anata no te.

      ...Итак, я купил новый набор чернил и кистей, и весь вечер буду их расписывать.       С начала декабря я был занят зачистками в порту и, как ни странно, проверкой грузов (НЕНАВИЖУ сопроводительную документацию), и, кажется, мне сильно продуло шею. Когда я, с головой буквально набекрень, наконец-то заявился домой, Гин с порога отправила меня по известному адресу, сказав, что есть у них там один волшебник-костоправ.       Я, грешным делом, подумал, не моего ли мелкого она имеет в виду, ведь он там единственный парень на весь салон, но тут же решил, что это невозможно. Пацан за месяц с трудом выучился брить, не царапая, куда уж его неловким лапам до тех чудес, которые живописала сестра.       Стоило мне снова очутиться у них в дверях, я сразу же выхватил ученика взглядом: он стоял у своего кресла и, кажется, весело проводил время с девчонкой. Бездельник. Я заметил за ним немало странного: то поболтать ему хочется, то в тысячный раз подмести пол, на котором ни пылинки, а уж как он тянет время, когда я к нему прихожу, это настоящий цирк. Я абсолютно точно знаю, что все те излишества, которые он каждый раз мне обеспечивает, типа мытья волос или масок, идут за отдельную плату, но мне интересно, когда же он намотает кишки на кулак и скажет об этом мне лично. Я, кстати, не плачý за то, в чём не нуждаюсь, и потому мне вдвойне забавно наблюдать за тем, как мелкий раз за разом выполняет совершенно ненужную работу, да ещё и даром.       Подперев спиной косяк, я, по-прежнему неуклюже держась за больную шею, громко прочистил горло, и на меня оглянулась вся лавка. Старшие парикмахеры тут же надменно отвернулись, посетители равнодушно скользнули взглядом и так же перестали обращать внимание, а вот пацан наконец-то бросил девочку и подбежал.       – Здравствуй... те... – он испуганно распахнул глаза.       Я протянул зажатую между двумя пальцами визитку, которую Гин сунула мне в качестве рекомендательного письма.       – Не тебя ли называют самыми волшебными руками в городе?       Парень зарделся.       – Я просто люблю свою работу.       Я не выдержал и закряхтел от смеха, стараясь при этом не выпучивать глаза, как псих, а то сестра каждый раз мне за это выговаривает.       – Эмм... – мальчик, отводя меня к креслу, неловко подал голос, видимо, интересуясь, с чего это меня так разнесло.       – Слишком тощ ты для того, чтобы быть лучшим массажистом в городе, – я неловко, одной рукой, стащил пальто и отдал его пацану.       Он вскинул брови, отошёл к вешалке, и я услышал, как он вздохнул в ответ. Если честно, я так и не понял, то ли в конце концов переборщил с грубостью, то ли за почти полгода нашего знакомства пацан отрастил себе такую кожу, что ему уже стало скучно меня выслушивать. Я сел в кресло, и мне на колени привычно приземлилась маленькая коробочка с бумажными салфетками. Я сначала всё ломал голову, мол, зачем, а когда выкинул нечаянно свой единственный на тот момент платок, наконец-то понял. Кстати, не помню, чтобы он вынимал эту коробку при ком-то другом. Специально для меня держит, что ли?       Чудак.       – А Вы... не боитесь запачкать одежду?       Я удивлённо распахнул глаза и, увидев себя в зеркале, понял, что после работы успел только перепрыгнуть из плаща в пальто, а про рубашку забыл. Или, вернее сказать, отвлёкся на боль.       – Не хотелось бы.       Гин меня укокошила бы, если бы я испортил её подарок.       – Могу предложить снять рубашку и вместо неё укрыть Вас полотенцем, чтобы не было холодно... – у ученика были прямо-таки ангельски-скромные интонации, из-за которых у меня появилось ощущение, что я его вышколил, как горничную.       Я занервничал. Не люблю, когда кто-то получает возможность пялиться на мои шрамы.       – М-м-м... – я напряжённо поджал губы, не зная, что сказать.       Пацан безмолвно положил руки на спинку кресла и ждал, пока я решу.       – А ещё могу... одолжить свою футболку – её не жалко, – парень улыбнулся, а я презрительно хмыкнул.       – А я от тебя ничего не подхвачу?       Парень, до этого момента флегматично натиравший руки кремом, наклонился и внезапно шепнул прямо мне в ухо:       – Я задаюсь тем же вопросом каждый раз, когда Вы ко мне приходите.       – Ах ты ж... – я, не обращая внимания на сведённые судорогой мышцы, попытался выпрямиться, и за моей спиной угрожающе заискрилось пространство, кажется, в первый раз за достаточно долгий срок.       – Тихо-тихо, я пошутил, – на мои плечи внезапно легли руки пацана, и искры за нами внезапно потухли. Ладони небольшие, тёплые настолько, что я хорошо их чувствую даже сквозь одежду. Пальцы осторожно поползли под пышный воротник и расстегнули первые три пуговицы.       Я поражённо замер.       – Ты обнаглел, а не просто пошутил.       – Извините, – пацан с такой лёгкостью произносит это слово, что начинает казаться, что оно для него ничего не значит. Отвратительно.       Руки поползли ниже, и парню пришлось склониться над моим плечом, чтобы не запутаться в оборках.       Я чувствовал его дыхание на здоровой, выгнутой к нему стороне шеи, и это меня взволновало. Я очень сильно не люблю щекотку, и при любом неверном движении готов разорвать каждого в клочки.       Хвала небесам, этот глупец не отмочил никаких шуток, и моя шея осталась нетронутой. Его руки спустили полурасстёгнутую рубашку с плеч, и я начал выглядеть, как развратная девица.       На плечи тут же легло большое пушистое полотенце, совершенно не похожее на всё прочие в зале.       Я не преминул ему об этом сообщить.       – Ах... да, это моё.       Да чёрт!! Какие умилительные попытки завернуть меня в свои личные вещи. Вопрос: зачем?       Его руки почти невесомо коснулись моих висков, и я дёрнулся. Что-то изменилось.       – На всякий случай собрал Ваши волосы в хвост.       У меня глаза на лоб полезли, когда я понял, как тогда выглядел. Однако мне ничего не оставалось, кроме как терпеть до конца. У Гин возникли бы вопросы, если бы я вернулся в том же состоянии, в каком и ушёл.       За спиной послышалось хлюпанье выдавливаемого на руки крема, и ученик едва слышно крякнул.       Заметив мой немой вопрос, он пояснил:       – Перцовая мазь. Греет будь здоров.       Чистой рукой он насильно выпрямил мою шею, и я, кажется, зашипел на всю улицу, ощутив, как с больной стороны словно бы вонзается тысяча ножей.       Парень успокаивающе забормотал что-то мне на ухо, но я не собирался вдумываться в его трёп. Однако должен сказать, что мне почему-то стало немного легче, даже ещё до того, как на меня нанесли мазь.       На здоровую сторону шеи легла его пятерня, а по больной забегали, забарабанили прямые твёрдые пальцы, вбивая мазь в кожу. Затем большой палец начал аккуратно, но сильно втирать крем, поглаживая ямку за ухом, собирая кожу на челюсти в складки, ощупывая подушечкой каждую вспухшую мышцу.       Я совсем не любитель телесности и каких бы то ни было физических контактов, но сейчас мне внезапно захотелось, чтобы его руки не останавливались. Поддерживающая ладонь с шеи поднялась на лицо, и мою голову, грубо говоря, бережно держали в руке, другая же ладонь, как волна, начала двигаться от затылка к подбородку, сминая, скатывая кожу в валик. Ритмично. Успокаивающе. Словно бы в каждое движение вкладывалось какое-то особое чувство. Не просто любовь к работе (я тоже люблю свою работу и потому знаю, каково это), а... что-то иное.       Я имел неосторожность прикрыть глаза и едва не уснул – неделька выдалась той ещё.       Когда я уже начал дышать глубоко и ровно, меня внезапно разбудили шёпотом:       – Осторожно, сейчас хрустнет.       Спросонья я не обратил должного внимания на эти слова и поплатился за это болью и изумлением, когда меня легонько взяли за волосы на затылке и дёрнули на себя, одновременно уперевшись в шею кулаком.       Послышался самый громкий хруст моих суставов, который мне когда-либо доводилось слышать в мирное время, но парень и не думал останавливаться: он оставил большие пальцы на шее, взявшись остальными за мою челюсть с обеих сторон и аккуратно потянул вверх, затем повернул вправо и влево.       Я не постеснялся медленно вдохнуть и с удовольствием выдохнуть, ощутив неслыханное облегчение. Больная сторона лишь немного ныла, а всю кожу покрывало приятное тепло.       По шее начали аккуратно скользить салфетки, и моей голове пронеслось предательское: "В смысле уже всё? В смысле я сейчас пойду домой? Но ведь...".       Соберись с духом, портовый пёс! А ещё следи, чтобы мелкий не заметил блаженства на твоём лице.       Я продолжал сидеть с закрытыми глазами, когда кто-то (риторическое замечание, потому что я прекрасно знаю, кто) раскрыл мои ладони, до этого лежащие на коленях, и поставил в них что-то горячее.       Открыв глаза, я увидел, что это были чашка и блюдце.       – С каких пор мне предлагают чай здесь?       – С тех самых, как Вы пришли больной и простуженный. Он с мятой и с мёдом, пожалуйста, пейте и не манерничайте.       – Да что ты себе позволяешь, – преспокойно отметил я, хлебнув чаю. Отвратительная бурда из пакетика, но мед и мята его скрасили.       Ученик лишь хмыкнул, стерев остатки жира полотенцем. Затем он помыл руки (словно целую вечность проторчал у рукомойника) и надел обратно мою рубашку. Распустил волосы, изящно спустив выбеленные пряди обратно на грудь.       Допив чай, я встал и, не торопясь, влез в пальто, застегнулся, положил на полку монету и уже хотел было откланяться, когда мелкий меня остановил. Поднял воротник до самых ушей и намотал на меня шарф в полоску.       – Я заколебался смотреть на твою самодеятельность, – кажется, я звучал так мёртво, как никогда прежде.       – А я заколебусь жечь себе пальцы перцем, если Вы продолжите беспечно к себе относиться.       Я вздохнул, досчитал до трёх и схватил его одной рукой за грудки:       – Ты в последнее время очень наглый стал. Что случилось?       Ученик упрямо распахнул жёлтые, звериные глаза:       – Просто я понял, что должен ценить свой труд, и никому больше не дам над собой насмехаться.       Я замер, обдумывая ответ.       – Похвально. Бывай, пацан.       Решил, что шарф занесу как-нибудь потом.       Хотя, если честно, появилось желание выбросить его и застудиться ещё раз.