он полностью владел всеми решениями. Даже мыслями, казалось, владел. Разговор с подругами? Мираж. Призрачная надежда, брошенная им как подачка, чтобы заставить шевелиться, дышать, подчиняться. Разрешит ли он? И если да, то под каким неусыпным оком, с какими заранее прописанными репликами? Она была не собеседником, а экспонатом в его извращенном театре. С этими леденящими мыслями, пляшущими в голове, как безумные тени на стене, она позволила ему вести себя к сияющему входу. И тут ее внимание, обостренное до предела страхом и отчаянием, уловило неладное. Что-то… не то. Она скользнула взглядом по фигурам у входа. Охранники. Но не те. Не привычные массивные глыбы Леона, чьи лица она научилась различать в полумраке, чьи позы говорили о годах слепой преданности. Эти… другие. Чуть менее монолитные, движения чуть скованнее, взгляды, мелькающие из-под козырьков фуражек, казалось, сканировали не только толпу, но и друг друга, и саму тень Леона с нездоровой, нервозной интенсивностью. Одежда — формальная, черная, но сидевшая не с тем привычным мертвым шиком. Словно надетая впервые. Ева почувствовала, как ледяная игла страха вонзилась глубже. Она инстинктивно чуть сильнее сжала руку Леона, не поворачивая головы, прошептала так тихо, что слова едва ли долетели до него сквозь шум дождя и городского гула: — Что-то… не то. Охранники… другие. Леон не вздрогнул. Не замедлил шаг. Лишь уголок его рта дрогнул в едва уловимой, довольной улыбке. Улыбке хищника, почуявшего близость добычи. Он не ответил. Не повернул головы. Просто продолжал идти, его шаги были твердыми, неумолимыми, его рука под ее пальцами — непоколебимой скалой. Он вел ее уверенно, как на поводке, в сияющую пасть «Мулен Руж», а внутри нее все перевернулось от дикого, хаотичного волнения. Он знал. Он знал, что что-то не так. И его это… радовало? Возбуждало? Фред остался снаружи, приковав взгляд на этих «других» охранников. Двери распахнулись, впуская пару в знакомый, но до жути чужой мир. Гул голосов, приглушенная музыка, запах дорогого табака, духов, алкоголя и… чего-то еще. Острого, металлического. Адреналина? Страха? Воздух внутри был густым, тяжелым, как бархатная портьера, висящая где-то в глубине зала. И сразу же, как призрак из прошлой жизни, из этой густоты материализовался Грей Дэвис. Он стоял у входа в главный зал, безупречный в своем вечернем костюме, лицо — маска учтивого хозяина. Но когда его взгляд упал на Еву, маска треснула. На долю секунды — микроскопический, почти неуловимый для постороннего глаза миг — он замер. Полный, абсолютный ступор. Глаза, обычно такие живые, расчетливые, выражавшие то деловую хватку, то робкую надежду, расширились, остекленели. Он не ожидал ее увидеть. Не здесь. Не сейчас. Не в этот роковой час, когда каждый нерв в клубе был натянут как тетива, когда каждый уголок был пронизан смертоносной подготовкой, рассчитанной только на Леона и его свиту. Ее появление было ножом в спину плану, разрывающим ткань тщательно сплетенной ловушки. Его мозг, аналитический, привыкший к цифрам и схемам, на мгновение отключился, пораженный этим живым, красным призраком прошлого. И в этот миг его взгляд, острый от шока, схватил детали. Детали, от которых кровь стыла в жилах. Она не смотрела на него. Ее взгляд был направлен куда-то в пустоту перед собой, скользя по лицам, не задерживаясь, не видя. Отстраненный. Пустой. Как у куклы на витрине. Под слоем безупречного тонального крема, нанесенного визажистом Леона, чуть выше линии скулы, проступал слабый, но отчетливый сине-желтый оттенок. Синяк. Тщательно замазанный, но не скрытый до конца. На шее, выше ворота платья, там, где дорогой шелк встречал кожу, виднелись темные, багровые пятна. Засосы. Ужасающих размеров, как клеймо. И сама она… холодная. Замороженная изнутри. Ни тени того огня, той дерзкой искорки, что когда-то зажигала сцену и заставляла его сердце биться чаще. Это была не Ева. Это была ее тень. Ее изуродованная копия. Грей почувствовал, как под безупречной шерстью смокинга по спине пробежал ледяной пот. Тошнота подкатила к горлу, горькая и жгучая. Он сглотнул, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, заставив болью вернуть себя в реальность. Быстро. Очень быстро. Маска вернулась на место. Искусственная, натянутая улыбка растянула губы. Он сделал шаг навстречу, его голос, когда он заговорил, звучал удивительно ровно, почти естественно, лишь чуть глубже обычного: — Мистер Харрис! Добро пожаловать в «Мулен Руж»! Мы польщены вашим визитом в этот… особенный вечер, — он слегка склонил голову, избегая снова встречаться взглядом с Евой. — Позвольте проводить вас в вашу VIP-ложу? Идеальный обзор на сцену… Он сделал движение, указывая рукой вглубь зала, к традиционному месту Леона — роскошной бархатной ложе на возвышении, откуда открывался панорамный вид на весь зал и сцену, но которая, как знал Грей, была идеально открыта и для прицела, спрятанного где-то на осветительных мостках. Ловушка была готова. Оставалось только заманить в нее зверя. Но Леон не двинулся. Он стоял, как вкопанный, его серые глаза, холодные и проницательные, как сканеры, медленно, методично обводили пространство. Он не смотрел на Грея, не смотрел на ложу. Он сканировал зал. Его взгляд скользил по полупустым столикам (гостей было подозрительно мало для часа, когда обычно зал уже наполовину заполнялся оживленной толпой), задерживался на фигурах «официантов» за барной стойкой. Их движения были слишком медлительными, лишенными привычной ловкости настоящих слуг. Слишком осторожными. Слишком… наблюдательными. Они не разносили напитки с должной скоростью, а скорее простаивали, их руки были ближе к поясам, чем к подносам. А сама барная стойка… она была слишком открытой. Место, где должен сидеть Леон, было освещено, как операционный стол под лучом хирургической лампы. Если бы он сел туда, он был бы мишенью, открытой со всех сторон — для выстрела из-за бара, из глубины зала, с балкона. Идеальное место для убийства. Грей почувствовал, как под маской спокойствия по лицу пробежала холодная испарина. «Иди. Иди туда,» — он мысленно взывал ко всем забытым богам. Леон медленно отвел взгляд от ложи. Его глаза метнулись в сторону — к более удаленной, полукруглой нише у стены. Место было уютнее, темнее, защищенное высокой спинкой дивана и массивной колонной с одной стороны. Обзор на сцену — хуже, почти никакой. Но зато… укрытие. Защита с тыла и фланга. Там он был бы как в крепости. Неудобной, но безопасной. Его губы снова тронула та же довольная, хищная усмешка. Он резко дернул Еву за руку, игнорируя Грея, как назойливую муху, и уверенно зашагал к выбранному им убежищу. — Мистер Харрис, — Грей сделал шаг, пытаясь мягко преградить путь, голос его сохранял учтивость, но в нем появилась стальная нотка, — я должен предупредить… обзор из этой ниши, к сожалению, оставляет желать лучшего. Вы не увидите сцену должным образом, а сегодняшняя программа… Леон даже не повернул головы. Он просто прошел мимо, как будто Грея не существовало, его плечо слегка задело плечо Грея, оттолкнув его с непререкаемой силой. Ведущий за собой Еву, как щит, как часть своего бронирования. Грей отшатнулся, чувствуя, как ярость и бессилие смешались в нем в коктейль самого крепкого абсента. Он видел, как Леон усаживает Еву в глубину, к стене, а сам занимает место с краю, спиной к колонне, лицом к залу, но так, что большая часть его тела была скрыта. Идеальная позиция для параноика. И катастрофа для плана. В гарнитуре, скрытой под воротником его рубашки, раздался тихий, хриплый, как скрежет по камню, голос Генри Райса. Голос был лишен эмоций, но в нем слышалась ярость, сдавленная ледяным контролем: — Плохо. Чертовски плохо. Он выбрал мертвую зону. Я его не вижу. Никак. Колонна и спинка закрывают все. Приступаем к плану «Б». Готовься. Жди мой сигнал. И… береги себя, мальчик. Там сейчас будет горячо. Грей сглотнул комок бешенства и страха, подкативший к горлу. План «Б». Отчаянный, кровавый, с минимальными шансами на успех и максимальными — на смерть. Он видел, как Леон жестом подзывает одного из своих охранников, что-то тихо шепчет ему на ухо. Охранник кивает, его глаза сужаются, он начинает медленно, как хищник, обходить зал, его взгляд методично сканирует лица гостей, барменов, тени в углах. Ищет. Ищет неладное. Генри был прав. Леон почуял ловушку. И теперь он не жертва, а охотник, затаившийся в своей бархатной засаде. Грей заставил себя двинуться. Подошел к нише. Снова натянул на лицо улыбку, ставшую уже физической болью. Он склонился к Леону, стараясь не смотреть на Еву, сидевшую неподвижно, как изваяние, ее пустой взгляд устремленный куда-то в пространство над его плечом. — Могу ли я предложить вам что-нибудь изысканное для начала вечера, мистер Харрис? У нас сегодня прекрасный выдержанный коньяк… или, возможно, шампанское? Леон медленно поднял на него глаза. Его взгляд был тяжелым, как свинец, пронизывающим насквозь. В нем не было ни гнева, ни подозрения. Было лишь холодное, всепонимающее презрение. — Принеси то, что я обычно пью, Дэвис, — произнес он тихо. — И не мельтеши. Грей кивнул, чувствуя, как этот взгляд прожигает его насквозь. Он отступил, спиной ощущая тяжелую, давящую тишину зала, прерываемую лишь приглушенным джазом и нервным смешком какой-то дамы. Тишину перед взрывом. Он шел к бару, к своим переодетым «официантам», чьи глаза теперь горели не нервной готовностью, а холодной решимостью обреченных. План «Б». Ад начинался не с грохота, а с этого ледяного шепота в гарнитуре и с презрительного взгляда человека, который знал, что игра только началась, и что он держит все козыри. Грей мысленно взывал к небесам, к земле, к самому дьяволу — лишь бы эта ночь закончилась. Быстро. И желательно — чтобы он сам дожил до ее конца.