Oh, my darling lady

***

Тело плавится, подобно воску от пламя свечи, как только оно попадает в нужные руки. И сливается воедино, как только фитиль догорает до конца, погружая мир комнаты в объятья сна.

*** Юнги, почему-то, преисполнен уверенности в том, что поседеет с этим омегой. Юнги за весь день честно запыхался буквально гонять по всем этажам дворца и быть чуть ли не везде. Пак сегодня был болезненным, явно уставший и к нему хотелось подойти, но Юнги ограничивал себя, прося припустить, ведь омега может подумать (узнать), что Мин за ним следит, а этого ой как не хотелось бы. Но в итоге всех дневных стараний альфы, он все-таки потерял из виду Пака на самом вечере… Не то, чтобы потерял, нет, вовсе нет, он бы не терял его из виду, если бы не пара герцогов, которые утащили его на переговоры, а потом святой Чон Хосок, который выкрал его из той компании. Юнги бы честно не пошел с ними, если бы не видел, что с его омегой по пятам ошивается один Ким Тэхен, и именно сейчас это придавало спокойствия. Тэхен не был окончательно и бесповоротно плохим и никак не тянул на титул главного мудака. Нет, ну, мудаком он, конечно, был, но тут скорее даже не «мудак», а «засранец» причем редкостный. Но Тэхен также был омегой. Об этом, конечно, знал сугубо узкий круг людей, но это было фактом. Юнги был из тех немногих, кто все же знал о том, что мелкий дамский угодник и сам принадлежал к прекрасному роду, вот только распространяться об этой маленькой тайне даже Юнги считал опасным. Но именно из-за такой бойкости Тэхена, альфа, собственно, и оставил на него своего омегу, позволяя себе хоть в малой мере насладиться вечером. Хосок утащил его как раз вовремя, потому что к его знакомым подошли какие-то дамы средних лет, тут же обращая внимание на Юнги, а в большей мере на то, что он до сих пор свободен и даже не думает найти себе омегу, а это могло затянутся очень надолго, и если бы не Чон, то Юнги бы навряд ли вылез бы от туда в ближайшие полчаса. Хосок утащил его в одну из небольших комнаток, отведенных для кабинетов, и, честно, Мин даже не знал, чей это кабинет, но выглядел он достаточно уютно в такой обстановке. Вся комната была выполнена под дерево, в углу был камин, что сейчас плавно горел, и в тишине комнаты расходилось его трещание, а в центре, недалеко от большого стола, стояла пара кресел. Юнги тут же упал в одно из них, потирая переносицу. Голова гудела, а внутри все еще было неопознанное волнение из ничего. — Выглядишь как параноик сегодня, — посмеивается Хосок, доставая дорогой виски и пару бокалов, — не знаю, развеселит ли тебя хороший алкоголь, или нет, но я все ровно предлагаю выпить. — Если только немного, — кивает ему Мин, и Хосок улыбается, отливая ему пол стопы. — Расскажешь, что у тебя там случилось? — с прищуром спрашивает Чон, а потом видит, как его друг уводит взгляд. Он передает Мину стопу, и альфа отпивает виски, откидываясь на кресло и думая, насколько же ему сейчас паршиво. Виски плавно расходился по горлу, огненно оставляя там свои следы, проходясь по всему нутру обжигающе, даже немного болезненно для первого глотка. На секунду Юнги даже позволяет себе расслабиться и выдохнуть, но следующая фраза заставила его чуть ли не выплюнуть алкоголь. — …И не из-за нашего ли это душки Чиминни? — Мин как на иголках подскакивает, и смотрит на него ошалелым взглядом, и Хосок победно улыбается. — Твоя жена трепло! Это она тебе все разболтала? — хмурится Мин. — Ну, для начала действительно сложно с ней находится наедине каждый день и не знать всех последних сплетен, — улыбается Хосок, убирая прядь, выпавшую из всей копны волос, — ну, а во-вторых, даже Намджун приметил, что ты на нашего милого ангела двояким взглядом смотришь. Если бы не бесконечный поток слов моей супруги, я бы тоже так думал, если честно. — Все так очевидно? — выгибает бровь Юнги. — Ну, не ходи ты за ним тенью, не отключайся каждый раз, когда в радиусе тридцати метров появлялся его запах, или он самолично, то, может быть, и не очень, а так, — посмеивается Чон, и Юнги заметно мрачнеет, что-то обдумывая. — Но если тебе станет полегче от этого, то я сегодня утром видел, как Чимин воровато выбегал из твоей комнаты, часов в семь, обычно в этой время он уже будит Сокджина. Юнги тут же поднимает на него нахмуренный взгляд. «Значит не показалось…» — выдыхает его сознание, и он смеряет друга взглядом, проверяя наличие лжи и насмешки с его стороны, но не находит там ничего, кроме привычной улыбки и едва ли притуманненого приятного взгляда. — Ты сейчас серьезно? — Ну, судя по твоим глазам, это ты спрашиваешь не у меня, а у себя самого, — улыбается Хосок. — Что между вами? Это ведь не просто заинтересованность, я прав? — А ты бываешь не прав? — выгибает бровь Юнги, припоминая хоть раз, когда его друг делал неверный выбор. — Спроси у Боны, она тебе выдаст список с тысячью и одним пунктом случаев моей «не правоты», — выделяя последнюю в воздушных кавычках фразу, говорит Хосок, а потом вновь заинтересованно смотрит на Мина. — Так что там с Чимином? — А есть ли смысл тебе что-то говорить, если ты и так все прекрасно знаешь и видишь? — спрашивает его альфа, но Чон лишь хмыкает, одними глазами прося продолжить. — Я не привык верить слухам, хочу услышать это от первого лица. Чон с довольной моськой откидывается на спинку кресла, закидывая одну ногу на вторую, а Мин давит ухмылку на лице. — Ты мерзавец, Хосок, знаешь это? — Несомненно. Юнги улыбается, все же собираясь с мыслями, и выдыхает. — Ты знаешь мое отношение к омегам и в целом к связям людей. Я вырос в такой семье, с пониманием того, что такое истинность, мои родители были истинными и бабушка с дедушкой — тоже. Поэтому, думаю, неудивительно, что сколько бы меня Бона ни пыталась свести со всякими девицами и парнишками, самые интересные из них теряли эту «интересность» после первой и последней ночи. — пожимает плечом Юнги, — А Чимин… Чимин особенный, и он мой. Мой от своего рождения, до последнего момента жизни, как и я уже давно принадлежу этому омеге. Мы истинные, Хосок, я буквально чувствую его… — Вот почему ты сегодня такой бледный ходил… — Улыбается Чон. В комнате наступает временная тишина. Чон смеряет Юнги взглядом, в котором лишь та самая улыбка, хоть на его лице ее сейчас нет, вокруг приятно сумрачно, и шумит где-то по левую сторону огонь в камине, играясь с головешками, все выглядит и чувствуется так уютно и опрятно, что начинаешь забываться. — Знаю, что это глупый вопрос для тебя, и прежде, чем я его озвучу, скажу, что я действительно счастлив, что именно вас Судьба отправила друг другу, но тут же — вы из совсем разных категорий общества. Да и Чимин, давай будем честны, навзничь отдан Сокджину и своей работе. Я еще никогда не видел таких дворецких или фрейлинов, которые бы могли на столь высоком уровне справляться со своими задачами и чтобы кто-то из обычных семей, так хорошо был осведомлён об этике. Я говорю отрывая от сердца — Чимин разбирается в этикете и всех тонкостях жизни высших сословий куда лучше Тэхена, или даже моего непутевого братца. Думаешь, он согласится остаться с тобой и бросить все, что есть у него тут, при дворе? — Чон бьет честно и прямо, и от этого Юнги немного не по-себе, ведь он точно знает, что «нет», Чимин не будет готов к такому, кажется, и через сотню лет. — Это его выбор, я не собираюсь принуждать его ни к чему, это не то, что должно быть между нами, — кивает Мин, и уже хочет продолжить, как за дверью раздается шум. Они оборачиваются на дверь, и слышат выкрики, шумные ругательства, а потом в чужом баритоне легко узнается один конкретный… — Ким Тэхен… — тихо шепчет Хосок, прикладывая руку к переносице, и в ту же секунду дверь чуть ли не выбивают. Тэхен на пороге нервный, иначе не скажешь. Он заходит в комнату стремительно, полностью всклокоченный, и воровато бегает взглядом по комнате, а потом резко останавливает взгляд на Юнги и подходит в плотную к нему, смотря ровно огненными глазами. — Мин, блять, Юнги! — выкрикивает Ким, а потом в его глазах проскальзывает тревога, и все внутри альфы напрягается, — Сейчас же иди и найди своего долбанного омегу, и уведи его, блять, спать! Я, сука, потерял его, он ебнулся в обморок при мне, а потом, сволочь такая, испарился блять! — Тэхен орет, буквально, в его глазах играет страх и неподдельное волнение, кое там редко увидишь, — Пожалуйста, Юнги, найди его, я обшарил весь первый этаж, я не могу его найти! Он мой друг, Юнги, так что насколько бы между нами на его счет не было искр, подними свою жопу и уложи его! Я более, чем уверен, что он не послушает никого, а до приезда Сокджина не меньше часа, Чимин сдохнет, блять, за этот час! — Где ты его последний раз видел?! — очень низко и сипло произносит Юнги, тут же подлетая к самому Киму. — У лестниц на второй этаж, он держал в руке какое-то письмо, — хрипло говорит омега. Юнги подскакивает, едва ли Тэхен успевает договорить, и вылетает из комнатки, быстрее пули его собственного револьвера. Он почти не видит людей, сбивая их с ног, и не знает, куда его несут собственные. Он пробегает к лестницам, улавливая очень сильный запах его омеги, и столбенеет. Этот запах, в котором преобладает приторная и вязкая на языке гамма меда, которую раньше было почти невозможно уловить так четко, перекрывает собой нежный жасмин, и причиной такой смены в запахе может стать только одно, и в это ой как не хочется верить… — Чимин течный?.. Блять… В эту секунду внутри Мина что-то с болью екает, и с пеленой перед глазами в полном тумане он срывается со всех ног вверх по лестнице. Он ничего не слышит и не видит, лишь чувствует носом своего омегу, и сердцем, что что-то случилось. Он думал, что Пак снова упал в обморок, и его организм отреагировал вот так, но когда он поднялся наверх, то единственная трезвая и не гневная мысль была: «Лучше бы это был просто обморок…» Перед его глазами, какой-то рослый альфа держал его Чимина, который скулил, слезы лились из его прекрасных, таких теплых глаз по щекам, и он пытался вырваться, но вывернутая рука не давала этого сделать, предавая и удушая омегу. Юнги не помнит, как вообще смог повалить этого мужчину на землю, рыча и в полной готовности вцепиться клыками в чужую шею. Он что-то кричал, но в ушах стоял звон, а перед глазами лишь гнев. Но все это закончилось так же внезапно, как и началось… — Юнги… Голос Чимина был совсем тихий и надрывный, когда Юнги вообще понял, что мертвой хваткой сжимает это хрупкое тело. Он переводит взгляд чуть ниже, и увидел, как Чимин уже в отключке лежал на его плече, полностью ослабший и болезненно бледный. — Чимин… — едва слышно прошептал альфа, подхватывая лёгкое тело на руки, и, не смотря на упавшего на пол амбала, спешно пошел к своей комнате. За парой поворотов он уже видел свою комнату. Он хотел было бежать, но понимал, что еще и такая встряска юному омеге явно не нужна. Светлая дверь открывается стремительно и почти что с ноги, когда Юнги залетает в свою же спальню, сразу же идя к постели и осторожно укладывая омегу на нее. Комната полностью погружена в молчание и темноту, прерываемую лишь четырьмя столбами света от окон, что полосами ложились на пол и мебель. В воздухе летает приторный запах, и кажется, что вот-вот отовсюду полетят пчелы, разрывая своим дребезжанием крыльев всю ночную симфонию тишины, но нет, все это будто наяву замораживает усилившийся запах мяты, что расходится от Юнги из-за нервов. Он осматривает Чимина беглым взглядом, оседая на постели рядом, и устало выдыхает. — Тэянг, — уверенно и твердо произносит он. — Да, мой господин? Из темноты комнаты выходит высокий юноша, с прищуром улыбаясь своему хозяину и кланяется. Его лицо освещает поток света, а белая голова светится под этими струями еще больше, создавая ощущение, что он одуванчик. — Принеси воды, быстро. — Будет сделано, мой господин. Юноша выходит из комнаты, и Мин наконец-то выдыхает. — Как тебя так угораздило, котенок?.. Он осторожно проводит рукой по лицу омеги, убирая прядки сырых волос, ощупывая горячую кожу под руками. Чимин весь горит, и это явно не хорошо. Юнги беспокоится, ведь внутри волк рвется на близость, но Юнги его мастерски с привычки приструнил, цепляя надежные оковы. Чимин сейчас перед ним такой беззащитный, крохотный и болезненный, что сердце разбивается на части. Пак похож на лепесток белой розы, такой же нежный и невинный, и кажется, что он растает в руках. Альфа смотрит на него, сведя бровь вверх. В голове только мысли о том, чтобы этот маленький омега был счастлив, любим и жизнерадостен, все это — это то, что должен дать ему сам Юнги — его альфа. Мин выдыхает, наклоняясь к Паку и целуя его в лоб, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства. Они знакомы месяц… Месяц его запах живет в Юнги, и его облик уже больше десяти дней не желает покидать его голову, и не пожелает этого сделать никогда более. Стук в дверь расходится в тишине ожидаемо, но нежеланно. Тэянг с присущей ему немного нагловатой улыбкой проходит в глубь комнаты, ставя на прикроватную тумбу графин с водой и небольшую чашу и шелковым платком. — Спасибо тебе, — кивает ему Мин. — Что-то еще изволите? — спрашивает его парень, но Мин лишь отрицательно качает головой. — Не пускай сюда никого. Можете сказать всем, что я уехал домой, а вас оставил здесь вместе с некоторыми документами, за которые ты ляжешь головой, так что не можешь никого сюда впустить. — монотонно говорит альфа, — Можешь быть свободен. — Будет сделано, мой господин. Мун кланяется, удаляясь из комнаты совершенно тихо, без единого звука, и теперь они с Чимин остаются совершенно одни. Юнги выдыхает, мочит тряпку в ледяной воде и протирает ею лицо Пака. Он видит, как плотно застегнута чиминова рубаха и приталенный жакет без рукава, и поспешно расстегивает пару пуговиц на рубашке, снимает к черту светлый жакет, буквально чувствуя, как омега выдыхает. Чимин в отключке достаточно долго для простого обморока, и Мин начинает волноваться, и обдумывать, не стоит ли позвать лекаря, но потом одергивает себя, когда омега едва заметно ведет губами. Все внутри альфы замирает, и он проводит еще раз рукой по его щеке, похлопывая по ней. — Эй, Чиминни, открой глазки, — мягко, как с дитём, тянет Мин, и Пак моргает через прикрытые веки. Спустя несколько секунд, Чимин все же начинает потихоньку открывать глаза, а затем привставать, с чем Юнги ему помогает. Омега сидит, опустив голову и прикладывая к ней ручку, которая, наверное, болит, а Юнги осторожно начинает осведомляться о его самочувствии. — Рука не болит? — тихо, чтобы не разрушить эту идиллию, спрашивает альфа, и Пак отрицательно машет головой. — Честно? — спрашивает Мин, вплотную подсаживаясь к омеге, когда тот окончательно падает на его грудь, и Юнги лишь прижимает его, поглаживая по мягким волосам. Чимин еще раз отрицательно машет головой. — Нет… — на тонкой грани слышимости произносит Чимин, и Юнги сглатывает, чувствуя, как запах вокруг становится только плотнее. — Сильно больно? — спрашивает альфа, и на удивление сам Чимин прекрасно понимает, о чем он. Он кивает, и начинает разворачиваться к Мину лицом, и в этот момент все внутри альфы проваливается куда-то глубоко и безвозвратно… Зрачки Чимина стали будто больше в пару раз и полностью погрязли в похоти и животности. В секунду, Юнги показалось, что тут нет больше того Чимина, что строго выполняет свои обязанности, но в другую же осознает, что это и есть омега Чимина. Пак затуманено смотрит на Мина, забираясь тому на колени так, что Юнги и сам не до конца понимает, когда именно это произошло, и обнимает его за талию. Чимин утыкается ему в шею, как щенок, выискивая сквозь рубашку, которую он так и не переодел, его ароматные железы, чтобы лишь насладится запахом своего альфы. — Я вызову Седжина. — тихо сказал Юнги, уже порываясь оставить Чимина и встать, но Пак резко намертво схватился за его плечи и поднял голову. — Нет! — выкрикнул омега, и на его глазах мгновенно появились слезы, которые не на шутку напугали Юнги. — Хорошо! — сказал вполголоса Юнги, притягивая омегу ближе, — Тише, прошу, только не плачь, котенок, — тихо говорит Мин, убирая слезки с его глаз. Альфа не знает, сколько Пак еще продолжал скулить ему в шею, но с каждой секундой в комнате находится становилось все сложнее и сложнее. Невероятная выдержка Мина давала трещины, и Юнги прикусывал губы до крови, злясь на себя за то, что в голове уже проходили мысли о том, чтобы сорваться, но нельзя. Он не позволит себе навредить Чимину. Никогда в его жизни не позволит себе что-то без согласия этого чуда. Запах Чимина сводил с ума, лишая всякого свойства мыслить, но нельзя было допустить срыв. Альфа внутри рвал цепи, пытался вырваться, но Юнги не давал, старательно скрывая его внутри. Он старательно держал все в себе, ровно до того момента пока… Он почувствовал на изгибе шеи влажность, а потом осознал, что именно это было, когда Чимин начал елозить на его коленях, и Юнги осознал, что Чимин окончательно потек. — Если ты не перестанешь облизывать мою шею и тереться о то, о что не нужно, я могу не сдержаться. — твердо произносит Юнги прямо в чиминово ушко, и Чимин поднимает на него взгляд Губы омеги полностью влажные от слюны, едва приоткрытые, а глаза все такие же — темные и туманные. Он схмурил моську, едва скуля, и очень тонко и жалостливо произнес. — Хочу… — проскулил он, прижимаясь ближе, и вжимаясь в юнгеев торс, — Я хочу тебя, альфа… Юнги тяжело сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к паху, и как все уходит на второй план. — Нет. Чимин, я не могу с тобой так поступить, — хрипло говорит альфа. — А доктор сказал, чтобы я был со своим альфой… — тихо шептал ему в шею Чимин, еще больше ерзая по коленям и уже задевая вставший член альфы, — Моим альфой… Разве ты мне не поможешь?.. Я хочу тебя, мой альфа… Юнги сглотнул. Он не знал, что ему делать, но чувства и инстинкты заполоняли его голову, пробуждая в ней туман. Перед ним его омега, его истинный омега, который сейчас изнемогает от боли и желания, и сам Юнги, который старательно пытается не идти на его поводу, не причинить боль и страдания потом. Старающийся не потерять тот незримо тонкий контакт между ними, ту тончайшую связь. «Будь, что будет…» — тихо прошептало сознание, когда почти полностью отключается, спуская последнюю цепь с волка внутри Юнги. Рука Чимина медленно растягивает все оставшиеся пуговицы, роняя белую ткань с плеч, пока он вознемогает от жара и его альфы рядом. Все его тело хочет его, и течка, начавшаяся, кстати, по милости Юнги раньше, чем должна была, и запаха. Запаха альфы рядом. Чимин утыкается прямо в ароматную железу, не в силах надышатся холодным дурманом, пока тело бьётся в горячке, именно этот запах такая необходимая прохлада для всего этого зноя внутри омеги. Чимин не понимает, что происходит, но чувствует все, что делает Юнги с ним, и его собственные инстинкты. Руки у Мина безумно прохладные и приятные, такие нужные сейчас, особенно когда он нежно проходится от скул к подбородку, прося смотреть только в глаза. И Чимин смотрит, затуманено, желанно, жадно, но смотрит не мигая. Юнги наклоняется к самым губам Чимина, опаляя их горячим дыханием, и произносит лишь короткую фразу, которая током бьет по всем нервным окончаниям Пака. — Назови мое имя. — Ю-юнги-я. Стонет Чимин на всхлипе, а после сам тянется к губам, отдаваясь ласке. Он целует так, будто целует последний в своей жизни раз, смакуя губы альфы, пропитываясь в их холодке и вкусе. Голова давно оставила его, оставляя место лишь внутреннему омеге Пака, его инстинктам, которые требуют заполненности и близости. Юнги целует напористо, сильно сжимая губы и скользя руками под ткань рубахи, снимая ее прочь, касаясь нежной кожи. Мин проводит языком по губам омеги, призывая его раскрыть их, и тут же проникает внутрь языком, как только Пак со стоном раскрывает их, сжимая руками волосы на затылке Мина. Юнги валит Чимина обратно на постель, разгорячённого и тяжело дышащего сквозь поцелуй, нависая над ним. На своих коленях Юнги чувствует прохладу от сырого пятна из смазки, но это не было важным сейчас, единственное, что имело значение — Чимин, доверяющий ему и желающий именно его. Крышу сносит от слишком приторного и сладкого запаха, что тягучим золотом скатывается по легким Мина, и от самого Чимина, что лежит перед ним. Альфа отстраняется, смотря в затуманенные глаза, и нежно целует омегу в щеку. — Ты уверен? — тихо спрашивает Юнги в самое ухо Пака, и тот стонет, скользя рукой вниз по торсу альфы, прикладывая руку к вставшему органу. — Угу… Скулит Чимин, трясущимися ручонками расстегивая ширинку чужих брюк, и опять губами ищет чужие, но Мин не дает, лишь приподнимается, стаскивая с себя подтяжки и рубашку, почти срывая с нее пару пуговиц. Чимин смотрит на него нечитаемым взглядом, лунный свет падает на его лицо, на котором играет румянец, а губы сияют от слюны. Всклокоченные волосы волнами раскиданы по подушке, и выглядят как поля пшеницы под покровом ночи, и это чертовски возбуждает. Руки омеги блудят по телу альфы, он поскуливает, и Юнги наклоняется к нему, кратко целуя в губы, а затем скользит по шее, оставляя на ней мокрые следы и свой собственный запах. Этот омега принадлежит только ему, и это должны знать все, но так же альфа прекрасно понимает, что он не в праве пометить сейчас Чимина, так как на это не будет обоюдного согласия, это будет неправильно. Чимин сам должен попросить о столь важном действии. Губы скользят все ниже, оставляя алые соцветия по шее и ключицам, проходясь порхающими поцелуями-бабочками. Чимин стонет, хватаясь за шелковые пряди черных волос, и откидывает голову назад до хруста, выгибаясь навстречу в спине, когда Мин доходит до пупка, размашисто проходясь по нижу живота языком. Перед глазами омеги мутнеет от этого, и он начинает хныкать, прося большего, прося быть внутри него. Мин улыбается, стягивая с него брюки, что уже полностью пропитались в смазке, которая, хлюпая, льется на простыни постели. Чимин перед ним полностью обнаженный, раскиданный и возбужденный, его взгляд прикован только к Юнги, и это подкупает. Альфа устраивается удобнее меж ног своего истинного, поднимая одну из тонких ножек на свое плечо, и целует внутреннюю сторону бедра. Чимин едва ли не вскрикивает, когда Юнги делает это не однократно, и Мин хмыкает себе под нос, отмечая, что именно это та самая эрогенная зона его омеги, и повторяет это, сладко мучая и изводя до хруста в позвонках. Сладкая нега спадает, когда Юнги спускается совсем низко по бедру, и Чимин допускает самую важную ошибку — он смотрит вниз, на альфу. Тело пробивает дрожь и даже, кажется, отголосок сознания, который сейчас четко осознал кто именно перед омегой сейчас. Юнги встречается с ним взглядом, улыбаясь, и оглаживает рукой чиминовы ягодицы, мягко проходясь у мокрой впадинки, чувствуя, как от туда все сильнее и сильнее выделяется смазка. Тянуть дольше уже не представляется возможным, штаны альфы хоть и расстегнуты, но очень сильно давят на возбужденную плоть, и Юнги входит в омегу двумя пальцами, от чего тот взвизгивает. Альфа дает омеге привыкнуть, и только когда чужие бедра перестает трясти, он начинает потихоньку двигаться, понимая, что из-за течки вход и без этого достаточно растянут, но он хочет перестраховаться, чтобы его драгоценному чуду не было больно. — Ю-юнги-я, — хнычет Чимин, — п-прошу, во-йди… — Тебе может быть больно, — шепчет Мин, не выходя пальцами из омеги, наклоняется к нему, сцеловывая слезы и расцеловывая алые щеки. — Мне больно сейчас, войди, пожалуйста… Всхлип прошелся по комнате, и Юнги вышел из омеги, стягивая с себя брюки и облегчённо выдыхая. Член с шлепком ударяется о его живот, и оглаживает его, прикрывая глаза. Он наклоняется чуть ближе, набирая на руку чуть-чуть смазки самого омеги, распределяя ее по всей длине, а затем наклоняется к Чимину, мягко целуя его в губы, и медленно начиная входить. Губами Юнги чувствовал дорожки слез, и смахивал их большим пальцем, стараясь не причинять боль своему омеге, стараясь сделать так, чтобы ему было хорошо. Войдя полностью, он отстранился от губ Чимина, нежно целуя его в лоб, а затем и в щеки. Чимин жмурился, едва поскуливая, но после нескольких секунд, кивнул, окольцевав шею альфы и прикусывая свои губы. Юнги начал двигаться медленно, постепенно набирая темп все выше и выше. Омега стонал высоко и протяжно, когда темп перешел на более быстрый, и сцарапывал тонкие линии на плечах альфы, откидывая голову назад, и давая простор для своего истинного, который оставлял там, не жалея, свои метки, и слизывал с висков пот, который тоже казался сладким и пропитанным медом. Весь Чимин кружил голову настолько, что Юнги потерял самообладание напрочь, не позволяя ничему отрезвить ум. Вокруг слишком сладко пахнет, сам Чимин сладкий, его тело и губы — тоже. Мин честно не любит сладкое, но это его личная сладость, от которой просто невозможно убежать или скрыться. Потому что Юнги никогда не скроется от самого себя. Альфа вбивается в него, прикусывая ключицы и шею, одергивая себя от пахучих желез. С каждым уверенным толчком, Мин все чаще и чаще попадает по простате, от чего Чимин часто вскрикивает и машинально отворит бедра назад, но мертвая хватка на своей талии не дает это сделать, и альфа опять подтягивает его на себя. Юнги оглаживает его тело, проходясь по вставшему члену омеги рукой, и чувствуя, как он дергается под его ладонью, от чего на лице застывает самодовольная улыбка. Он давно и сам взмок, а по комнате расходятся вскрики, тонкие скрипы матраца и до ужаса пошлые шлепки тела о тело, но Юнги утопает во всем этом, как с самой лучшей музыке, которую он когда-либо слышал. Симфония из выкриков и стонов Чимина приятно ласкает слух, и вот, Чимин выгибается очень сильно в спине, застывая в немом стоне. Его бедра сильно трясет, а сам он сжимает в кулачках простынь, кончая себе на живот. Оборванные вдохи выходят из его рта, и Юнги, кажется, видит вокруг пар от его дыхания. В этот момент Юнги замедляется на секунды, и лишь потом, когда лихорадочная тряска Чимина немного отпускает самого омегу, он продолжает вбиваться в него, заходя глубоко и резко, задевая самые укромные точки внутри омеги. Пак закатывает глаза, пытаясь дышать глубже, когда Мин набирает самый быстрый темп, и буквально вбивает его в матрац, и спустя пару минут, Юнги входит особо глубоко и тоже хрипло стонет, изливаясь внутрь. Перед глазами мутнеет, и Юнги кладет голову на грудь Чимина, еще пару раз толкаясь внутрь, а затем начиная выходить, но Чимин резко зажимает его ногами, не давая этого сделать. — Нет! — вскрикивает Пак, но Юнги лишь целует его в висок. — Нет, малыш, я не могу позволить нам еще и это, — шепчет он, все же выходя и тут же падая рядом с Паком, прижимая его к себе, пока тот хнычет. — Я свяжу нас тогда, когда ты хотя бы будешь отдавать отчет своим действиям. Мягко произносит альфа, поднимая за подбородок Пака, и со всеми своими чувствами смотрит в его глаза. Он целует его в кончик носа, а затем спускается к губам, сминая их без грамма похоти, только с нежностью и всей его чувственностью. По правде, Мин Юнги давно забыл, какого это чувствовать тепло по отношению к другому, но сейчас, похоже, он вспомнил это, и все его чувства направлены по отношению к одному конкретному Пак Чимину. — Спи спокойно, котенок, — полушепотом произносит Юнги, убирая челку с лица уже уснувшего Чимина, и понимает, что чувства внутри него можно назвать любовью. ***