Черновик

Юрка сидел прямо на земляном полу, прислонившись спиной к кирпичной стене. Щуплый, с острыми «птичьими» коленками, в несвежих джинсах и пыльной толстовке больше на два размера. Его вихры, давно не знавшие ножниц парикмахера, выгорели на солнце и чем-то напоминали застывший во времени ветер. В синих глазах, как и семнадцать лет назад, горел тот же огонь безумного романтика. По мнению Даши, такой взгляд непременно должен быть у полярников или геологов, у тех, кто сбежал однажды из дома в Москве, чтобы поступить в мореходку где-нибудь во Владивостоке. Юрка и сбежал в свои пятнадцать, только не во Владик, а гораздо дальше — в интернат для неугодных подростков за первой и единственной своей любовью. Они познакомились в травматологии. Обычный мальчик из обычной хорошей семьи — необычная девочка с глазами, исполненными печали, любви и надежды. Такие глаза у святых рисуют. Он засмотрелся на птиц, когда ехал на велосипеде, и попал под машину. Она сказала, что неудачно упала с забора. — А потом она сказала, что семья ее не отпустит, — вспомнил сейчас Юра, поняв без лишних слов, зачем Даша здесь, зачем минутами раньше не дала Егору его убить. Он облизал разбитую губу, сплюнул кровь на земляной подвальный пол, поморщился, невольно прижав руки к солнечному сплетению. Ребра? Живот? Егор знал толк в рукопашной и мог бы прикончить Юрку гораздо быстрее, чем Даша успела бы обернуться, но они не договариваясь сработали слаженно. Егор предсказуемо потерял голову и решил помучить «брата» в наказание за то, что он якобы издевался над его дочерью (он всего лишь экзамен девчонке устроил, как и положено в семье), а Даша как всегда точно все рассчитала и появилась секунда в секунду и с самыми верными словами, чтобы филигранно разыграть спасение для обоих. — Уехал? — хрипло спросил парень, зная ответ заранее. Мужчиной или даже молодым человеком Юрика сложно назвать. В тридцать три он выглядит максимум на восемнадцать, а представления о жизни и вовсе остались на уровне лет семнадцати, словно со смертью любимой девушки его часы жизни стали идти вхолостую. Дождавшись Дашиного подтверждения, Юра тоже согласно кивнул и, подумав еще, заключил: — Прав Серый, что в семье не без урода. Девка у Егора молодец, а сам тряпка, как он и сказал… — Вслед словам влажный плевок приземлился на утоптанный пол. Юрка прикрыл глаза. В беззлобной его усталости ржавчиной цвело презрение — только его в их мире слабость и заслуживает. Независимо от гендера и возраста ценны лишь характер и честь. Если ты слаб физически, то до определенного предела даже это можно простить и понять, но допустившему моральную слабину нет оправданий — только позор и унижения до конца его/ее никчемной жизни. Так учил Первый. На том стояла и тем была сплочена «семья». И каждый в ней друг другу экзаменатор и экзаменуемый. Даша промолчала. Выдерживая напряженную паузу, она остановилась против света, рассчитывая, что Юра не увидит ее глаз, а лишь абрис. Интуит и физиогномик, он легко бы прочел, насколько Даше претят фальшивые истины Первого, и тогда ничто не спасло бы ее в этом глухом, ужасном подвале. Юра от души сделал бы самый большой подарок «сестре» — не стал бы слушать слова слабости, убил бы быстро и без мучений. Только истинно любящий «брат» на такое способен. А Юрка Дашу любил, уважал и, как многие, считал ее Ангелом. — Поделишься рецептом вечной юности? — негромко, незло спросила Даша. — Мы ведь даже не одногодки. Совершенно одна, она стояла перед человеком, хоть и выглядящим младше, но все же здорово превосходящим ее в физической силе, перед названым братом, давно застрявшим в несуществующем мире кровавой «семьи», будто и правда просто пришла навестить. Как и Юра, в одежде Даша тоже предпочитала легкий «уличный» стиль: джинсы, тонкий джемпер, кеды на босу ногу. И до своих паспортных тридцати двух тоже отчаянно не дотягивала. — Да ты салага… вообще. — «Брат» устало усмехнулся в ответ. Стерпел боль в переломанных ребрах, качнул головой: — Недолго терпеть осталось, да? — Он уже понял, принял на веру и согласился с тем, зачем здесь Даша. Она удержала Егора от расправы (то есть — слабости), чтобы дать шанс обоим «братьям» сохраниться и одному достойно завершить жизненный цикл, а другому искупить и исправить то, что еще можно. — Я пообещала тебе, что скажу, когда придет ваше время. Видишь — я держу свои обещания. Слова Даши обоих вернули на крышу высотки, на краю которой застыл семнадцатилетний парень. На днях он потерял свою девушку — единственный смысл совсем еще недолгой его жизни, и теперь с этой жизнью Юрец решил расстаться. Его заметили люди, вызвали полицию, скорую, директора интерната, даже родителей Юриных нашли, а остановить его смогла только названая сестренка. — Время пришло? — усмехнулся сейчас тот же парень, только прибавивший в паспортном исчислении почти столько же лет, сколько было ему в прошлом. Теперь стало два раза по семнадцать с маленьким недочетом. — Пришло, — негромко ответила Даша. Она переговорщик. Ангел, держащий за руку в переходе между мирами или удерживающий на краю. Ее миссия, ее проклятье. Юрик поднял на «сестру» загнанный взгляд птицы со сломанными крыльями. Взгляд снизу вверх — из далекого прошлого в невеселое настоящее. Птицы, никогда по-настоящему не летавшей. Вначале из-за силков и клеток, а после от неумения. — Свобода ждет вас обоих, и я действительно рада, что наконец вы с Мялик будете вместе. Вздохнув с настоящим облегчением, Даша ободряюще и по-доброму улыбнулась. — Вы заслужили свое счастье. Теперь осталось главное — не споткнуться на последних шагах. Все сделать правильно. Она смотрит на тебя, Юр, она ждет. Голос Ангела был убедителен и спокоен. Рождаясь из пестроты прошлых лет, он укреплял мышцы Юрки перед последним и самым важным переходом, строил новый путь через шаткое равновесие в долгожданное будущее. Не верить Ангелу Юрка не имел права, и смысла спорить с самой судьбой тоже не было. Он так устал. Он слишком долго шагал до встречи, отложенной несправедливо, слишком многое пережил, и вот — она здесь. Даша обвела взглядом подвал недостроенного частного дома. Несколько тусклых лампочек-груш по периметру пространства, ломанного стенами и какими-то перекрытиями, земляной пол, зарешеченные оконца у серого потолка. Одно из них разбито, и совсем недавно: осколки еще торчат из рамы и частично валяются около стены. — Так будет правильно, Юр. Мялик давно заждалась. — С осколков Даша перевела взгляд на «брата». Время замерло. Время беспрерывно текло, как дракон, пожирающий собственный хвост в водовороте трансформаций. Бесшумно между назваными братом и сестрой минуты сигали в поток бесконечности. В конечном счете все начинается вновь. Пришла пора совершить переход. Завершить текущий цикл, чтобы начать его заново или начать новый. Помолчав, Юра кивнул на невысокую стопку кирпичей в полушаге от себя. — Покурим? — привычно прозвучал его голос вечной как мир фразой. Проследив за Дашиным взглядом на разбитое окно, Юра вновь выразил безоговорочные согласие с пониманием. Даша села в предложенное «кресло». Слегка расставив ноги и упершись локтями в колени, она так же привычно спросила: — А у тебя есть? В ответ Юрик усмехнулся немым и красноречивым: «Спрашиваешь! Высший сорт!». Но, прежде чем выполнить последнее свое желание, он поднялся, пошатываясь прошел до россыпи стеклянных осколков, выбрал один из них и, вернувшись, остановился над Дашей. Стекло в его руке выглядело замысловатым финским ножом, и он уже убивал, правда каждый раз старательно избегая крови. Даша подняла глаза, оценила прозрачное лезвие, почти занесенное над ее головой. — Правильно, — отметила согласно и уверенно-спокойно. — Тем же путем. Она сейчас смотрит на тебя моими глазами, — добавила Даша, сфокусировалась на суженных в игольное ушко зрачках сумасшедшего Юры, давая рассмотреть свои глаза. У Лены Мялик они были серые. Совсем не похожие на зелень кленовых листьев. Но Юра вздохнул и согласился. Сказав что-то совсем неразборчивое, скорее всего себе, он достал из кармана начатую пачку сигарет. Умудряясь не выронить стеклянную финку, Юра вытянул губами две сигареты и протянул оставшееся Даше. — Как там в песне панкушки той? — почти не разжимая губ спросил он. — «И я на память оставлю свои сигареты»? Освободившейся рукой Юра достал из кармана зажигалку, прикурил. Одну отдал Даше и сел обратно к стене. — Вроде так. — Не понимая, о какой песне речь, Даша не уточнила, а просто расплывчато согласилась. Повертев в руке «подарок» — в пачке еще штук пять сигарет с травой, — сунула в карман. Лирика всегда сопутствует делу, но никогда не трогает запасное Дашино сердце. Его она сумела вырастить взамен настоящему, которое не могло выдержать переходов между мирами, да так и осталось где-то там, уже не в детстве, но еще и не в юности, застряло, покрылось илом. В этом иле Даша и закопает память о Юре и вместе с ним забудет часть своей никчемной жизни. Время на время всех успокоит. Встряхнув кистью руки, Даша сняла вынырнувший из-под рукава браслет и протянула Юре. Нанизанные на леску судьбы бусинки лет с бисерным переплетением событий красноречивее множества слов — это прошлое и настоящее в одном узоре, они бессмертие и обреченность. — Напиши ей, что идешь, — выдыхая дым, как-то мечтательно произнесла Даша. — Не знаю, слышат ли они нас там, но что видят и смотрят, ясно как белый день. Трава давно не забирает его. Последние несколько лет он ее курил просто для вкуса, но сейчас случилось чудо, и это еще один знак Ангельского присутствия. Слегка поехавший Юра с усмешкой согласился. Поморщившись (видимо, Егор все-таки сломал ему несколько ребер), привстал и осколком кирпича нацарапал прямо на полу: «Я люблю тебя, Мялик! Я иду к тебе. Видишь?» — Видит, — сквозь дым подтвердила Даша. — Все игра. — Сев обратно к стене, Юра подтянул рукав толстовки, критично оглядел синеватую карту вен. — Все дороги рано или поздно сходятся вокзалами, и сейчас мы сидим в ожидании моей последней электрички. Ты была с ней до самого? — Юра поднял взгляд на Дашу. — Я слышал, он, наоборот, послал тебя остановить ее. В последние минуты врать не принято. Впрочем, правду знали все. Даша — переговорщик, да такой, что Папу Римского убедит сделать куни последней проститутке, и тот будет уверен в святости своей миссии — настолько силен ее дар убеждения. Она Юрку с крыши сняла, кучу народу из петель повытаскивала. Даша заговаривала спорщиков и разводила миром такие конфликты, в которых обе стороны были правы в праве поубивать друг друга. Но вот Ленку Мялик она отпустила, причем сделала это вопреки приказу Первого. «Останови любой ценой!» — распорядился он. А потом их нашли — двух девчонок, лежащих в обнимку, и едва отцепили живую Дашу от навсегда уснувшей подруги. — На моем месте она представляла тебя, и ей не было страшно. — Отняв сигарету от губ, Даша выдохнула дым через нос. — Она очень тебя любила. — Помолчав, глядя в иллюзию прошлого, рассеивающуюся клубами сигаретного дыма, продолжила: — Он приглашение ей послал. А Мялик гордая, решила так. Хотела быть только твоей. Сказала, что подождет тебя там, где никто ее не достанет, даже Первый. Разве могла я с ней не согласиться? Черный Дашин взгляд, истекая из прошлого, медленно затопил душу Юрки, стал его спокойной уверенностью в правильности происходящего. Но только ни на миллиграмм не уменьшил тяжести в душе самой Даши, обнимавшей когда-то умирающую подругу, прочувствовавшей каждую каплю уходящей из нее жизни. — Напоследок, на всякий случай… — Успокоившись окончательно, став собранным и серьезным, Юра будто на глазах повзрослел. Он практически уже начал свой путь и лишь на минуту оглянулся договорить кое-что важное той, что оставалась пока в мире живых. — Ходила сплетня, что именно ты его кровная дочь, — продолжил Юра, не глядя на Дашу. — Сначала просто сплетня, ну ты помнишь. А после того, как ты Ленку не удержала, все и решили. Они поняли, что не не смогла удержать, а спецом отпустила, а он тебя не казнил. Ничего вообще тебе не сделал. Подозрительно, да? Однако в голосе Юры не было подозрений или недоверия. Только огромная, как весь мир, усталость. — Я… — Начав говорить, Даша на миг замерла. Всего на долю секунды, которая выглядела как склейка кинопленки, но ничего не изменила внешне. Даже фразу не сломала: — …уже была Катькина. Он ничего не мог мне сделать. А про… — Серый вновь эту сплетню мусолит, — перебил Юра. Он вообще не слушал ответов, ему важно было рассказать поскорее — словно отдать тяжесть из карманов, мешающую взлететь. Дела остающихся ходить по земле больше не трогали. — Он нудит, что общак Первого у тебя. Что все разделенное наследство — это мелочь, а основное тебе досталось, и что мне самому пора семью заводить — ты-то наверняка меня поддержишь. Юра глядел пространственно — не на Дашу, но в ее сторону. Даша неопределенно кивнула. Это можно было трактовать как согласие или как «я тебя услышала». — Про девчонку Егора тоже Серый? — спросила она. — У меня трое до нее вышли вхолостую, — ответил Юрик с досадой. — А в этой не ошибся. Серый и сказал, что Егор просто портит ее. Так и есть. Он сам думал ее взять, да у него уже семья, как два ваших интерната, она вложений требует. Вспышка эмоций слегка запуталась в словах и повисла ржавой усмешкой от вспомнившегося Дашиного старого определения Серегиной семьи — «армия нищих». Лысый здоровяк Катиного круга давно отхватил себе жирный сектор у мафии низшего социального слоя. Он крышевал часть огромного сообщества городских бездомных, насаждая в отдельно взятом своем мирке принципы «семьи». Там они приживались отлично! В тупом поклонении «безжалостному, но справедливому» лидеру, рожденном из страха и ненависти, орава обездоленных, все больше походящая на секту безумцев, и сама приобретает силу — страшную, непобедимую, беспощадную. — Он тебя боится. — Задумчиво глядя на тлеющий огонек сигареты, Юра помолчал, сначала пожал плечами в попытке мысленно сформулировать в слова свои наблюдения, а затем выдал как есть: — Только не как боится, а, хер его знает… как… будто в тебе и правда кровь Первого. Неопределенно хмыкнув, словно отвечая на собственный мысленный вопрос о Даше, крови и Первом, а затем вовсе обнуляя его, Юра несколько раз сильно затянулся и, окончательно сняв все ограничения, по-новому примерился взглядом к запястью. Все уже неважно, и он в шаге от свободы, в которой не будет места ни Серому, ни Первому, никому. — Я все сказал, — произнес Юрик спокойно и уверенно. — Я ни о чем не жалею… Он выплюнул окурок и приготовился к затяжному прыжку. — Теперь точно все. Отвернись. Даша молча выполнила просьбу — отвернулась от парня, держащего осколок стекла в руке. Она не слышала, как он сделал один за другим сразу несколько надрезов. Только сдавленный вдох да сосредоточенное сопение, и ни стона, ни иного звука. Стиснув зубы, Юра терпел и ждал перехода, а Даша думала о Сером — «брате» Катиного круга, о том, как в свое первое посвящение он явился посланцем от одного незаметного внешне работника интерната, по кличке Первый, к его бывшей любовнице, проживающей с незаконнорожденным сыном в торцевой «квартире» длинного дома-барака. Как после того пройденного испытания Серый поклялся на крови убитых им женщины и ее ребенка не заводить никогда своих детей. А еще он поклялся увеличивать семью по мере сил, привлечь в нее новую кровь, много крови. Наверное, просто хотел раскидать ответственность за свои злодеяния на большее количество душ, вбить в них хоть часть от безграничной собственной боли. «Сколько уже его «крестников» там, за чертой? Поди, со счета давно сбился». Даша представила себе время, капающее красными каплями в тишину. Вверх тянулась сизая дымка от косяка, тлеющего в ее пальцах, разбивалась время от времени выдохами. Юра тоже еще дышал где-то за спиной, но все тише, тяжелее. «Встречай, Первый, своего адепта, и будь ты проклят!» Закрыв глаза, досчитав до ста, Даша произнесла негромко, словно в трансе: — Я своих родителей помню, я их знала, и у меня была иная жизнь когда-то. Первый никем не может мне быть. Замолчав, она еще ждала, но Юра уже не ответит никогда, никому. Остатки его дыхания окончательно стихли.