Oh, my darling lady

***

Одно одиночество, деленное на две души...

*** Утренний свет приятно ложился на поцелованные солнцем плечи омеги, грея их, и расходился светом от светлых прядей. Чимин супит вздернутый носик, когда приятный утренний свет проходится по его ресничкам и неприятно поглядывает в его глаза, от чего юноша сопит, утыкаясь в подушку. Голова пустая полностью, «от» и «до», и, на удивление, не болит, и все внутри разливается приятным чувством облегчения, долгожданной расслабленностью. Свет продолжал дразнить омегу, играясь солнечными зайчиками по мягким чертам лица, и Чимин поднимается на постели, едва ли потягиваясь и тут же прикладывая руки к лицу, чтобы сон немного отошел, а пятнистая рябь перед глазами сошла прочь. Пак почти не помнит ничего из вчерашнего вечера, и, наверное, последнее его воспоминание — так это обморок, навязчивое дребезжание Тэхена под ухом, который чуть ли не умолял пойти спать, и почти ухватил старшего омегу под локоть, уводя его в собственную спальню, и вот тут Чимин как раз-таки и не помнит, получилось это у друга, или нет. Прислушиваясь к звукам вокруг, омега может сказать, что все погружено в тишину, и его собственное дыхание в том числе. В воздухе витает приятный запах жасмина, который все же за ночь перебил притор меда. Холодящий запах мяты с розмариновой отдушкой. И в этот момент Чимин складывает в голове два плюс два. Доходит до него спросонья долго, и он резко открывает глаза, осматривая комнату вокруг, и нервозно сглатывает. Вся эта тихая и полупустая обстановка ему более, чем знакома, и это сильно пугает. Он осматривает свое тело, понимая, что полностью обнажен, а затем медленно, страшась увидеть там то, что, уверен, там есть, поворачивается едва в лево, уже замечая прикрытую одеялом фигуру. — Н-нет… Шепчет омега, смотря на неприкрытую покрывалом сильную спину альфы, что уткнулся носом в подушку, а руками под нее, мирно посапывая. Пак нервно сглатывает. В голове сотни мыслей крайне отрицательного содержания, от которых хочется прямо здесь исчезнуть, сливаясь воедино с воздухом в округе, но и тот настолько пропитан слившимся ароматом близости, что голова идет кругом. Они явно переспали, тут и к гадалке не нужно идти, но какими посредствами?.. Омега его совратил? Чимин думает, что о это абсолютно точно — «да», и от этого страх проходится по позвоночнику, как и вчера там бродили чужие большие руки. Пак истерично выдыхает носом, и осторожно начинает, чуть дыша, слезать с постели, но та предательски поскрипывает, и Чимин щурится, сжимаясь до микроскопических размеров, боясь разбудить альфу. Течка отступила, и если все будет хорошо, то она не вернется к нему до завтра, а это значит, что уже сегодня ему нужно уезжать в Эйлинг в его личный дом, чтобы там пересидеть всю эту бурю, как он делал это обычно, и возможно даже на трезвую голову позвать к себе Тэхена, чтобы было кому выплакаться в плечо и промыть мозг, какой же он дурена. Спустя пару секунд ступора, Чимин порывается сделать следующее движение, но тут же замирает от одного запаха, носом читая то, что говорит им его обладатель. — Уходишь? — вопрос разошелся с тоскливой претензией, и Пак замер, чувствуя, как матрац проминается рядом. Хриплый голос Мина разошелся по всем его венам, а к глазам подоспели слезы, которые омега четно пытался сглатывать, но ничего не выходило. Он весь затрясся, моля всех известных ему богов о пощаде и о том, что он сохранит свое положение здесь, а не вылетит к чертям, за то, что совратил графа, за которым бегала половина девиц Энии. Первые слезы падают на покрывало перед его руками сжатыми в кулаки, и он из последних сил на пределе слышимости шепчет: — Прошу, простите… — на всхлипе выдает Пак, не оборачиваясь на альфу. — Чимин? Тут же спрашивает Мин, и его рука падает на плечо омеги, резко разворачивая его на себя. Пак весь красный, а из его глаз нестерпимо льются слезы, от которых внутри Юнги все резко застывает, и он начинает винить в них себя. Его омега плачет рядом с ним. Это буквально грех на душе Юнги… Почему-то невольно вспоминаются слова его отца: «Омега — это сокровище, Юнги, ты должен всегда это помнить.» — Простите… Я совратил Вас… Прошу, простите… Я не контролировал себя… Боже… Мне так жаль..... — все больше заводился Чимин, сотрясаясь всем телом. — Чим… — Это непростительно для моего класса… Я не имел право даже подходить к Вам… — Чимин! — выкрикивает Юнги, когда понимает, что Пак его даже не слышит, и сильно дергает на себя. Чимин взвизгивает, когда падает на чужую грудь, упираясь в нее руками, а альфа обхватывает его лицо ладошами, тут же впиваясь губами в губы омеги. Он целует его напористо, не теряя всей своей нежности к этому омеге, протягивая каждую секунду. И, сквозь слезы, Пак отвечает, даже не самостоятельно, а скорее рефлекторно и действуя по инерции собственного тела, которое тянется к утешениям. Тишина в комнате виснет на минуту, а в ней раздается лишь щелкающий звук поцелуев-бабочек и потихоньку стихающие всхлипы омеги. Когда Чимин окончательно притихает, Юнги уже пересаживает его на свои колени, а после разрыва поцелуя, утыкается своим лбом в лоб Пака. — Во-первых, — тебе не в чем себя винить, котенок, ты ни в чем не виноват, и тут больше моя вина, что я пошел на поводу своих инстинктов, не в силах смотреть на то, как ты бьешься в горячке. — начинает он тихо, не сводя взгляда, — А во-вторых, никогда, слышишь, никогда больше даже не думай принижать себя рядом со мной. Ты — мой омега, и ты — мое сокровище, которое я до дрожи ценю, слышишь меня? Чимин смотрит на него нечитаемым взглядом, в котором снова появляются слезы. Но потом он сдавленно кивает, позволяя себе уткнуться в плечо альфы, пока тот осторожно покачивает их, гладя омегу по мягким волосам. — И не называй меня официально, прошу тебя… — тихо шепчет Мин, — не нужно формальности, я не вынесу этого. Для тебя я — кто угодно, только не господин или еще кто-то, перед кем нужно услуживать… Я хочу быть твоей защитой и опорой, а не ощущать, что ты чувствуешь подавленность рядом… Хорошо? Чимин всхлипывает, кивая в минову шею, и тихо угукает, пока Юнги улыбается, целуя его в макушку. На Юнги накатывает нестерпимый порыв ласки, и он крепче сжимает в объятьях омегу, чувствуя всем своим телом бархат нежной кожи, и заваливает его обратно на подушки, прикрывая одеялом плечи. Плечами Мин ощущал влагу минут десять, но постепенно Чимин прекратил плакать, руками крепче отвечая на объятья альфы. Чимин рядом красивый, даже слишком, и Юнги впервые чувствует как тонет в ласке по отношению к кому-то, почему-то хмыкая, и вспоминая сурового отца, что не мог держать ни при каких обстоятельствах свое лицо, когда рядом стояла его милая супруга и оба их сына. Похоже, это наследственное по линии альф в семье Мина. Пак рядом смущен, и Юнги почти тут же подскакивает на постели, на что омега смотрит на него немного испуганно и озадачено. — Ты, должно быть, совсем устал, я крайне сомневаюсь, что ты вчера нормально кушал в силу своего состояния. Говорит Мин, выискивая на полу свои брюки, но потом забивает, и идет к шкафу, где всегда лежала пара домашних комплектов одежды, которыми мужчина никогда не пользовался. Он натягивает на бедра светлые брюки, и отдает еще один комплект Чимину, который с красными от смущения щеками принимает, и остается безшумно отползти на постели, чтобы одеться «без лишних глаз». Юнги улыбается, подходя к Чимину, и в наглую целуя его беглым поцелуем в губы. — Я попрошу принести нам завтрак, что ты любишь, котенок? — спрашивает альфа, нависая над пунцово-красным Чимином. — Я часто пропускаю завтрак, поэтому на… твой выбор, — тихо мямлит парень, уводя взгляд. Юнги улыбается, понимая, насколько же Чимин очаровательно-застенчивым может быть. Обычно, наблюдая со стороны, Пак всегда казался статным, немного наглым и даже дерзким местами, но в личном общении, светилась от солнышка не только его голова, но и сам юноша. Он поднимает его челку, целуя в лоб, от чего омега жмурится, а Мин, отходя от постели, чтобы выйти из комнаты и позвать Даля, добавляет: — Я буду посыпать тебя поцелуями до тех пор, пока ты не перестанешь меня стесняться, — он подмигивает ему, и выходит из комнаты, — Я скоро, котенок. Юнги возвращается буквально через пару минут, садясь обратно на кровать поперек и откидываясь головой к омеге, чтобы смотреть на его красное лицо. Чимин сидит нервно, передергивая рукава едва кружевной пижамы, которая значительно ему велика, так как сделана на альфу. Юнги негромко сказал, что остается только подождать около десяти минут, и прикрыл глаза, на которые почти что попадало солнце, от окна. Его темные волосы были разбросаны по одеялу, а руки сомкнуты на груди замком. Поднятые вверх уголочки губ почти что сами улыбались, но и довольства на лице альфы было в меру. Чимин смотрел на его черты лица из-под челки, и вошел в некий транс. Он не сразу заметил, как рука сама потянулась к шелковым дегтевым волосам, робко зарываясь в них пятерней, и едва перебирая, от чего Мин почти ощутимо начинал мурлыкать. С каждой секундой, Юнги будто находился все ближе, и Чимин просто не успевал отслеживать этот момент, когда через пару секунд, голова альфы уже спокойно покоилась на его коленях, а он уже обеими руками массировал его голову. Юнги специально ничего не говорил, испуская от себя феромоны, чтобы его омега успокоился. Он хотел, чтобы Пак собрался с мыслями, потому что ему тут тяжелее всего, и мужчина это прекрасно понимает. Завтрак приносят через минут двадцать, когда и сам Чимин уже просто плавится в этом умиротворении, полной тишине, окутывающем запахе, и с этим теплым чувством на собственных коленях, когда Юнги повернулся на бок, и уткнулся носом в его живот. Приход слуги Мина был неожиданным, и если бы не тихое «Не пугайся» от Юнги за пару секунд до того, как в комнату вошли, Чимин бы явно отскочил, но почему-то не стал, и это было неожиданностью даже для него самого. На подносе красиво стояли две фарфоровых чашечки, одна с кофе, а вторая с чаем из бергамота — Чимин признает этот запах везде. Сливочник так же красивенько мостился средь них, ровно как и две тарелочки с тыквенным крем-супом, на который аккуратно были кинуты тонкие линии из сливок и веточки пряностей. — Завтрак, господа, — кивает высокий белокурый юноша, и удаляется, не проявляя на лице ни доли эмоций. — Спасибо, Даль, — напоследок кивает ему Юнги, и с грустным стоном встает с колен Чимина, пододвигая тележку к ним. Они принимаются за завтрак молча. За эти минут десять, Юнги понимает, что ему до жути нравится смотреть на такого Чимина, — сначала он пару минут смотрел на дымку от горячего супа, сводя бровки домиком, а на вопрос Мина «Что-то не так?», он лишь сказал, что не может нормально есть горячее, и сердце Юнги тут же пробила стрела умиления. Он такой ребенок, оказывается. Юнги улыбается, берет тарелку в руки, и, подув на небольшое количество супа в ложке, которое он собрал с поверхности, предложил это Чимину, но тот лишь вспыхнул спичкой, отобрав у альфы содержимое рук, и принимаясь насупленно кушать самостоятельно. Завтрак был уже оставлен, но они так и не продолжили свою беседу, думая о своем за трапезой. Чимин сидел чуть поодаль, откинувшись на стенку кровати и дымным взглядом прожигал балдахин, держа в руках кружку чая со сливками, а Юнги лежал рядом, смотря как раз-таки на него. Молчание не было угнетающим, но сейчас альфа понимал, что нужно хоть как-то продолжить их диалог, и на выдохе решил начать с того, что действительно беспокоило его. — Почему ты вчера не принял подавители или не остался хотя бы в своей комнате? Знал ведь, что у тебя должна начаться течка. — спрашивает Юнги, когда Пак отмирает, смотря на него, а затем ставит полупустую кружку на поднос и ложится рядом, уводя взгляд. — Я обычно пью подавители, но раз в полгода я делаю от них перерыв по настоянию доктора, — тихо говорит Чимин, чувствуя, как внутренний омега рвется на все искренности, — и из-за… — внутри все вздрагивает, от понимая, что еще одно «Вы», и его сожрут живьем одним взглядом, так что он выдыхает, — твоего присутствия рядом, течка началась раньше, почти на два дня… Смущение пробивает его, и он опять прячет свои раскрасневшиеся щеки в ладошах, на что Юнги посмеивается. Альфа придвигается ближе, обнимает и накручивает на пальцы прядки светлых волос. Он думает, что бы еще мог спросить у Чимина, чтобы он не прятался при каждой возможности, а потом кое-что припоминает, — как бы то странно ни было, — со слов Тэхена: «Эта зараза знает здесь на каждого столько, сколько ты сам на себя не припомнишь!» — Кстати, — начинает аккуратно он, зовя этим самым Чимина, и тот устремляет взгляд на него, — Я наслышан, что ты осведомлен чуть ли ни на всех, думаю, я не исключение. — Поверхностные знания, все что есть в архиве вне тайной секции — я всем располагаю, но это обязывает работа, — говорит Чимин, на выдохе осознавая, что все внутри и его предательское тело расслабленно, осталось и ему самому довериться этим рукам и расслабиться. — Когда я только начал здесь службу, Есан обязывал меня знать, с кем Сокджин идет на встречу, с кем он занимается и так далее. Ну, а после знакомства с виконтом Тэхеном, это стало для меня развлечением. — Вон оно как, — тянет Юнги, — Ну, раз у меня нет такого, к моему сожалению, развлечения, то уровняешь наши познания друг о друге? Я хочу узнать тебя получше, мне жаль, что этот разговор состоялся после всего, я планировал озадачить тебя этим ночью во время прогулки. Чимин поджимает губы, прикусывая нижнюю пухлую губку, а потом выдыхает. Юнги хочется доверять, и тело буквально мурчит от такого близкого контакта, когда рука альфы мягко касается его талии, пробираясь под ткань пижамы и прижимая ближе к себе, еще и так ласково взгляд его устремляется на Чимина. В одну секунду, Чимину честно кажется, что все его познания о Мин Юнги — это фальшивка, это не то, что сейчас он видит перед глазами. Перед ним сейчас альфа, в чьих глазах нет холода ночей, а лишь безмерно теплый океан из тысячи звезд, и это туманит все еще припорошенный ложной течкой разум, и всецело подкупает. — И что же ты хочешь узнать? — тихо спрашивает Чимин, кажется, только сейчас расслабляясь в чужих руках. — Все, от первого дня твоего рождения, и до того, как твое сердце стучит прямо сейчас. Мягко произносит Мин сквозь хрип, и обворожительно улыбается, не оставляя Чимину никаких шансов на то, чтобы убежать от самого себя. Может быть, все же есть шанс у этой связи? — Не припомню, чтобы хоть кто-то упоминал, что ты льстец и мастер красного словца, Мин Юнги, — посмеивается Пак. — Для тебя — я кто угодно! — отвечает Юнги, так же пробиваясь на улыбку, и заваливаясь к Паку, сжимая в тисках. — Я жду Вас, мой дорогой. — Ну… — Чимин выдыхает, утыкаясь носом в плечо альфы поудобнее, и выдыхая, вспоминая все, пока Мин осторожно подкладывает свою руку тому под шею, — Я родился в Эйлинге, на самой окраине в семье вполне себе обычных людей. — выдыхает омега, чувствуя, как пелена прошлого накатывает на глаза, и он прикрывает веки, — Отец работал в одном из пабов на пристани, я часто бывал там с ним. Мы весело проводили время в компании моряков, с ними никогда не было скучно, они знали множество баек, часто катали меня на плечах, и даже называли куколкой, — он смеется, вспоминая свое беззаботное детство, — вот правда мама была не в особом восторге от такой компании. Она была прекрасной женщиной, наверное, я бы мог сказать идеалом омеги. Как цветы, которые она продавала и выращивала, такая же нежная, умиротворенная, аккуратная. Она хотела, чтобы и я вырос таким же, поэтому и причитала, когда я убегал с отцом на пристань, но мне было весело, я был ребенком. А когда мне было семь, у меня родилась сестренка. Она была альфой — Чиен-а. Такая крошка, думаю, я был очень счастлив, когда она родилась. — Чимин умолкает, смеряя все пересказанное, а потом грустно выдыхает, ближе притягиваясь к своему альфе, — Я так скучаю по ним… — Ты разве их не навещаешь?.. — аккуратно спрашивает Юнги, поглаживая Пака по волосам, утопая в его запахе. — Иногда, крайне редко… Мама бы не была рада, если бы я часто навешал их… — Чимин притихает, думая, стоит ли говорить, но потом понимает, что иначе быть не может, — Она всегда говорила, что нельзя часто давать мертвым знать о том, что ты тоскуешь по ним. Они могут забрать тебя, даже если любят. После этих слов, Чимин спускает с ресниц очередные слезы, а Юнги вздрагивает. — Оу. Прости, если ты не хочешь, — начинает Юнги, но Чимин трясет головой, и прикладывает свой пальчик к миновым губам. — Нет… Я ведь больше не смогу убежать от тебя, полагаю… — «И я не хочу бежать,» — договаривает разум, и Чимин дает себе мысленную пощечину. Альфа не ожидал такого от его истинного, и сейчас вина и паника накрывают его, когда он целует Чимина в лоб, выпуская феромон, чтобы омега успокоился, и это немного, но помогает. Омегу не накрывает истерика, и, едва всхлипнув, он продолжает: — Мне было девять, когда началась междоусобица. — тише говорит он, — Казалось бы, всегда было не совсем хорошо, особенно в нашем крае. Граф Ку, который заправлял губернией, никогда не был хорошим человеком, драл безбожно с людей налоги, воровал и часто обманывал государство. — … И в тот год родители Чонгука и Хосока решили отвоевать эту землю себе, соединив ее со своими имениями… — подхватывает его Юнги, говоря на самой грани слышимости, и чувствует, как Чимин кивает ему. Мин и сам помнит тот год… Это был действительно один из сложнейших годов в его жизни, так как он часто бывал на попечении у Чонов, чтобы не сгнивать в одиночестве с одним единственным дворецким, который выжил в ту ночь в летнем доме его семьи, и лишь как утопленный в документах, сидеть и отчаянно вникать в дела компаний, что перешли ему в наследство. И конечно он прекрасно помнит, как убивался папа его друзей, читая новостные сводки с числом жертв… Если быть откровенными, то Юнги бы никогда не подумал, что он будет лично знаком с кем-то, кто пострадал в ходе тех трех месяцев огненной бойни у берегов моря… Особенно кто-то настолько родной и значимый, как его омега. — Это было в июне, уже на истечении всего этого ада… — едва успокоившись и очень глубоко вдыхая запах альфы, что сейчас сменял ему кислород, проговаривает Чимин, — Нам, можно сказать, просто не повезло… Мы уже были готовы сбежать в столицу, как на одной из забытых богом дорогах, нам вышли на встречу наемные войска того графа… Родители пытались спасти нас, но… Чиен не хотела никуда уходить… Я начал убегать, как и велел отец. Его убили первым, выстрелили из мушкета и все, а маму долго таскали за волосы, и они обрезали ее длинные красивые светлые волосы, тогда мама с таким ужасом смотрела на меня и сестру на руках… — он смаргивает слезы, что неостановочным потоком текут по щекам, и захлебывается в собственной оборванном вдохе, — Она настолько громко и истерично кричала нам бежать, когда один из солдатов выстрелил ей в спину, пока она лежала на земле и ничего не могла сделать. И я бежал, пока сестра кричала и плакала, но в какой-то момент я споткнулся, и она упала тоже… Прежде чем я понял, что произошло и поднялся на ноги, она со всех своих ног побежала обратно, и очнулся я уже тогда, когда услышал оглушающий крик моей сестрички… Ее тоже убили… Тоже застрелили из мушкета из-за того, что полезла… Слезы горечи капали сами, разбиваясь хрусталиками о его руки, которыми он прикрывал лицо, а всхлипы, которые он явно пытался приглушить, кусая губы, отбивались от стен в полупустом пространстве. Юнги молчал, лишь подавляя в себе все желание и самому пропустить слезы, чувствуя своего омегу, чувствуя все его эмоции и всю его боль потери, которую он понимает на своей шкуре, понимая Чимина, а не ситуацию. Ему тоже больно, как и Чимину сейчас, но он молчит, будто зная, что Пак собирается с духом, и желает продолжить начатое, рассказать все, до самого конца. До самого последнего своего стука сердца, который делает очередной кульбит из-за его присутствия рядом, такого правильного и долгожданного самой главной зрительницей их спектакля жизни — самой Судьбой. Проходит около двадцати минут, пока Юнги согревает в своих руках тихо плачущего омегу, что лишь иногда прерывается на неразборчивые шепотки самому себе. — Тогда я помчался обратно, и позвал на помощь… — поскуливает Пак, — Их похоронили только через неделю, когда весь этот ад закончился. Им буквально стоило повременить чуть-чуть, и они бы все еще были бы со мной… — всхлипы расходились тихо, но отчетливо и звучно, — В то время, спустя месяц, меня оформили в один из пансионатов, который с каждым годом приходил во всю большую разруху… — говорить долго и целостно получалось уже плохо, но Чимин старался, часто прерывая себя на тишину, чтобы перевести дыхание, — Если честно, жизнь там хоть и была сложной, — мне приходилось частенько воровать, выживать всеми силами, хватаясь за последний кусочек, — но она была полна и своих немногих радостей. За шесть лет жизни там, я обрел еще одну семью, моих братишек и сестренок, а в пятнадцать, меня вытащил от туда Сокджин, путем шантажа, — сквозь легкую пелену остаться слез, он усмехнулся, вспоминая то время. — Сокджин умеет шантажировать? — чтобы разбавить общую атмосферу, сквозь себя спрашивает Юнги, на что Чимин даже поднимает на него красные от слез глаза, в которых играет возмущение и доля облегченности. — Еще как! Он сказал, что поможет моим близким, и что все будет хорошо, если я пойду с ним, в ином случае, он оставил бы тот пансионат умирать! — супится Чимин, и альфа даже пропускает на губы улыбку, — Я согласился тогда, и до сих пор помню первое время при дворе, это было очень сложно, по правде… Я сразу не понравился Есану, и до сих пор не располагаю его симпатией ко мне. Да и, собственно, многие были не лучшего расположения обо мне, и мне было стыдно… — Его щечки едва покраснели, и Юнги тепло улыбнулся, проводя большим пальцем у его глаз, окончательно смахивая слезы. — Я этому Есану его рыжие усы на одно место накручу, — шикает Юнги, и Чимин заливается в смехе. — Не надо! Я же не обращаю на него внимания, — посмеивается омега, — пусть злится себе на здоровье. — И что дальше? — интересуется альфа, не желая отвлекать этого ангела. — А, точно. Я очень уважал Сокджина, да и сейчас уважаю безмерно сильно, но тогда я очень боялся его опозорить, ведь он дал шанс на будущее не только мне, но и моим близким. Помню, как около года сидел в библиотеке ночами, не спал почти, потому что изучал все подробности этикета, и тренировался в комнате, носил книги на голове, чтобы выравнять осанку, изучал все тонкости истории, штудировал все законы внутри короны, чтобы знать все, что может пригодится принцу. Через два года в библиотеку пришла госпожа Джису, она была так добра ко мне, прямо как госпожа Тэен! И я с разрешения их обеих получил доступ во все секторы. — говорит Чимин, кивая на конце предложения, пока Юнги его завороженно слушает. — После двух недель при дворе, сложно поверить, что была хоть какая-то сволочь, которая недолюбливала такое солнышко как ты, не считая этого конченого Ли, — закатывает глаза Юнги. — по-моему, тут каждый преисполнен к тебе уважением, даже из высших слоев, а такое редко встретишь. — У меня ушло около трех лет, чтобы хоть как-то наработать себе статус кого-то выше простого сиротки, которого пожалел принц; и еще два, чтобы добиться уважения, — кивает сам себе Пак, а его глаза пылают, — Я действительно рад, что могу хотя бы сейчас быть вот так рядом с принцам и оказывать Сокджину такую поддержку. Юнги искренне улыбается, проникаясь с каждой секундой к Паку все больше и искренне. — Ты и в правду молодец, — улыбается Юнги, — Я не знаю, стоит ли тебе это говорить, но я часто повторяю это сам себе, — начинает он, и Чимин заинтересованно смотрит на него, — Думаю, твои родители и сестра бы гордились тобой. Альфа улыбается, и Чимин снова пропускает пелену слез на глазах. Юнги честно еще не успел запаниковать из-за слез, когда Чимин приподнялся чуть выше, впиваясь в тонкие губы, ладошками сжимая тонкие щеки альфы. Мужчину постигает изумление от такого действия Чимина, которое произошло совсем неожиданно, и он плотнее сжимает его талию, отвечая на мягкий поцелуй. Когда омега отстраняется, он утыкается носом в кончик носа Юнги, и его глаза хоть и сияют от проступивших слез, но они улыбаются. — Спасибо тебе, — тихо произносит Чимин, прежде, чем опять спрятаться в изгибе чужой шеи, обнимая альфу за талию. Юнги улыбается, утыкаясь носом в макушку Пака, а потом, немного подумав, спрашивает: — Чимин? — снизу послышалось тихое «Мм?», и только после него Мин продолжил: — Ты… Не хочешь провести всю течку со мной? Он честно боялся, что Пак отвергнет его, и откажется, но вместо этого Чимин поднял на него взгляд, будто проверяя уверенность сказанного. — Ты серьезно хочешь просто убить неделю жизни на меня? — хлопает глазками омега. — Я готов отдать тебе не только неделю, но и всю жизнь, — произносит мягко мужчина, целуя его в кончик носа, — Если ты согласен, то сегодня вечером, приезжай ко мне, когда соберешься и все прочее. К сожалению, я должен буду уехать в районе половины второго часов дня, и буду дома к четырем, так что после этого времени — я буду ждать твоего приезда, хорошо, котенок? Чимин краснеет от этого прозвища, но согласно кивает, уводя взгляд. Честно, он не знает, который сейчас час, его это не особо беспокоило до этой секунды, но есть действительно пара дел, которые он должен сделать — как минимум проверить, все ли в порядке с Сокджином, отдать свои отчетные указания на неделю и, в конце-то концов, и в правду собрать вещи. А пока у них еще есть время, они могут чуть-чуть полежать рядом, утопая в безмятежности момента и запахах друг друга. ***