Oh, my darling lady

***

В забвении, я хочу лишь предаться солнцестоянию, оно напомнило мне о твоей улыбке.

*** — Чон! Ты ж остолоп! Уйди с глаз моих, иначе я кину вторым каблуком в тебя! — кричала юная девушка, на лице ее была лишь голая ненависть, а в глазах — пламя. — Не была б ты истеричкой, все было бы в порядке! — так же во все горло вопит девятнадцатилетний парень, гордо держа спину прямой. — Это я тут истеричка?! — с недюжим возмущением восклицает она, уже явно готовая снять с себя туфельку и запустить острый каблук в парня. — Если бы ты не была истеричкой, вечно держащей руку на туфле, то у тебя бы, как минимум, не было пробитой дыры в столе от твоих каблуков! — возмущается юноша, — Кто вообще такие носит? Готов поспорить, что без своих монстров на шпильке, ты во-первых, — карлик, а во-вторых, — беспомощная змеюка! Девушка уже было хотела возразить, на лице ее появилась алая пелена от зости, короткие волосы выбились из аккуратной прически, грудь тяжело вздымалась, а пухлые губы приоткрылись, от чего стали хорошо видны ее клыки, которые она выпустила мгновенно. — Так, все, с вас двоих достаточно, — уверенным голосом сказал Чон Сынхвон, ставая посреди двоих юнцов, — Хосок, по-моему, у тебя было поручение на организацию смены придворной стражи, а ты, Бона, иди позанимайся чем-нибудь полезным и менее агрессивным. Чхве хмыкнула, прожигая ненавистным взглядом Чона, гордо поднимая нос, и развернулась, от чего ее желтые юбки красиво развились веером от резкого движения. Хосок проводил ее взглядом, силясь не закатить глазные яблоки от проявления ее своенравного характера. Мало того, что вопреки всем уставам этикета эта мадам на глазах у всего Совета в первый же день отстригла свою капну золотисто-каштановых волос, когда старый кардинал возразил, что она не придерживается нормам леди, раз так рвалась на место в Совете, так еще и вечно открывает плечи и ведет себя без малого нагло-властно. Ее явно не воспринимали при Совете ровно первые полчаса, пока она молчала, а потом чья-то смелая душа решила высказать свое недовольство по поводу наличия юбок в высшем государственном органе, и большей ошибкой было то, что обращалась эта гнусная душонка не к самой Чхве, а к сидящему рядом капитану гвардии, который ее и представил Совету. Хосок выдыхает. Он, наверное, слыл единственным, кто мог возразить этой барышне и кто в принципе имел смелость с ней припираться по поводу и без. Его злил ее нрав, злило и то, как она подгибает под себя абсолютно всех, умело манипулируя людьми, и то, как она в один момент начала манипулировать его заинтересованностью. За последнее особо обидно. — Терпеть ее не могу, — рыкает альфа, смотря на уже давно закрытые двери. Со стороны слышится смешок от капитана придворной гвардии, на которого Чон даже не оборачивается, продолжая пилить взглядом деревянную поверхность. На его плечо опускается чужая рука, и едва похлопывает. — Точно так же как и пылаешь к ней чувствами, — посмеивается Сынхвон, и только тогда Чон бросает на него чуть осуждающий взгляд, — А она чертовка, верно? — Сам Дьявол в приисподни в шоке от этой бабы, — шикает Хосок. *** Бона гневно мечется от угла к углу, пока Ан спокойно наблюдает за передвижениями подруги с удобного кресла, лишь периодически отвлекаясь от чтения. Девушка сидит совершенно спокойно, закинула ногу на ногу, от чего низ ее расклешенных брюк очень красиво ложился складками на лодыжках, скатываясь к изящным туфелькам на ремешке и небольшом каблучке. С ее мягких плеч приятно скатывалась алая шелковая рубашка, рядом валяется снятый пиджак с парой пагонов, а волосы с плеч собраны в небольшую шишечку, та в свою очередь убрана под берет. Метания подруги ее мало интересовали, так как это было уже чем-то обыденным. От красотки опять веяло апельсином, а это значило лишь то, что опять было если не официальное собрание, то хоть какая-то сходка представителей Совета, и, естественно, в их числе был и тот, чье имя нельзя называть. — Нет, ну ты представляешь! Он назвал меня истеричкой и карликом! — вопит Бона, резко разворачиваясь и все ее волосы плашмя упали на ее лицо. — Он такой нахал! Хеджин откладывает книгу, которую до этого держала в руках, и смотрит на подругу. На строгие от природы глаза падает прядь завитых волос, и девушка вздергивает бровь, убирая прядку в сторону. Она смотрит на подругу вопросительным взглядом, не понимая подобных каруселей в отношении к этому юноше. Несомненно, Чон Хосок был хорош собой: высокий, копна волос отливала рыжим цветом, извечно та уложена идеально ровно и гладко, всегда одет с иголочки, и вокруг него витал приятный запах цитрусов и его парфюма. Вокруг него всегда кружились девушки и юные омеги, он любил кокетничать и много говорил, но главное, что говорить умудрялся всегда интересно и увлекательно. Придворные его любили. Но даже со всеми этими качествами, Ан все еще не могла понять, что именно в нем так глубоко тронуло ее подругу. — Цитирую тебя буквально вчера: «Очаровательный нахал.» — поправляет ее Хеджин, кивая, и на губах ее, напомаженных красным, появляется улыбка. Бона рычит от злости, и тоже падает на кресло, скидывая с себя туфли, и гневно смотрит еще и на них. — Хенни, мы должны пройтись по магазинам, мне нужны новые туфли. — Строго выдыхает она. — А с этими что не так? — спрашивает Ан. — Я сожгу их… — с нечитаемым взглядом парирует она. — Понятно, значит наш милый герцог опять сказал что-то против твоих замечательных лодочек, — хихикает девушка, на что получает злой взгляд от Чхве, — Да ладно тебе, Бо, я же шучу. Бона выдыхает, совсем поникая плечами и лицом. В ее глазах вдруг исчезает вся злость и гневность, что цвела до этого, и появилась осмысленность и вдумчивость. Ан все еще посмеивается, но потом с улыбкой выдыхает: — Ты ведь любишь его, верно? — Чхве тут же вздрагивает, выпрямляясь и сосредоточенно смотрит напротив. — Да с чего ты взяла?! Чтобы я полюбила этого идиота! Да ни за… — Ой, да кому ты пытаешься наврать, Бонни, — перебивая, улыбается Ан. — Я вижу тебя насквозь, как через призму стекла. — Это в тебе говорит прекрасный военный стратег, Хеджин, — с укором произносит Бона, опираясь подбородком о ладонь, и смотрит в окно, там слишком красиво, вид открывается на сад, и прямо на подоконнике милуется пара голубей, — Чувства — не война. — Тогда почему же ты воюешь с ними? — выгибает бровь Хеджин и Бону пробирает ступор. А. Когда это вообще началось?.. Вот есть же иногда желание просто так ненавидеть человека. Вот просто ты его видишь, просто понимаешь, что он тебе дотошен, и абсолютно просто пытаешься отравить его существо, чтобы жизнь медом не казалась, а Чону она очевидно кажется не только медом, но и изысками кондитерского мастерства. Они пересекались и раньше, пересекались на балах, и Бона помнит, как мама зло и презренно отзывалась о семье Чон, не вкупе, конечно, только об их родителях. Она никогда не бралась судить еще и тех, кого не знала, но подозревающие говорила, что из таких родителей мало чего хорошего вырасти может. Раньше этот паршивец никогда не привлекал к себе внимание юной герцогини, но потом оба стали часто появляться при дворе, и началась конкуренция за места в Совете. Они не были непосредственными конкурентами, боролись и выходили кандидатурами в совершенно разные места Совета: Чон боролся за вхождения в совет военной гвардии по части охраны гражданских, а Бону это все в корне не интересовало — она выступала в череде совета культурной и гуманитарной помощи народу и союзникам в случае войны. Но тут карта встала на иной аспект: они были единственными молодыми кандидатурами, и война велась за первенство внедрения в Совет. Победу одержал каждый и никто одновременно: письма о зачислении пришли в один день, но на этом огненные сраженья не кончились. Бона бы и была рада успокоиться, но как только она с первого же заседания показала, кто тут новая непосредственная глава, Чон смело возразил ей взглядам, и умело поймал ее туфлю, так еще по почте с коробкой хороших шоколадных конфет и запиской отправил ей обратно. Но, были бы эти подачки ее же туфлей чем-то единожды случившимся, но нет. Хосок упорно продолжал передавать ей ее туфли на протяжении пары месяцев, и последняя туфля с письмом пришла пару недель назад:

«Будь менее вспыльчивой, миледи, иначе я перестану пересылать тебе твои туфли и буду собирать коллекцию у себя дома. Ну и, возможно, это тонкий намек зайти ко мне на чашечку чая, у меня хороший вкус, думаю, ты не разочаруешься. Постскриптум: И да, думаю, с твоим характером, ты навряд ли найдешь мужика;)»

Это была последняя записка от Чона, и последняя капля терпения от Боны. В тот день она в разгар вечера пришла в комнату к спокойно читающему Хосоку, наорала на него за все прекрасное и самое лучшее, и просто ушла… И ведь не слукавил, черт, действительно больше не отдает ей туфли, хоть и забирает себе. — Ты задумалась, дорогая, — подмечает Хеджин. — Я ненавижу его. — после пары минут затишься совершенно спокойно выдала Бона. «Ровно так же, как и, возможно, люблю…» … Очередной официальный вечер при Совете, и Бона смешивает свой же мартини с ядом. Все вокруг опять украшено, столы накрыты и поставлена дорогая выпивка, все для высокопоставленных вельмож, и, честно, почти никто толком и не понимает, зачем вся эта мишура проводится каждый месяц, якобы подводя итоги работы. Она прожигает взглядом одного конкретного альфу, не понимая того, какого черта вокруг него крутится так много баб, и тут же не понимая и того, какого черта это все еще беспокоит. Чхве с рыком выворачивает мартини в ближайшие кашпо с цветами и оставляет пустой бакал на поднос первопопавшего юноши. Хосок смеется, вновь рассказывая очередную увлекательную историю окружившим его толпой девушкам, все эти формальности для него были обыденностью. Он любил ухаживать за девушками, зная, что он беспечно похищает их сердца, а в замен лишь мило улыбается в сторонке, говоря еще одной девице или юноше, что не претендует на их любовь, и что они смогут найти себе куда более подходящего партнера. До недавнего времени это действительно было одно из любимейших развлечений Хосока, но с каких-то пор, это самое развлечение превратилось в показуху для одной конкретной барышни, которая, увы, на него даже не смотрела. Да, было обидно, но и там же, вместе с обидой, играл азарт. Альфа прекрасно знал, что на эту властную особу пускали слюни многие альфы, и что эта же Кикимора — иначе Хосок ее и не называл, — не позволяла никому приблизится к себе больше, чем на пару шагов, продолжая быть непреклонной и не оттаивала ни к кому. Сначала для Чона это было испытание — сможет ли он расположить к себе грозную мисс Чхве, а потом что-то из всего вышло из-под его контроля, и он сам потерял обладание перед Боной. Вот только она, видимо, — нет. За разговором, он увидел краем глаза ярко красный всполох, который мог бы показаться огнем, не знай Хосок, что его милая Мегера на этот вечер явилась в красном. Он повернулся в ту же сторону, где секунду назад увидел Бону, но на том месте остался лишь поворот, за которым следовал выход на балконы. — Дамы, — отдаленно начал Чон, и девушки рядом тут же стихли, внимая его мягкой улыбке. — Думаю, я вынужден вас покинуть. Пока он договорил это, на лицах многих из них появилась грустное и непонимающее лицо, но прежде, чем на Чона успел посыпаться шквал вопросов, он послал леди воздушный поцелуй, а сам ускакал в сторону балконов. Когда он вышел в тихий коридорчик, от ушей явно отлегло — вокруг не было ни шума голосов, ни музыки, что била по ушам своими тубами, ничего, только приятная тишина и прохлада от открытого балкона. Стоило ему подойти ближе, в нос тут же ударил мягкий, и нежный шлейф грейпфрута. Возможно, Хосок совсем ополоумел, раз считал для себя запах Чхве нежным, ведь этот, в действительности, горький и пряный запах никак нельзя было назвать таковым, ведь он без малого принадлежал альфе. Сам силуэт девушки показался едва запоздало после появления ее запаха, она стоит облокотившись на перила, ее красивые плечи и ровная спина опять оголены, красивое красное платье совершенно не скрывает едва загорелой кожи, а волосы, в кой-то веки собранные в небольшое, но аккуратное подобие прически не прикрывают красивой и тонкой шеи. Босые ноги стояли прямо на холодной плитке, а очередные лодочки на высоченном каблуке валялись рядом. На самом деле, хоть Хосок и наговаривал, он далеко не раз видел ее без ее монстриков. Она ежится, обнимая себя за плечи, и это заставляет Хосока улыбнуться. Он подходит совершенно тихо со спины, снимая с себя пиджак, и накидывает его на плечи девушки, от чего та вздрагивает, тут же оборачиваясь на него, пока Чон так же непринужденно опускается на перила, и смотрит на сад. Вокруг уже давно темно, мир приятно поник в объятьях летней ночи. — Август не такой уж и теплый месяц, — бархатно проговаривает он, — а ты опять плохо одета. — Да что ты понимаешь… — цокает она. — Лишь то, что тебе холодно, и то, что мне это крайне не нравится, — хмыкает Чон. — Я не хочу, чтобы ты мерзла, так что если устала от шума, я могу проводить тебя до спальни. Она оглядывает его малость непривычным, всего лишь предвзятым взглядом, обычно в ее глазах вечно плескалась ненависть, а тут нет почти ничего злого, скорее больше усталости. — Не нуждаюсь в твоей помощи, — фыркает девушка, сжимая руками ткань пиджака. — Да? А мне кажется, что в прошлый раз ты опять еле выкрутилась от рук того вечно пьяного барона, — улыбается Чон. — Думаю, излишнее внимание к тебе со стороны мужчин не дает тебе галочку на безопасности. — Ну почему же, — пожимает она плечами. — Внимание со стороны одного из них явно дает мне «галочку» на безопасность. Вот правда эта же галочка попадает и на графу с моим нервным срывом. Она взяла в руки туфли, которые ужасно натерли ноги, и развернулась, идя внутрь дворца, но у входа остановилась, не слыша шагов следом. — Я могу считать столь смелый отзыв приглашением на то, чтобы проводить тебя? — хмыкает Хосок, так и не повернувшись к ней лицом. — Какой же ты все-таки нахал, Чон Хосок, — качает она головой, чувствуя, как тот подходит к ней со спины, и одна из его рук опускается на ее тонкую талию. — Но не отрицай того, что я самый милый нахал в твоей жизни, — улыбается он, и Бона больше не говорит с ним. Слова здесь излишни. Они выходят с балкона, и рука Чона все еще лежит на талии девушки, он знает, что это позволительно лишь в том случае, когда людей в округе нет, именно поэтому так смело идет рядом. Темные коридоры пустуют, все веселье и весь свет будто сам по себе ушел в главные залы, ради празднества высшего света, но именно это и радует сейчас. Блаженная тишина. Бона рядом кажется невероятно красивой, ее точенный ровный профиль с правильной линией лба, носа и губ, все это казалось правильным до идеальности и заставляло с каждым днем пропитываться чувствами все глубже и глубже. Они идут рядом, их запахи перемешиваются в воздухе, плавно соприкасаясь каждой молекулой друг к дургу, и от этого становилось спокойно на душе, хотелось всеми своими силами отсрочить прибытие к комнате девушки. Вообще, на самом-то деле Бона и в правду была невероятно странной: была ужасно вспыльчивой, огненной, но и при этом никто не был против такого поведения со стороны альфы. Она с любезностью и лишь парой едких слов принимала его заботу и знаки внимания, да и даже в тот день, когда она наорала на него за туфли, она была крайне смущенной и говорила мило и бессвязно, какой же Чон кретин, идиот, придурок, и столько можно быть таким очаровательно-милым. Возможно, Хосок и в прямь идиот, раз продолжает самолично намеренно злить эту мадам, чтобы видеть ее огонь в глазах, возможно он и сам кретин, что не признался до сих пор в своей симпатии, и возможно он сам придурок только от того, что по факту влюбился. «Вокруг столько девушек и омег, а ты влюбился в эту рыжую мегеру.» — всплывают в голове слова Юнги, и Чон улыбается, от них становилось теплее, и хочется возразить лишь одно: «Она не рыжая, а шатенка с огненным отливом.» И ведь действительно. Столько разных леди и юнош, готовых отдать ему свое сердце за просто так, а его сердце опрометчиво сделало выбор на этом бессердечном создании с вечно голыми и такими красивыми плечами в родинках. Второй этаж находит на них беспощадно и неминуемо, что заставляет Чона грустно выдохнуть и убрать руку от чужого тела. Бона тоже выдохнула, поворачиваясь к Чону лишь лицом, и в темноте кажется, что на ее лице промелькнула тень улыбки. — Спасибо, что проводил, — прошептала она, но Хосок лишь хмыкнул. — Не, по-моему у нас такое не работает, — посмеялся он, и увидел, как девушка закатывает глаза. Он улыбнулся, расставляя руки в разные стороны, а сама Бо открыла дверь в комнату, забрасывая туда свои туфли, и подошла к самому Чону. Она аккуратно скользнула руками по его спине, пока тот, хрипло смеясь ей в ухо, сомкнул руки на ее талии. Она по привычке положила свой подбородок на его плечо, тяжело выдыхая. — Без каблуков ты очаровательного роста, — тихо и совершенно мягко проговаривает Хосок на чужое ухо, отстраняясь. Бона смотрит на него прямо, и в ее глазах блестит свет уличного фонаря, от чего зрачки выглядят более красивыми. Хосок не выдерживает этого зрительного контакта, ровно подходя вперед, и его губы идеально ложатся на ее лоб, от чего девушка вздрагивает. — Доброй ночи, — лишь напоследок шепчет он, уходя в темноту, а Чхве так и остается стоять, провожая его фиругу взглядом. — Идиот… Чуть позже проговаривает девушка, проходя в комнату и крепче кутаясь в чужой пиджак. *** Получить красное письмо от Боны стало для Хосока чем-то обыденным. Вообще, с самого начала Чон считал, что это идиотизм раскладывать разного характера письма по разным конвертам, но со временем, когда в его ящике в столе, отведенном специально для ее рукописей, красные конверты превысили все желтые, рыжие и даже синие, Хосок понял, что дослужился. У него были все виды конвертов: желтые — на все случаи в жизни (их у него было от силы пара штук, да и то, если поискать), рыжие — с жалобой и завуалированным посланием в далекое романтическое, синие — и официальной просьбой (она их отправляла только тогда, когда была обижена), ну и, конечно, красные — самые гневные. Единственными конвертами, которых не было в его прекрасной коллекции, оказались фиолетовые — их Бона отсылала только матери и брату, и то, цвета отличались — пурпурный был для матери, а сиреневый, пожалуй, даже более гневный, чем красный, принадлежал малолетнему шилу в заднице. Получив очередное письмо с, скажем так, красной маркой, он уже улыбается, понимая, что на него готов высыпаться шквал ненависти и злобности. — Вот тебе не надоело все это? — интересуется Юнги, лениво прикрывая глаза в кресле личного кабинета Чона. — Знаешь, такое, по-моему, никогда не надоедает, — улыбается Чон, открывая конверт, — Зачитать в слух, чем я опять ей неугоден? — Избавь меня от ваших брачных игр, — кривится сквозь закрытые глаза Мин, — вот знаешь, смотря на тебя, я искренне надеюсь, что моей парой окажется хотя бы омега и с желательно нежным характером. — Ну да, ты же у нас падок на милых мальчиков и девчушек, — посмеивается Хосок, а потом принимается за чтение. «Чон Хосок.

Прошу без формальностей, я сегодня получила, устав о том, что мы должны выполнить совместную работу. Поскольку видеть тебя не желаю, вечером отошлю тебе все подробности работы и сразу отправлю всю твою часть, постарайся не напортачить, я не хотела, чтобы на мою шею еще кого-то цепляли, так что заверила кардинала, что мы и вдвоем управимся. Не дай Боже, ты оплошаешь! Я порешаю тебя, не поскуплюсь вызвать на дуэль, а я все еще стреляю достаточно хорошо, чтобы выстрелить точно тебе в голову! В общем, не подведи меня и себя тоже. До встречи.

Чхве Бона.» — Вот знаешь, а содержание вроде походит на синий конверт, — оценивающе говорит Хосок. — Если мне не изменяет память, и я все еще могу верить людям в старом Совете, то она уже несколько месяцев красных писем не шлет. — Вау, думаешь у меня привилегии? — смеется Чон, доставая пергаментный конверт и бумагу для ответного письма. — Не знаю, насколько это привилегии, но какие-то особенности ради тебя — явно, — пожимает плечами Юнги. — Ты все еще не созрел признаться ей? — На самом деле созрел, причем давно. Просто жду момента, когда я смогу отдать ей письмо и благополучно свалить в Эйлинг от греха подальше. — посмеивается Хосок. — Вот знаешь, мне смутно кажется, что я все еще хочу жить. Юнги закатывает глаза, наконец-то открывая веки, и смотрит на часы. Полтретьего, им пора на смену общей стражи. *** — И вот что ты мне прикажешь? — раздраженно спрашивает Бона у подруги. — Написать ему: «Мой милый Чон Хосок, прости, что все это время выносила тебе мозг, на самом деле я просто курица и не умею нормально выказывать чувства!». — Ну, допустим, как вариант, — пожимает плечами Хеджин, закидывая ногу на ногу. С той ночи прошло всего пять дней, но за эти пять дней девушка опять успела сгореть до тла. На самом деле, она бы и продолжила просто так ходить, выказывая все, что она думает на его счет, но вчера вечером ей пришло письмо от, непосредственно, самого герцога, который сообщил ей о своем отъезде в Эйлинг на неопределенный срок к родне, и на дело, и именно это стало маленькой отправной точкой. Почему бы не отдать ему конверт, адресованный прямо домой, чтобы сам Чон успел остыть и по приезду здраво в тихую сказать ей какая же она дура, раз тоже повелась на все эти ухаживания, как и все прочие девушки. От всех этих мыслей пухнет голова. Она стонет, прикладываясь о стол головой, и жалобно поворачивает голову к Хеджин, которую явно забавляет эта ситуация. — Не думала, что скажу это хоть когда-нибудь, но прошу, позови Енсон… — тонко и хрипло говорит она. … Омега приходит к ним достаточно быстро, опять ослепительно сияя своим светлым образом. На ней снова одно из ее излюбленных белых платьев, которые она надевает ежедневно, и на голове вновь опрятная прическа. Наверное, именно эти черты чуть ли не идеальной омеги отталкивали Бону в ней, но при этом они как-никак были хорошими знакомыми, если не подругами. Ким обеспокоенно осмотрела Бону, в глазах у которой было почти что отчаянные, и присела на кресло. — Что случилось, дорогая? — мягко спросила она, поглаживая ее за плечо. Чхве уже открыла рот, чтобы сказать, что именно с ней случилось, но Ан поспевает раньше, понимая, что Ен явно не оценит грубую брань. — Чон Хосок случился, — парирует Хеджин, и Бона лишь супит губки. — О, — выдыхает девушка. — Ты все же решила признаться ему? — заинтересованно хлопает глазками Ким. — Угу… — с покрасневшими щеками кивает Бо, но потом огорченно выдыхает, — Но… Я совершенно не знаю, как это сделать, а сделать мне это нужно до вечера, иначе он уедет в Эйлинг, и увижу я его не скоро… Ким хлопает глазками, не совсем понимая того, что от нее требуется, но когда до нее доходит, она неверяще переглядывается меж девушек. — Ты правда хочешь… Чтобы я помогла тебе? — тычет девушка себе в грудь пальчиком, и хлопает ресницами. Бона кивает, а Ан тут же вторит за ней. — У тебя, как-никак, есть опыт, — кивает она, — ты не раз отвечала на любовные письма, да и сама писала их. Ну, и к тому же, в нас явно не хватит тактичности, Бона так вообще его быстрее пошлет, чем наконец-то признается. — Ох… — выдыхает она, — Ну что ж, тогда я хочу послушать от тебя, Бона, что ты именно испытываешь к нему, чтобы я могла хоть что-то придумать для тебя. *** Дневной зной пробирается даже в кабинет, где настежь открыты окна, и Хосок выдыхает, понимая, что поезд ждет его, а там, все может быть и того хуже. Он осматривается в кабинете, проверяя, что забрал все, и ставит последнюю галочку на первом ящике, с тяжелым вздохом открывая его. Он достает оттуда письмо, которое ждало своего часа без малого месяц, и вот, наконец-то дождалось. Пряча его в карман пиджака, он выходит из кабинета, прикрывая его на ключ, и идет на почтовую точку при дворе. Наверное это трусливо вот так оставлять признания в чувствах и сбегать, но откладывать это уже просто нет смысла. Все слишком очевидно для каждого, и для него самого, так что с этим хочется быстрее покончить. Чувства к Боне появились давно, и когда они только начали зарождаться, Хосок понял, насколько же ему глубоко и душевно безразлична холодная война меж их родителями, и как ему будет неважно, если папа окажется против его союза с «дочерью этой проститутки». Настроение было приподнято, до рейса еще около часа и у него будет время заскочить к Юнги и вместе посмеяться со скорой гибели Чона. Коридоры как обычно были наполнены свитой и людьми разных классов высшего общества, и в целом вокруг царило привычное спокойствие для простых летних дней при дворе. Он весело идет к выходу на задние дворы, где стоит небольшая будка почтамта, и уже думает о том, как Чхве будет зла, читая его кривым подчерком глупое, но искреннее послание. Да, возможно он очередной, который попался на ее властные и огненные чары, но явно один из немногих, который все же решил сообщить об этом властной герцогине. На заднем дворе дворца красиво: вокруг невысокие пушистые деревья, каменные дорожки витиевато вели к разным участкам достаточно большого на самом деле двора, и редкие девицы, которые перешептывались о своем, от чего их разговоры со стороны были похожи на щебет птиц. Почтовая точка при дворе представляла собой небольшое здание, и со стороны оно выглядело как какая-нибудь забегаловка, по-своему очаровательная и простая. Здание стояло укутанное деревьями и по его стенам и окнами, на которых красиво переливался символичный витраж, ползла лоза виноградника и прочих витиеватых растений, которые росли чуть ли не везде. Недалеко от удаленного здания шумел небольшой фонтанчик и находилась голубятня, от которой слышались гулкие урчания голубей, да и сами эти птицы не были тут редкостью. Хосок заходит в здание, и тут же его окружают полочки, забитые почтовыми коробками, и коробки с письмами, сквозь которые еще нужно плавно проскользить к главному почтальону. Он аккуратно подходит к стойке и видит за ней молодую девушку, которая сразу признается знакомой. Это была Сон Чеен, очаровательная мадам, за которой Хосок даже ухаживал одно время, у них было что-то на подобии романа, когда обоим было по шестнадцать, но потом их пути разошлись, она встретила своего истинного, а Чон лишь желал им удачи. Ее супругом стал наследный борон, на самом деле достаточно приятный человек, и, если быть совсем откровенными, то Хосок до сих пор считает его приятной компанией на многих суаре. А что касается его жены, и ее работы на почтовой точке, то тут стоит подметить то, что она тут вовсе не работает, а лишь изредка проводит ревизии, так как является ответственной за это место. Подходя ближе, Хосок все больше и больше всматривается в знакомые черты девушки, и улыбается. Она все так же прекрасна. Она была красива сама по себе, линии ее аккуратного лица гармонично переплетались в единую картинку, но вот то, что явно выбивалось из этой общей картины, сильно привлекая внимание, это ее глаза. Невероятно красивые и большие глаза, в которых можно было утонуть в одно мгновение, они казались небом — таким же большим и необъятным, — они всегда были теплыми, ласковыми и безмятежными, и, наверное, именно в них Хосок и влюбился несколько лет назад, вот только… Сейчас он влюблен в вечно хитро сожмуренные лисьи глаза, в которых плескалась лава и всполохи огненной властности. Он улыбается, подходя ближе, и видит, как девушка вздрагивает, чувствуя его запах и переводя на него свои невероятные глазенки. Чон поднимает руку, приветствуя ее. — Привет, Чеен-а, — тянет он, — давненько не виделись, как ты? — Хосок? Ты что ль? — хлопая густыми ресницами произносит она, тут же начиная сиять, — Боги, и в прадву! Как же давно! Она тут же упирается локтями о прилавок, подпирая щеки и от этого выглядя еще милее. — У меня все по старому, — улыбается она. — Чего новенького расскажешь о себе? Я так давно ничего о тебе не слышала. — Успела заскучать? — играет бровями Хосок, на что Сон заливисто смеется. — Ой, по тебе попробуй не заскучай! — хихикает она. — Ну, в прочем, у меня тоже нечего особо тебе рассказать из новинок, — улыбается тот. — Про мою послужную при Совете ты знаешь, а там дело не вилико: отчеты, работа в отделе, да собрания, на которых мы большую часть времени просто сидим и препираемся. — Ну, это хоть какая-то жизнь, — мечтательно выдыхает Чеен. — Я вообще застряла дома… Только изредко с девушками выезжаю на чай по гостям, и, пожалуй, единственное мое развлечение сейчас — балы. — Кивает она, но потом вдруг одергивает себя, — Ах да! Ты, верно, пришел отдать письма, а не со мной пробеседовать, — с улыбкой выдыхает она, смотря на Чона, — давай, я быстро все оформлю. — Конечно, — кивает Хосок, — оформи, пожалуйста, одно письм… Он не успевает договорить, как дверь громко хлопает, и сквозь стеллажи до ушей доносится до ужасов ночами знакомый стук каблуков… Мурашки тут же проходятся табуном по спине альфы, и он тяжело сглатывает, понимая, кто именно это идет к ним на встречу. — Чеенни, я знаю, что ты сегодня здесь, дорогая! — девушку еще не видно, но она явно торопится к ним, — Можешь, пожалуйста, быстренько оформить письмо одному полудурку, я спешу! Бона договаривает это уже тогда, когда выходит из-за всех шкафов, и тут же столбенеет, смотря в глаза тому самому «полудурку». Как только огненная леди всея Совета якрой вспышкой вылетела, Хосок честно обессловил. Ее волосы были убраны, а опрятное легкое платье, хоть и было в ее любимый красный цвет, но все же было совершенно простым и легким, показывающим ее красивые ножки, хоть и только по колено, а на ногах были не именитые «монстры», а сандалики на совершенно обычном небольшом каблучке. — Простите, миледи, но полудурок на месте, — посмеивается Чон, отходя от транса первым. — О… — выдыхает она, но тут же покрывается неким румянцем. — Ну, раз ты здесь, то, полагаю, оформлять ничего не нужно. — Славно, потому что мне тогда тоже нечего оформлять, — улыбается тот, и Чеен непонимающе мотает головой от одного к второму. — Чеен-а, я обязательно наведаюсь к тебе как-нибудь после моего приезда из Эйлинга, так что у нас будет минутка на беседу. Он подмигивает девушке, и та кивает, соглашаясь с альфой. Чон подходит ближе к Боне, мягко улыбаясь, и в улыбке его не было ничего шутовского, как это бывало обычно, или же подлого, ничего, кроме нежности. Он ровняется с Чхве, и без двенадцати сантиметров каблука она смотрится на его фоне малюткой, что разжигает внутри альфы еще большие чувства. — Полагаю, это Ваше, — кивает он, указывая на конверт в своих руках, и протягивает его девушке. — А это, — она просовывает ему красный конверт прямо в руки, почти помяв, — твое. Она больше ничего не говорит, лишь разворачивается, и уходит, крепко прижимая конверт отданный Чоном к груди, чего он уже не видит. — Мне кажется, или твои глаза опять сияют? — робко спрашивает Сон, и Хосок лишь хмыкает. — Не кажется. Проговаривает альфа держа в руках конверт — опять красный. *** Бона буквально парит над землей, не обращая внимание ни на кого прочего. Она просто хотела поскорее добраться в комнату, чтобы спрятаться от всех вокруг, хотелось уже быстрее получить известие о том, что Чон покинул Эрентон и умчал в свой родной Эйлинг на месяц, а лучше и того больше, и чтобы он же наконец-то оставил ее с распаленным сердцем одну. Она влетает в белую комнату, которая мало нравилась ей из-за плохого освещения и самого расположения в северной части, но сейчас она, на удивление, радовала ярким светом, сегодня все было неприятно особенным. Бона выдыхает, падая на кресло, и супится, понимая, что Хосок опять, верно, передал свои уставы, которые по идее должен был выполнить он лично, но как же не уехать из столицы и не оставить все свои полномочия той, над которой потешаться всегда было его любимым занятием. На конверте привычным отвратительно-кривым почерком написан адресат и все прочие формальности, и Бона хмыкает с долей иронии, когда читает все, что заполняла его рука, такое ощущение, что специально особо неряшливо, хоть Чхве и вечно препиралась, говоря, что это невозможно прочесть… Даже при том, что она понимала из его кривого почерка каждую букву. Она вскрывает конверт осторожно ножичком, который она схватила с письменного стола у входа в комнату, и тяжело выдыхает. Письмо уже заманчиво выглядывало из конверта, но руки не дрогали, чтобы вытащить его. Она выдохнула грустно, понимая, что это последнее, что она может получить от него лично за ближайший месяц, и от этого становилось еще печальнее. — Ну, во всяком случае, я уже ступила в эту пропасть, — с иронией выдыхает себе под нос Бона, и вытаскивает сверток бумаги. Бумага в холенных руках быстро разворачивается, и Бона замирает, пробираясь глазами и видя старательно выведенный почерк, которым Хосок всегда писал только когда глубоко задумывался и искренне думал о благополучии получателя. Внутри уже все сперло, она не понимала, что же такого могло быть в его содержании, но с выдохом начала читать то, что так старательно написал ей Чон. Глаза бегали по строчкам, и после каждого выведенного слова в ее глазах все больше и больше скапливалась влага… Под конец самого письма ее полностью поглотили чувства, которые она не могла скрыть даже пеленой собственной грубости и по комнате расходились ее всхлипы.

«Ну здравствуй, дорогая. Знаю, что ты, скорее всего, выкинешь этот конверт в стол, и откроешь только через несколько дней, так же, как и все мои предыдущие конверты с письмами к тебе, и, наверное, именно это и спасет мою задницу от твоего гнева, забавно, правда? Я пишу это к тебе в июле, но уже знаю, что в августе я должен покинуть Эрентон до конца сентября, или же даже до октября, так что таю надежды на то, что ты, моя милая, остынешь и по приезду я получу только один каблук в свою прекрасную коллекцию, а не сразу два. Так вот, к чему это я все начал: в прочем, думаю, это перестало быть секретом для многих достаточно давно, и я могу позволить себе подозревать, что и для тебя — тоже, именно поэтому я удостоен всех твоих красных конвертов, хоть и знаю, что это твой любимый цвет, и стольких раз того, как ты изливала на меня всю свою злость. Я должен был об этом сказать рано или поздно, ведь я очередной, кто попался на твое огненное обаяние и позволил своему безразличному к глубоким чувствам сердцу влюбиться. Я полюбил тебя, и сейчас наглым образом сбегаю, чтобы избежать твой холодный гнев. Что ж, до встречи, моя милая бестия, я жду новых встреч с тобой, и надеюсь на хотя бы еще одну прогулку с тобой. С искренней любовью, твой очаровательный нахал — Чон Хосок.»

Именно в этот момент она пожалела, что переписала сама то нежное письмо, которое они вместе с Енсон написали, на свой манер — грубый и даже алчный. Ведь после теплых слов Чона ее некогда каменное сердце, что хранилось ото всех в самом жерле вулкана вдруг потухло и разбилось в дребезги… *** Он дошел до комнаты Юнги быстро, не обращая внимания ни на что вокруг. Мин сидел на кресле у письменного стола и заполнял какие-то мелкие отчетности, связанные явно с его компанией, и обратил внимание на Чона далеко не сразу. — Сядь пока, я сейчас, — не поворачиваясь на друга тянет Мин, ставя последние прочерки на листах бумаги. — Не поверишь, я именно это и хотел сделать, — посмеивается Хосок и падает на одно из белых кресел. — А мне тут Амур ответное письмецо прислал. Юнги откладывает бумаги, поворачиваясь на стуле. Он вопросительно смотрит на Чона рядом, и тот машет привычно красным конвертом. Как только Мин, сощурившись, чтобы лучше разглядеть саму вещицу в руках дурга, понимает, какой это именно конверт, то тут же закатывает глаза, разворачиваясь обратно. — Красный ведь, — качает головой юноша. — Так я и не говорил, что мой Амур ко мне благосклонен, — хмыкает Чон. — Интересно, с какой жалобой она так бежала на почтовую точку… Она даже каблуки человеческие надела, а не то, в чем она обычно ходит… — Тебе ведь нравится, как она выглядит на этих монстрах, — выдыхает Юнги. — И то правда… Он открывает письмо, и начинает его читать. С первых строк типичные письма Боны, — начинаются официально, а дальше — как черт понесет. В прочем именно так все и пошло, строчка за строчкой, вот правда после того самого холодного начала, Хосок встал в ступор, потому что волна непонимания накатила на него. Каждая строчка была все больше и больше пропитана чувствами, хоть и своеобразными, но теплыми и… Так родно похожими. Ее почерк, витиеватые подчеркивания под некоторыми словами, и сам текст… Это писала Бона, бессомненно, причем с полной вдумчивостью и своей чувственностью. Не теряя ни секунды, он подскакивает с места, вылетая из комнаты друга, и он уже не слышит выкрики Мина, он не слышит ничего абсолютно, перед глазами лишь лицо Боны и ее голос в ушах. Забавно, в один и тот же день, они отдали друг дургу два письма с признаниями, в тот самый день, когда часы уже тикают, говоря Хосоку о скором поезде, и о том, что он безбожно опаздывает… Он несется по этажам, лишь бы быстрее добраться до другого сектора, в котором сейчас была Бона… Его Бона. Лестницы сменяют одна другую, Хосок проскакивает через две, а то и три ступени, вылетая в коридор и пугая какую-то старую графиню, которая прислоняется к стенке и лишь кивком принимает беглые извинения юноши. И вот та самая дверь, за которой его ждет его же расправа и погибель. Он открывает ее рывком, не церемонясь, но лишь стоит ему войти, как он застывает на мгновенья. Его собственная грудь вздымается, он тяжело дышит, а перед глазами все та же Бона, в красном платье, на ее коленях лежит конверт, а в руках сжато письмо, вот только прическа ее вновь распушена, а лицо алое от слез. Припухшие красные глаза, казались даже в таком виде невероятно красивыми, и родинка под одним из них, которую касались черные, длинные ресницы, сейчас скрещенные слезами. Она испуганно поднимает глаза, смотря ровно в хосоковы, и новые слезы скатываются с ее глаз по щекам, а всхлип расходится по комнате. Хосок более не медлит, он подбегает к ней, обнимая крепко, прижимает к груди, и девушка, трясясь, отвечает на объятья, плача уже ему в изгиб шеи. — Ты идиот, — на выдохе шепчет она. — Я знаю, — отвечает он с улыбкой, и гладит шелковистые волосы. Она всхлипывает, поднимая на него взгляд, и на выдохе, меж всхлипами проговаривает: — У тебя поезд, ты должен уже был быть на выезде, — скулит она, но Чон лишь привычно мило улыбается, наклоняясь вперед и целуя в лоб. — Родителей и брата я могу навестить и после поездки по делам, или же погостить у них меньше срока, — шепчет он, соприкасаясь лбами. — Все еще идиот… — Зато весь твой. Хмыкает он, и слов больше не нужно. Они сказали достаточно много одной этой тишиной. *** «Чон Хосок.

Я надеюсь, что ты уже сел на поезд в Эйлинг, и мы не свидимся этот месяц, хотя тут… Уж пойми меня правильно, есть и свои горести и радости. Я бы написала что-то более простое, сказала бы просто обо всем, но честно тебе признаюсь — я боюсь сказать все как на духу. Мне страшно думать, что я, как дура, повелась на твою любезность и твою обворожительность, которой ты так умело пользуешься, но время идет, а твои чары действительно не сходят с моего сердца. Поздравляю, дурень, ты похитил у меня мою первую влюбленность, и я честно отдаю ее тебе, закрывая глаза на то, что ты взял ее, не спрашивая на то моего дозволения. Тут, наверное, уже просто стоит сказать без сожалений «Я люблю тебя», но все еще это звучит страшнее, чем просто слова о влюбленности. Что ж, я надеюсь, ты прочтешь это не скоро, и во всяком случае, мы сможем сыграть в спектакль о том, что этого письма и вовсе не было.

Со всей любовью Бона.» ***