Oh, my darling lady

***

Безбожен.

*** День начался изначально не совсем с того, с чего хотелось бы в идеалистической картинке ожиданий. Утро прошло у порога церкви. Юнги не может сказать, что испытывает резкие отрицательные чувства касательно данной обидели, его просто немного напрягают люди глубоко верующие и поклоняющиеся Богу, отдавая всех себя лишь во благо Его имени, но и нахождение у Его божественного дома Юнги так же значительно сдавливает, заставляя натянуть капюшон ниже к носу, не высовывая лишний раз глаз. Намджун с Хосоком, что идут рядом, дискомфорта полностью не испытывают, даже эмоций особо не проявляют, а ведь оба и являются хоть и не такими ярыми атеистами, как сам Мин, но благородными незаинтересованным скептиками их можно назвать с полной уверенностью. Их не смущают не арии кругом, которые набатом голосов прихожан, восхваляющих в своих песнях Бога, отражаются в голове гомоном, заставляя ее болеть и жалобно ныть. Тэянг идти отказался, и Юнги прекрасно понимает по какой именно причине, поскольку, в отличии от его брата, Тэ верой не отличался, презирая все, что касается церкви и ее сущности. Если быть до конца уж откровенным, то и Юнги тоже бы не пошел, если бы дело не было полностью и целиком на его ответственности и попечительстве. Вокруг все слишком белое, слишком много глаз разных людей, в чьих омутах нет изысков живописи, а лишь плоскости и свет, который лишал картину должной светотени, должной выходить прямо изнутри, а не окутывать фигуры персоны на ней. Юнги фыркает, когда после и без того раннего подъема, его тащат в эту треклятую церквушку, которая смотрелось маленькой и невзрачной лишь снаружи, а внутри была не хуже поместья одного вычурного любителя Ким Тэхена. Он не верит, что когда они вышли на след преступника и буквально сегодня-завтра уже могут вернуться домой к, — Юнги требует к этому особое внимание от всех присутствующих, — своим омегам и супруге в случае одного Чон Хосока, они вынуждены торчать тут, в церкви, выслушивать долгие разговоры старого священника, который медленно молотит какую-то невнятную ахинею про души девушек, пострадавших от рук одного из них, что ему не сообщалось, иначе бы их выперли. Мин смотрит в окно, наблюдая за тем, как во дворе этой самой церквушки бегают дети прихожан и выдыхает тяжко, потому что хочет к ним. На свободу, даже если в тот шум — все лучше, чем выслушивать слова, половину из которых он все равно не понимает из-за того, что не слушает и просто на церковных терминах свое внимание никогда не заострял в общем-то. Альфа уже почти засыпал на этой бесполезнейший лекции, которая ничего нового им не давала, когда его прошил разряд, заставляя все его тело неприятно и больно вздрогнуть. Он резко открыл глаза, пытаясь понять в чем дело, от чего и не заметил четыре пары глаз, что уставились на него. — С тобой все в порядке? — спросил Намджун, на что Юнги лишь поморщился. — Да. Кратко ответил он, но с этого момента внутри остался неприятный осадок, который за следующие сутки только нарастет, превращаясь в накипь. … — На станцию мы прибудем к утру, но до монастыря придется идти пешком или конным ходом. Сообщает серьезно Сонхун, уже когда поезд тронулся и они отъехали в восьмом часу вечера от Вангейла. Настрой у всех был подбит. В какой-то момент маленькая истина, которая вертелась вокруг Юнги, дошла и до Намджуна, который так же просек о том, что мог бы быть уже на дороге домой, если бы не «визит в церковь для благословления» и прочей пурги от местных, так что он тоже раздраженно смотрел в окно, стуча пальцами о выступ рядом со стеклом, а вот Хосоку было крайне… нормально. В Чоне изменений не было: все так же весел, шутлив и непринужден, что не скажешь о Рюджин, которая на ровне с Субином сидела хмурее тучи, перекинув ногу на ногу и смотря в одну точку перед собой. — Насколько далеко монастырь находиться от ближней станции? — спрашивает улыбчиво Хосок, игнорируя общее напряжение вокруг. — Около двух часов… — выдыхает расстроенно Пак, — Этот монастырь хоть и считают приближенным к Вангейлу, но на само деле он крайне далек… Еще и поезд не позволяет ехать быстро, пришлось сбавить обороты в двое, чтобы шум колес не привлекал к себе много внимания. Здесь местность пустынная, почти ничего, даже трава реже, потому что близко к тонкой границе с Центральным Востоком, звук разлетается очень хорошо. Юнги согласно кивает мальчишке, ставя себе галочку, что если этот юнец покажет себя еще лучше, то он обязательно запросит о его переводе в столицу, а пока что у него есть еще много времени на то, чтобы просто отдохнуть и поспать. Завтра обещает быть сложным. *** Горизонт меркнет, откидывая весь рассветный цветной спектор света почти сразу, поскольку тучи находят на небо, снимая с него краски. С какой-то стороны это и хорошо — летняя жара не будет донимать их, а с другой… Настроение и так не самое настенное на веселые перспективы, так что еще и игры погоды выглядят весьма мрачно и удручающе. Их едет семеро, что уже и так много по меркам Мина, ведь обычно они с Тэянгом и Далем предпочитают работать либо в троем, либо вовсе с кем-то одним в двое, а тут целый отряд: майор Бан, Намджун с Субином, Юнги и Тэянг, Хосок и юнец Пак, которого бы и оставили на станции на случай чего, как Рюджин с еще один молодым человеком, но тот уперся в то, что хотел поехать с ними и Юнги, на удивление, позволил. Благо было одно: коней хватило на всех и более того, еще и родных. Оказывается, Тэянг, чувствуя все какими-то чудесными силыми, вызвал в срочном порядке отправку родных скакунов господ, так что перед Юнги сейчас стоял его собственный черный хакне Граф, намджунова Моника и хосоков Ринг, а рядом и Луи Тэянга с Греем Субина. Мин не знает как это связанно, но на родном коне спокойнее. Граф позволяет поправить на себе седло, потрепать себя за нестриженную гриву, весь из себя послушный и ласковый, пока дело до чужих людей не дойдет, с ним и ездить далеко спокойно и надежно, этот парень устойчивый и гордый словно буря, так что Юнги в нем уверен как в себе, если не больше. Дорога обещала быть хоть и не совсем долгой, но явно изнурительной. Все старались сохранить молчание и концентрацию, у всех в голове было только абсолютное свое, поэтому особо обсуждать и нечего было. Капюшоны мантий у всех были натянуты низко, от чего со стороны выглядели они жутко: семеро всадников, что были схожи с простыми тенями, все на темных конях, за исключением Луи и Ринга — оба жеребца были светлых мастей, от чего всадники в черном на них и вовсе выглядели как не от мира всего. Ландшафт выглядел невзрачно настолько, насколько мог: одинокие кусты, редко встречающиеся и шумящие полуголыми ветками; травы почти не было, она была либо утоптана дикими конями и бизонами, либо просто выжжена солнцем; редкие кусты не радовали особой листвой, а ветер, поднимающий полы мантий и обдувающий конские ноги, жаром проходился по легким и коже. Все вокруг будто так же хранило тишину. Прошло около двух обозначенных часов, когда вниз по холму все же показался монастырь. Он был огромным, обведенным по контуру круглой стеной, а само здание было в три этажа и имело пару башен, этажей в пять от земли. У всех сперло дыхание от вида этого места и они хотели тронуться, но кобыла Намджуна громко фыркнула и остановилось под напором узды, от чего все остановились, оглядываясь на графа, который снял свой капюшон и оглядел всех присутствующих. — Что-то не так? — спросил Хосок, смотря на друга, на что тот выдохнул. — Нам нужен более четкий план действий. — Сказал альфа, вытаскивая из-за пазухи, где к него была поясная сумка, карту с наглядным чертежом. — Думаю, монастырь тоже окажется больше, чем мы думаем. Ким спрыгивает с Моники, гладя ту по мордашке, и тут же припадает к земле, раскладывая пергамент на песке. — Откуда у тебя план здания? — хмуриться Хосок, спускаясь с Ринга и отпуская его узду. — Сонхун подсобил, — невзначай говорит альфа, указывая на мальчишку, что едва алеет щеками, потирая шею, но при этом не замечая укоризненный взгляд майора. — Я согласен с Намджуном, — выдыхает Юнги, падая на землю рядом с Кимом, пока Хосок неприязненно оглядывает землю и решает постоять, ровно так же как и майор Бан, а вот Сонхун садиться рядом с графами. Они оговаривают полный план действий, рассуждая, где может быть этот головорез и как к нему подобраться незамеченным. Пальцы аккуратно скользили по ветхой бумаге, обозначая места действий, и Юнги выдыхает, мажа ладонями по лицу. В голове картинка собралась и все должно было пройти гладко, как, в прочем, и всегда, но что-то внутри душило неприятно, отзываясь рвотными позывами у самой глотки, но так и оставалось гадким чувством, не перерастая ни во что большее и не давая никаких намеков на происшествия. — Ну, в целом: Шихек, Субин и Намджун остаются либо во внутренних стенах, либо вообще не заходят на территорию на случай того, если там будет много людей и они решат напасть на того, кого видят — вы будите приманкой, — говорит Юнги, очерчивая пальцами территорию вокруг здания. Он затихает на какую-то секунду, осматривая присутствующих, а потом останавливает взгляд на Тэянге, что улыбается привычно остро и альфа выдыхает. — Тэянг, ты будешь один, пройдешь по главному входу. Разрешаю использовать холодное оружие, нам лишние люди не нужны, можешь немного размяться. — Мун кивает ему, растягивая на губах улыбку, от который кровь в жилах останавливается, холодеет, но не у самого Мина — он привык. Знает ее, как свою собственную в зеркальном отражении. — Дальше мы: я, Хосок, Сонхун. Мы проберемся внутрь через окна второго этажа, через этот сектор. В Хосоке я не сомневаюсь — он тихо и ловко скакать умеет, что насчет тебя? — спрашивает Юнги у юнца, смотря в упор, от чего тот сглатывает. — Умею, господин Юнги. — тут же отвечает он, смотря в глаза. — Хорошо, тогда мы идем вслед за Тэянгом, — уверенно кивает Мин, поворачиваясь на дворецкого, но тот так же улыбается, показывая этим то, что готов к любым действиям. — Чудно. — говорит он, вставая с места, не заботясь за состояние плаща. — Тогда начинаем осаду. Все кивают Юнги и расходятся в рассыпную на конях: каждый на свою позицию. В близи монастырь оказался еще больше и… Красивее. Юнги правда питает особую любовь к большим и заброшенным строением, поэтому выложенное из светлого крупного кирпича здание, не имеющее, наверное, ни одного острого угла, восхитило альфу, особенно своими безжизненными темными окнами с выбитыми местами стеклами и развивающимися на ветру шторками, когда-то красиво висевшими внутри. Остатки витражей пропускали внутрь по полам и на стены снаружи яркие пятна, сияя и переливаясь от чего эта удручающая картина казалась лишь немного приукрашенной. Здание будто было погрязшим в безмолвии, выглядело совершенно похоже на зыбучие пески, затягивающие и поглощающие с головой. Они подходили к нему тихо, вскоре и вовсе разлучаясь. Тэянг прошел первым, в наглую спускаясь с Луи, оставляя его у входа, аккуратно привязанным к специальной конской стойке и прошел внутрь, спокойно, уверенно, как это было всегда — гордо и легко. — Ну, считай: первые этажи расчищены, — выдыхает Чон с полусмешком, обходя аккуратно строение и так же спрыгивая с коня. — А разве это не опасно пускать его одного? — спрашивает Сонхун, слыша свистящие выстрелы пистолетов команды Намджуна — они привлекли к себе внимание и огласили начало операции. — Кого угодно, но не его, — выдыхает Юнги, скидывая свою мантию на землю. — Опаснее было бы оставлять его с кем-то из нас. Пак сглатывает, но послушно идет в след за старшими, которые ловко перескакивают с едва ли заметных выступов, цепляются за деревья и быстро пробираются внутрь через маленькие выбитые оконца. Помещение, в которое они попали тихо и крайне незаметно, очевидно, раньше служило кухонькой: в большой комнате все еще были столы, кухонная утварь, давно никем не тронутая; какие-то плошки и прочая бутафория. Юнги аккуратно обходит все, что валялось на полу, как и Хосок, который внезапно откинул куда-то всю свою брезгливость, и так же уверенно шел по грязному полу, снимая с кобуры все предохранительные ремешки, точно так же проделывая и на ноге, где у него всегда катался нож, заказанный его супругой на их первую годовщину. Сонхун шел за спиной, осматриваясь по сторонам почти с открытым ртом. Все здесь для него было сделано с необыкновенной изюминкой вкуса и долей роскоши, какой простому деревенскому мальчишке видеть приходилось лишь в храме во время служений. Вокруг было невероятно тихо. Даже немного жутко тихо. Обсыпленные с потолка и самого пола камни, редко отличающие от ног, немного удручающе одиноко стучат о когда-то красивую плитку, сейчас занесенную пылью, песком из разваленных стен. Трудно поверить, что всего на всего несколько лет назад это место процветало, а сейчас оно в упадке, разваливается от ветра и кочевников, которые иногда находят здесь приют. Оно погибло вместе с монахами, угнетенное оспой, заразилась точно так же, как и первый служитель и вот сейчас отживает свой век, добитый и удручающий. Выходя из кухни, они видят коридор, в конце которого виднеется лестница и яркий свет, куда тут же пошли все троя. Тихонько обходя коридор по стенке, они выходя к лестнице, где видя проваленный пол, соединяющий два этажа в один. Когда-то тут явно была большая красива зала с иконами, небольшими алтарниками или еще чем-то, а сейчас все провалилось на три метра вниз, сливаясь с полом первого этажа. Оставаясь незаметными, они смотрят вниз, и Сонхун дергается, когда внизу появляется фигура, но Хосок быстро преграждает его движения, ставя преграду из своей же руки. Нечего выказывать себя — идет Тэянг. Юноша плавной походкой идет совершенно спокойно, скинув свой плащ и оставаясь в рубашке и рабочих штанах, не выглядя на стража порядка вообще. Вокруг тихо, никого… Ни единой души в округе, все будто давно мертво, ну, или так просто кажется. После нескольких уверенных и ровных шагов, Тэянг останавливается, улыбаясь и осматриваясь. Не проходит и минуты, как из какого-то угла вылетает темная фигура, в след за ней еще две, и в итоге на Тэянга летят пятеро, или около того, человек, но Пак даже не успевает моргнуть, как Мун уворачивается, доставая из неоткуда клинок, полностью распарывая одному из них спину, от чего чётко становиться виден окровавленный позвоночник, который дворецкий вскрыл, и почти та же участь настигает и прочих: кто-то лишается глаза, кто-то падает в споротым брюхом, а у кого-то глубоко разрезанно горло. Все движения Тэянга были сравнимы с танцем, увертливым, точным. Он будто танцевал вальс, каждый раз проезжаясь острием клинка по чужой плоти, распарывая ее и становясь все безумнее в глубине глаз, которые, как казалось, начинали светиться при виде каждой новой покинувшей свое тело души. Все погибают быстро, с точных ударов человека, который знает человеческую анатомию хорошо, кто с ней ни раз встречался лицом к лицу и видел на полуживом пособии, когда на лице еще живой ужас, а тело изливается кровью, показывая все, что имеет. Пол вокруг заливается кровью, и дворецкий немного брезгливо фыркает, смотря на белую рубашку всю в кровавых кляксах и подтеках, а ботинком уверенно идет по кровавым залитым плитам, аккуратно обходя валяющиеся тела. — Первый этаж чист, мой господин, — даже не смотря на Юнги, говорит Тэ, просто чувствуя чужое присутствие, — Второй этаж, если судить по звукам, заполнен только в западном секторе и еще парочка человек у входа к башни. Я займусь западным сектором, а вы будьте осторожнее. Юнги не отвечает, лишь кивает и вскоре они удаляются отдельно друг от друга. Хосок идет за следом за Юнги, давно привыкший к его немного жуткому дворецкому, а вот Сонхун ненадолго застревает. Он смотрит на лужи крови, что вытекали струйками с еще теплых тел, и его перекашивает. Тошнота подходит к горлу, тело перестает хоть как-то гонять кровь, от чего становится холодным, и он почти пугается, когда чужая ладонь падает на его плечо. Он резко переводит взгляд и по правое плечо видит Хосока, который смотрит на него понимающе. — Все в порядке, это просто часть работы, — выдыхает спокойно Чон, — идем. Ты создал хорошее впечатление в глазах Юнги, не порть его своей мягкостью, хоть я тебя и прекрасно понимаю. Сонхун сглатывает, опуская голову и тут же идет, не отвечая на слова Хосока. Тот прав… В этой работе нельзя особо сильно доверять своей человечности. … В какой момент все пошло на перекосяк, Юнги толком и не знает, но он четко понимает, что в крови бурлит злость и ненависть, когда он видит чрезмерно серьезное лицо Намджуна, держащего по обе руки пистолеты, выстреливая из них пулей за пулей, видит Хосока, который только что стал почти таким же как и Тэянг, вырезая людей, стоя спина к спине к самому дворецкому и видит чужую спину, в длинной рясе, за которой он срывается с ног… Один из них валяется окровавленным телом, отдав душу во имя правосудия и спасения старшего по рангу. В Юнги начинает рождаться месть, какая последний раз горела в нем пламенем пожара его собственного родного дома. Они быстро выходят в коридоры второго этажа. Как и завещал Тэянг, все восточное крыло было чистым, людей не было вообще и всюду была тишина, прерываемая лишь гулом ветра из открытых окон, что множился в пустоте, разносясь эхом от стен. Их цель сейчас — найти этого чертового Мальбо, добровольно-принудительно отдать его душу Богу на самосуд и вернуться домой. Юнги идет спокойно, ровно как и успокоившийся Пак за его спиной, а вот Хосок идет напряженно, осматривается и слушает внимательно. Он больше всех их всегда был на кипише и на взводе, как бы это не выражалось: громким энтузиазмом или вот таким сжатием всего тела. Всегда умел смирять обстановку и чувствовать все всеми своими органами чувств, от чего Юнги частенько на него поглядывал, периодически взглядом спрашивал, но Чон лишь мотал головой: ему просто было тревожно. Они доходят до восточного крыла стремительно быстро и почти незаметно, когда Хосок резко останавливается, а за ним и Юнги с Сонхуном. Он встает колышком, вытягивая руку в прямом жесте, прося помолчать, и все затыкаются, доверяясь герцогу. Юнги тоже напрягается, щелкая кобурой и беря в левую руку один их своих револьверов. — Нас окружили, — лишь успевает проговорить Чон, резко разворачиваясь и выстреливая куда-то в сторону, где после оглушительного выстрела в тишине раздается звук чего-то глухо падающего, и в проходе за их спинами падает тело, облаченное в черные церковные рясы. Мин группируется и Пак чувствует это, ставая так же, как и старшие, спина к спине, вытягивая в руке легкий пистолет. Юнги уверен, что эта стрелялка не совсем ему поможет, но верит в мальца, так что лишь поглядывает и шипит, когда эти святоши, как тараканы, начинают лезть из всех углов. Раздаются первые выстрелы, но они продолжают отстреливаться, пока тех было не так уж и много. Человек было, кажется, не больше десяти, но все, сволочи, увертливые, пронырные и так далее. Юнги таких не любит. Юнги любит, чтобы подыхали сразу, а не тратили его дорогие пули с отечественным качественным порохом. Эта шайка тараканов в черном порядком создает проблемы, когда те, что с огнестрелом, пропускают прямо под нос вооруженных холодным оружием. Юнги это уже начинает немного злить, но он сохраняет выдержку и контроль, стреляя ровно и поглядывая на своих напарников. В какой-то момент приходится сгруппироваться, когда в голове строится общая картинка происходящего. — Если через пять минут ты посчитаешь нужным, то стреляй сигнальными пулями в окно! — кричит Юнги, закатываясь за груду из обвалившейся стены, и смотрит на Хосока, который лишь показывает жестом, что согласен. — Знаешь, я бы и сейчас выстрелил, — шипит тот, когда так же перекатывается к другу. — Они лезут как черти из Преисподней, Юнги. Мин шипит, выглядывая и смотря на крошку Сонхуна, что носится как ошпаренный и выстреливает раз через раз, но ни разу мимо, уворачивается и прячется за обвалы, вылезая из-под них как змея. В его пользу стоит заметить, что мальчишка был действительно метким и это добавляло ему плюсом много баллов. Юнги осматривает общую обстановку, прикрывая глаза и отчетливо слыша чужой размеренный шаг. Его тень пришла. Мин встает уверенно, выходя из обвала, не слушая Хосока, который что-то там говорит. Мужчина достает из кобуры второй револьвер и начинает в открытую стрелять, идя ровно, и совершенно в этом забывается. Он идет ровно, в рукопашную отбивая тех, кто подходит с холодным оружием близко, и когда один из этих наемных головорезов подлетает прямо со спины, не ведет и бровью, ведь знает. Его тень здесь.

За его спиной.

Тэянг режет тихо, резко, точно, от чего Юнги чувствует, как некоторые капли крови остаются на его шее, но не придает этому значения, стреляя куда-то в сторону угла, где стоит Сонхун и смотрит на то, как из своей засады вылетает Хосок, стреляя предпоследней пулей, а потом, вытаскивая нож, тут же всаживая его кому-то в глаз, и сильно кривится, когда из-под площа видит женское лицо. Не была бы это его работа, он бы ушел в себя ненадолго, потому что женщины, дети и омеги — выше его принципов. Чон вырос на воспитании о том, что тех стоит возводить, становится их защитой, а не последним, что они видят в жизни, но на работе без этого никак, так что Хосок привык и перестал корить себя с тех пор, когда ввалился домой после очередного задания, в ходе которого была убита женщина, и выревел всю душу Боне. — Никогда не понимал, как ты с таким спокойным видом режешь чужую плоть, — фыркает Хосок, идя ближе к Сонхуну и давая ему поддержку в ближнем бою. — Это моя работа, господин Хосок, — улыбается Тэянг, всаживая в горло рослого мужчины нож, а потом поправляя свою длинную белокурую челку назад от того, что она сильно сползла на его лицо. — Откуда они все? — холодно спрашивает Юнги, стреляя в очередного, который, кажется, залез через окно. Сейчас на земле было коло десяти человек, а вокруг еще столько же. — Не знаю, — честно отозвался Тэянг. Иногда, Юнги честно казалось, что десять лет назад он подписал договор с одни дьяволом, но иной раз он вспоминал, что этих ищадий ада двое. Даль и Тэянг были абсолютными противоположностями, но одно в них было общим — оба имели в себе что-то бесчеловечное, то, что позволило убить родную мать в возрасте шести лет и еще столько же умело скрываться от полиции до того момента, пока за их дело не взялся сам Юнги. На самом деле, в их плане Юнги строго придерживался политики «Держи друга близко, а врага еще ближе», иначе и не скажешь, однако один из тех, кого опасался даже он сам, он сейчас оставил с тем, кого любил безгранично сильно и не испытывал переживаний. Даль был другой. Даль хоть немного похож на человека, хоть немного напоминает собой кого-то живого и отдаленно родного на земле в отличии от брата. Тэянг был и останется настоящим воплощением ада на земле. Он — демон, хоть тело его и остается в человеческой оболочке. Выстрел слышится оглушающе, когда последняя, особо громкая специальная свистящая пуля Хосока вылетает из дула его дамского пистолета «Беретта», что значит, Хосок посчитал нужным вызвать подмогу хотя бы в лице Намджуна и Субина. — Хосок! Они почти закончились, на кой черт? — спрашивает Юнги, когда выстреливает в голову одному из последних, кто был на этаже. Этот наплыв чертей из низов жизни резко приостановился, заканчиваясь так же неожиданно, как и появился. Вокруг на полу валялись тела людей, всюду хлюпала кровь, стелющаяся сырым ковром под ногами, и все так же забрызганы в ее следах. Рубашка Тэянга была почти полностью измората, не оставляя почти ничего от своего белоснежного льна, из которого она была сделана; Сонхун стоял рядом точно такой же, успев пару раз упасть и поваляться на полу, так что был еще и в грязи, а вот Юнги и Хосок стояли почти чистыми, испачкав крови лишь ноги и оставив пару капель на рукавах и воротах рубашек. Юнги все это время просто не подходил к людям особо близко, чтобы запятнать свои черные одежды в крови, а вот Хосок, ни смотря на то, что орудовал клинком большую часть времени, обошелся лишь парой капель по рукавам только потому, что аккуратность и пластика в бою были его врожденными качествами, всякий раз, когда он уходил в ближнюю атаку, его движения становились будто танцевальными. Чей-то последний танец с одним рыжим ангелом. Мин смотрит на Хосока строго, но при этом еще раз обводит взглядом все помещение, которое, к слову, было действительно большим. Скоро сюда прибудут их друзья, но от этого более понятным мотив Чона не стал. Сам герцог смотрит строго, сместив рыжие брови к центру и прислушиваясь какие-то секунды, а потом выдыхает: — Юнги, их тут как тараканов, а это была первая партия, чтобы замылить нам глаза. — Строго произносит Хосок, смотря через окно в один из коридоров с проваленной стеной в соседнем секторе, как Ким и Чхве бегут к ним. — Пока нельзя идти на вышку, мне кажется, что Мальбо там нет. — И правильно кажется, — слышится скрипучий голос со скрипящим акцентом, и все троя встают колом, прожженные чужим пепельным тембром голоса. Юнги оборачивается быстро, тут же стреляя трижды, но все пули проходят мимо, ведь там, откуда был четко слышен голос никого не было. Он делает шаг назад, ближе к Тэянгу, и тот тут же встает к нему плечом к плечу. Это повторяют и Сонхун с Хосоком, подходя ближе к второй паре и осматриваясь. Вокруг никого. Все еще пусто, но чужое присутствие ощущалось на коже тугим смоляным покровом, в котором ты вымазался случайно и теперь не можешь оттереть вовсе. Юнги, наверное, привык к такому, поэтому прикрывает глаза, слушает ритмичное сердцебиение все еще спокойного Тэянга, и прислушиваясь в общим звукам. Хосок делал тоже самое. На этаже тихо, но правда тревожно в то время, как пролетами ниже уже слышны шаги двух рослых людей. Мин выдыхает сдержанно, открывая глаза и смотря куда-то в сторону, где от яркого света плывет еще более черная тень. — Не выйдешь поздороваться, Мальбо? — говорит он, когда Хосок недалеко видимо вздрагивает. — Ты же знаешь, что мы по твою душу, патрашила. — Грубо со стороны еретика, — фыркает голос, и где-то там, в этой самой тени раздаются четкие звуки стука каблука. — За эту грубость Бог покарает тебя. Ты будешь гнить в аду! — Извини, во-первых, моего возлюбленного в ад не впустят — одному мне там делать нечего; а во-вторых я там был, — меланхолично и с ироничной ухмылкой кидает Юнги, — мне не понравилось. Так что будь душкой, спустись туда за меня. Юнги открывает огонь, выстреливая точечно, но слышит, как его пули сталкиваются со сталью, рикошетя и разбиваясь о что-то. Вскоре, по-мимо звуков приближающихся Намджуна и Субина изо всех углов вновь доносятся беглые шаги, от чего уже через полминуты, на этот треклятый этаж начинают вновь вылетать люди в все тех же черных мантиях в пол, прикрывающих их лица. Все началось будто поновой. Юнги опять чувствует себя сейчас ферзем на этой шахматной доске, со слоном в виде Хосока, воющего рядом с ладьей Тэянгом и вскоре подошедшим Субином, еще один слоном Сонхуном и конем в виде Намджуна, чьи ходы всегда были странными. Вот только из всей этой шахматной баталии Мин выдыхает, потому что из их шести фигур на той стороне шахматного поля лишь король и полный фронт пешек, которые он восполняет, как только одна из них покинула это клетчатое поле. Юнги все это не нравится. Пока они старательно отвлекаются на все эти черные пешки, их король где-то в крысу сидит в углу и наблюдает за этой картиной. Мина это бесит, и альфа не выдерживает, смотря на то, как его друзья уже так же погружаются в эту кровь с ног до головы. Он начинает отходить, когда на него налетают несколько рослых фигур, выбивая один из револьверов и тяжелой ногой наступая на него, от чего сталь хрустит. Юнги слишком хорошо знает свое производство, чтобы сказать, что дитина, наступивший на его родной револьвер, весит не меньше сотни килограмм. — Вот я понять не могу, ты бессмертия поел или да? — рыжит Юнги, тут же налетая на него с одним пистолетом, на ходу пристреливая второго, который падает на пол очень громко, но это была лишь его вина, что он не рассчитал резкого движения невысокого и худощавого Юнги. Мин честно человек спокойный и рассудительный. Спокойный и рассудительный пока не трогают всего пять вещей: его сон. Он проскальзывает тенью и пытается выстрелить в спину этого кабана, вот только он оказывается просто удивительно поворотливым. Его пистолеты. Это превращается в танец, а из Юнги особо никогда танцор хороший не был, так что его это подбешивает. Его родных и близких: Его семью… Его омегу. Он вновь шныряет прямо под его руками, вновь обходя и уже приставляя пистолет к виску. И его волю. Выстрел разносится в двойне громко и Юнги сначала не понимает почему, а потом до ушей, совсем запоздало доходит чужой юношеский голос, продирающий до самых костей и все вокруг на какое-то мгновение стихает. — Господин Юнги! Голос Сонхуна. Юнги резко оборачивается и, наверное, впервые за долгое время чувствует, как тело отказывается подчиняться и столбенеет. Мальчишка Пак лежал прямо передним и из его молодого тела вытекала струйка крови, что смешивалась с той, что была разлита по всем полам. Мин смотрит и не может понять что произошло, но Сонхун подглядывает на него, едва открывающимися глазами, когда сам альфа падает к нему, и смотрит в почти неживое лицо, а потом до него доходит и он смотрит вперед. — Сука. Перед ними стоит рослая фигура в сапогах на массивном каблуке и, поднимаясь по ней выше, Юнги останавливается на отвратительном лице. На нем не было ничего, за что хотелось бы зацепится, но в его глазах было что-то нечеловеческое и сошедшие с катушек. — Он… пытался выстрелить в… Вас… — едва ли проговаривает Пак, дыша тяжело, и Юнги с болью понимает, что пуля очень неудачно прошила его в живот у очень важных органов. Прилети она в спину, как летела к самому Мину, он бы стразу лишился почки, а за ней и жизни от внутреннего кровотечения. Мальбо стоял в нескольких метрах от них. Скалился своей давно закаменелой улыбкой и смотрел в упор полностью голубыми глазами, в которых не было ничего, что говорило бы о его человечности. Настолько светлые омуты глаз, что они терялись на фоне немного пожелтевшего зрачка, потерянные и полностью с поволокой. Юнги встает молча, аккуратно кладет тело уже не дышавшего Сонхуна и смотрит на этого отродья, понимая, что тот чего-то ждет от него. Мин не замечает, что все вокруг так же пытаются смотреть и предпринять что-то, но альфа выдыхает, говоря спокойно и вполне размеренно. Он делает пять беспорядочных гневных выстрелов, промахиваясь от того, что Мальбо уворачивается и от этого злости в крови становится больше, вот только она начинает застывать. — Субин, — плавно проговаривает он, без былой злости, которая сейчас заставляет его кровь кипеть настолько сильно, что он уверен, сейчас из него повалит пар. — Прошу, вынести его за пределы монастыря. Юнги перешагивает через тело мальчишки, чувствуя, как его сердце разливается кровью. Субин кое-как отрывается от общего преследования, но Мальбо сам поднимает руку, позволяя им выйти. Юнги смотрит на него, не глядя открывая катушку своей поломанного револьвера, который подобрал на ходу, и заправляет туда несколько патронов. Он примерно понимает, что от него хочет священник смерти, и подтверждает свои догадки, когда тот улыбается своей кровавой улыбкой и показывает рукой в сторону, прося выйти. Хосок орет что-то о безрассудности в его сторону, Тэянг порывается ринутся к своему господину, но тот выставляет руку и уходит в темноту, поглощаемый тенью, вместе со священником. Мальбо ведет его куда-то вверх, от чего альфа понимает: они идут в одну из башен. Коридоры крутятся недолго и Юнги, на самом деле, готов выстрелить прямо сейчас, пока внутри все еще холодным паром расходится зверство, однако не дает себе этой вольности, идя и сжимая до побеления костяшек пистолеты. Спустя некоторые секунды, их встречает небольшая комнатушка, почти полностью темная и ничем не освещенная, но более менее похожая на что-то жилое. Юнги смотрит на священика, который садится в одно из трех кресел и приглашает самого графа, но тот отказывается. — Как невежливо, — говорит он со своим ужасным и почти непонятным акцентом откуда-то с юга, Юнги не уверен. — Зачем ты их убивал? — тут же холодно спрашивает Юнги, смотря в упор, от чего его темные омуты охватывает еще большая поволока, — Они даже не были проститутками, или что у вас там в библии запрещается. Они были простыми девушками и омегами. — Господь Бог приходил ко мне во снах. — С вожделением говорит Мальбо, обращаясь к образу святого, что сидел на стене за спиной Юнги. — Он приходил ко мне и показывал тех, кого следовало бы убить. Они Ему мешали, они были грешны! Он хотел, чтобы их не было! Я лишь исполнял Его священную волю! Говорит мужчина с животным оскалом, и Мин в открытую рычит, сжимая руки до хруста в костях. Он смотрит на него с особым презрением, доставая в открытую пистолет из кобуры. — Да у тебя с башкой не все в порядке! — кричит Юнги, направляя на него пистолет, — последние слова? — Как самонадеянно, — ухмыляется тот и, раньше, чем сам граф успевает выстрелить, стреляет из такой же «Беретты», какая была и у Хосока, от чего пуля проходит почти без звука, лишь с глухим свистом рассекает воздух, но Юнги успевает, буквально чудом, ведь знает, что эти пули достаточно проворные. Юнги резко переходит в атаку, отпинывая в его сторону то самое кресло, на которое ему предлагали присесть парой минут ранее, и оно отлетает почти прямо в самого Мальбо, так как маленький размер комнатки это прекрасно позволяет сделать. Он стреляет почти без разбора, лишь бы не позволить священнику выпустить пулю из крошки пистолетика, и всеми силами старается выбить его из руки, стреляя немного косо из поврежденного револьвера и от этого немного нервничая. Они ходит кругами, что-то вытанцовывая и уклоняясь от пуль друг друга. Юнги бесится, а вот его партнер по внезапному танцу просто смеется ему в лицо, хоть и где-то в глубине пугающих голубых глаз Мин видит отголосок некой неуверенности в своих действиях. Мальбо сейчас никто не поможет: все люди, как понял Юнги это было все, были сейчас либо убиты, либо, кто поумнее, бежал прочь с монастыря, чтобы остаться в живых. Мин этим пользуется, давя, озвучивая это и слыша ответные выкрики, что как Юнги прослыл в народе Дьяволом, так он и останется им, отойдя на тот свет в его истинном обличии. Мину на эти выкрики, собственно, плевать, потому что он привык, а вот мужчина напротив явно не привык осматриваться, потому что в один момент допускает ошибку: он оступается. Просто споткнулся о что-то из всего хлама, что был на полу, но это дало Юнги секунды. Он выстреливает точечно, попадая в руку, а потом целится вниз по ребрам, чтобы прострелить легкое, и у него это получается. Мужчина идет синой, хватаясь сначала за простреленную руку, а потом за бочину, из которой хлестала кровь. Юнги идет на него ровно и уверенно, от чего у священника не остается никаких вариантов, кроме как идти назад и в какой-то момент он натыкается на массивный дубовый шкаф и тот, покачнувшись, начал скрипеть. Альфа осмотрел предмет мебели и ухмыльнулся, стреляя в его ножку, и тот, не выдержав собственного огромного веса, начал падать, заваливаясь прямо на раненого мужчину. Юнги еще никогда не радовался так неустойчивой мебели, которая явно позволила ему сохранить энергию и он выдыхает, подходя в упор и садясь перед священником. — Ну что, кто из нас сегодня поделиться с Дьяволом душой, а, душка? — хмыкает Юнги, смотря, как по лбу мужчины течет кровь. — Кто из нас самонадеянный, Мальбо? — Ты… Безбожен! — с хрипом выкрикивает священник, почти плюясь кровью со своих губ, и Юнги встает, смотря на него презренно. — Знаешь, ты даже сдохнуть не достоин быстро, — говорит Юнги, слыша множество знакомых шагов откуда-то с лестниц где-то внизу и выкрик Хосока: у них все хорошо, — И еще… — Добавляет альфа, вставая и смотря на него сверху вниз: — Честь — мой Бог, и никто иной, — а затем он разворачивается, оставляя мужчину умирать от потери крови и множества ран, которые никак не совместимы с жизнью. У него все еще прострелено легкое, так что долго ему жить приказано. — Поздравляю, — харкает он, издавая смешок, но Мин даже не реагирует, — теперь ты сможешь отдать своему драгоценному богу душу. Говорит он, и Юнги еле успевает обернуться, когда видит в руках Мальбо свой выброшенный револьвер с двумя последними пулями, и тот стреляет, попадая ровно в грудную клетку, туда, где ритмично билось сердце. Все, что приходит Юнги в голову прежде чем он падает, закрывая свои глаза навсегда, это чужой нежный образ, чужие губы и тело. Ему приходит Чимин и так и не сказанное «Я тебя люблю». ***