Oh, my darling lady

***

Убитых словом добивают молчанием.

*** Внутри абсолютно пусто… В голове ни единой мысли, все вокруг смиряет лишь одинокая тишина, сопровождаемая едва ли слышным ритмичным стуком колес поезда о его рельсы, и на этом, пожалуй, все. На удивление внутри и в правду пусто, нет никаких размышлений, сожалений или того, что сейчас могло бы давить на глаза, создавая безумную боль. Вокруг пусто, темно, тихо и одиноко. Чонгук выдыхает, откидываясь на спинку погруженного в темноту купе, смотря на такое же большое окно. Пустующее купе поезда залито лишь струями лунного света, что опадал внутрь вуалью, сияя и освещая этот полумрак. Луна на удивление сегодня яркая, щедро поливает своим светом сейчас всю землю, окропляя каждую травинку, заставляя те переливаться разными оттенками серебристого. Поезд уверенно едет к востоку, к его морю и деревьев вокруг заметно поубавилось, от чего поля и горы стали больше и выше. В умиротворении ночи поля кажутся морем с его волнами, что разбивается о гряды гор где-то там далеко, расстилаясь по краям земли ребристо и сияя разными оттенками синьки. Вся земля сейчас залита небольшой бледноватой дымкой, от чего поля птичьего горца переливаются волнами, светясь то светлее, то темнее, напоминая чем-то что-то очень мягкое, бархатное и нежное. Железная дорога бежит куда-то вперед, принимая на себя всю тяжесть жестяного паровоза, что иногда звучно гудит, выбрасывая свой горячий пар. В голове Чонгука большая дыра, почти точно такая же, как и на сердце, пожирающая его изнутри. Альфа прислушивается к ритмичному биту и вновь берет в руку бакал игристого вина. Бутыль стоит здесь крайне давно, однако она все еще почти что полная; игристые пузырики давно осели на стенках, потихоньку иногда выплывая к поверхности, но Чонгука это не волнует, волнует лишь то, что в совершенно пустой голове он не имеет шанса прикрыть глаза. Насколько бы ни была пуста голова, не причиняя ему дискомфорта, сердце в грудной клетке жалостливо подвывало, иногда о чем-то шепча, но юноша старался не обращать на это никакого внимания — это не было тем, на что стоило сейчас обращать его. Он вновь подносит наполовину пустой бакал к губам, делая глоток и выставляя после этого руку, от чего лунный свет проходит сквозь хрусталь, играясь со своими волнами сияния, а на столике от этого появляется искристый силуэт радуги. Перед глазами все еще он. Его улыбка, его слова и его дрянные глаза, которые никогда и ни за что уже не забыть, от чего внутри разливается злоба на самого себя и собственные чувства, что вовремя не смогли уйти и заставляют его сейчас так позорно сбегать. От мыслей о том, как же слабохарактерно он поступил, становится тошно. Он чистокровный альфа, который посмел управлять собой. В мыслях он не замечает, что слишком резко ставит фужер, понимая, что тот разбился. Звон хрусталя разлетелся вместе с его осколками, от чего теперь каждый из них отпускал причудливые цветные блики на стол, создавая что-то красивое. Чон смотрит на все это с долей безразличия, поглядывая на свою руку, с которой стекает кровь, пачкая стол, а потом и вовсе поднимает ее. В лунном сиянии кровь выглядит какой-то иной, не такой багряной, а более… Вишневой, что ли совсем как вино, дорогое, хорошее, и как раз такое, какое он не пьет, зато очень любит Тэхен. Одно упоминание этого нерадивого альфы дает еще одну трещину в его душе, но внешне этого не видно: альфа просто продолжает разглядывать свою руку. От чего-то та кажется интересной и увлекательной, но он ее сжимает, чувствуя, что там осталось пара осколков, которые больно прорезают кожу. Надоело… Чонгук выдыхает, прикрывая глаза и просто откидывает голову в сторону, пока рука бесконтрольно падает на тот же стол, где мешается белое вино и его собственная кровь. В какую-то секунду приходит мысль, что это и в правду походит на Тэхена, но это имя теперь для него находится под запретом. Этот человек неожиданно дня него самого стал табу. Дверь в купе открывается очень тихо, не нарушая общей идеалистической тишины, но Чонгук все равно ее замечает, тут же открывая глаза. — Господин, час поздний… О Боги! Господин, что с Вашей рукой?! — глубокий голос Юцу бьет по ушам, прерывая тихую музыку где-то внутри головы, но Чон лишь безразлично поворачивает на нее свой взгляд, всматриваясь в красивые черты мягкого лица, — что случилось?! Она тут же хватает его за руку, аккуратно вытаскивая от туда те самые осколки, которые причинили больше всего боли, и что-то причитает себе под нос. Ее небольшие ручки немного трясутся и она заметно волнуется, чувствуя неприкрытый страх и волнение. — Осторожно, не поранься сама, — Чонгук вытаскивает из ее рук свою, заглядывая в чужие глаза. Глаза Юцу были и в правду большими, округлыми и даже, наверное, наивно, по детски милыми, в которые хотелось заглядывать чаще и хотелось доверять. Сейчас же, они смотрели на него взволновано, осторожно и с выжиданием, когда же ее господин скажет ей, что же все же произошло, от чего сам Чон вздыхает. — Просто случайно разбил фужер, — пожимает плечами Чон, указывая на очевидное и девушка тут же потеряно бегает глазами. — Боги… Я сейчас же принесу аптечный набор и мы забинтуем руку, чтобы она больше не беспокоила Вас, — тихи и опустив голову проговаривает она, тут же привставая с места. — Юци, не стоит. Все в норме, просто пара порезов. — Нет, господин Чонгук, — голос девушки, и без того бархатный и низкий, становится еще более плотным, подобно дыму у самого основания огня, — Ваш папа доверил меня Вам и Вы сами выбрали меня в качестве Вашей правой руки, которую Вы сейчас по неосторожности порезали, — тон ее стал настойчивым и непоколебимым, от чего у Чонгука лишь оставалось смотреть на свою слугу внимательно и неотрывно. — Так что позвольте мне исполнить свои обязанности так, как преднаписано это делать всем ближним слугам. Я хочу быть Вам полезна и нужна. Ваше здоровье всегда будет в моем приоритете, так что сейчас, прошу простить меня, Ваше мнение меня мало интересует. Она договаривает это четко, от чего Чонгуку остается лишь выдохнуть, провожая ее спину взглядом, и продолжить смотреть на моря. Моря из птичьего горца. *** Ранний час окрашивал небо в немного припыленный фиолетовый цвет, подсвечивая им же и едва ли темнеющие облака на границе с горизонтом. Поезд прибыл на загородную станцию ровно в пять утра, от чего все присутствующие выглядели немного заспанными и помятыми, включая и самого Чонгука. Вокруг ни души, лишь простор поля, почти заросшая широкая тропа, деленная проталинами от колес на две, пока по середине уже низеньким ковром рос клевер, едва ли радуя светленькими цветочками, и сама станция, представляющая из себя лишь помост с ветхим навесом, который давно пора переделать, так как дерево, держащее крышу, давно прогнило. Утренний туман клубится по земле, едва ли перекрывая невысокие травы, и как-то соединяет небо и землю, стирая к чертям эту тонкую грань, где когда-то можно было четко увидеть горизонт. Альфа оглядывается: все его подчиненные, которые так же, как и он, не были дома уже пару месяцев, выглядят заспано, от чего Чон кивает самому себе. Все они родом от сюда, и все и в правду давно не были дома. — Час ранний, можете брать лошадей и ехать навестить родных. — Говорит Чонгук осматривая всех, кто сейчас был на той самой станции. — Вы давно тут не были, так что вам стоит наведаться домой. — Но господин… — вновь начинает Юци, делая шаг вперед, но Чонгук ставит перед собой руку. — Ничего и слышать не хочу. — Отмахивается он, — Ты и подобно дома не была больше всех, тебе стоит проведать младшую сестру, она наверняка скучает, поэтому до встречи через пару дней. Люди на станции переглянулись: все слишком уставшие, чтобы спорить и все и в правду слишком хотят домой, проведать родителей, детей и младших. Чонгук осматривает всех, кто покорно служил ему все это время и отчего-то пропускает мягкую, кое-как заметную улыбку на своих губах. Он разворачивается, видя мальчишку-пажа лет семи, который был сыном одной из прачек в доме родителей и который давно бегал за юным герцогом, в мечтах побывать в столице, чему Чонгук просто не мог препятствовать. В его руках была узда, а сам конь рядом с ним выглядит ни чуть не бодрее своего хозяина, но уверенно смотрит тому в глаза и фырчит по-дружески, по-родному. Либерти… Без породы, невесть откуда взявшийся, толи с какой-то третьесортной фермы, толи вообще просто купленный на рынке за гроши, потому что захотелось именно его, но верный и стойкий. Высокий жеребец подошел к Чонгуку, склоняя перед ним свою массивную морду, сплошь усыпанную большими белесыми пятнами, расходящимися мелкой крапинкой по темной шерстке, что напоминали толи веснушки, толи родинки, позволяя единственному, кому разрешал запрягать себя, пройтись рукой от светлой челки до самого носа. — Все свободны. Лишь на последок говорит Чонгук, после чего обходит коня и умело вскакивает в седло, тут же натягивая уздечку так, что Либерти повернулся в сторону, соскакивая с подиума станции и тут же рысцой понеся прочь, минуя протоптанную дорожку и очень скоро утопая в тумане, полностью погрязая в нем. Чонгук сбегает. Сбегает от всех этих глаз, которые смотрят на него преданно, как и всегда, признавая в нем своего господина. Наверное, сейчас Чонгук единственный, кто не видит в себе самом господина. Господина собственных чувств, мыслей и размышлений, что навязчиво нашептывают ему что-то на далеко непонятном языке, который он слышит впервые и отчаянно пытается понять, но терпит в этом деле поражение раз за разом, с каждым часов все больше утопая в собственным «я». Станция остается позади, пока сам Чонгук едет дальше без оглядки. Либерти несет его плавно, ритмично стуча своими тяжело подкованными копытами по луговой траве, которая оставляет всю росу на короткой шерстке его ног. Поле вокруг полностью укрыто густым туманом, который волнами отходит от них, когда Либерти разрезает его, иногда звонко ржа и порой вставая на дыбы. Полевая трава невысокая, красивая, радует своими красками, что под ногами раскиданы разными цветными пятнами в зависимости от того, какие под ногами растут цветы. Чем дальше к морю, тем больше стрекоз вылетают каждый раз, когда они проезжают все дальше и вот, буквально через пол часа перед ним расстилается грань утеса. Либерти резко останавливается, когда уздечка резко тянет его назад, а перед глазами открывается обрыв. Туманная дымка стекает вниз, срываясь к морю, что шумит на несколько метров ниже, ударяясь от едва ли заметную грань скалистого берега, и растекаясь всюду пеной. Чонгук вдыхает морской воздух, чувствуя, как его собственный запах сливается с ним в одно целое, создавая идеальную симфонию аромата. Под ногами сероватая, темно-синяя гладь моря, что едва отражает в себе отблески рассвета, проникающие четкими струями света из-под облаков, что густо и объемно клубятся у самой кромки горизонта и выше врезаясь в блеклое сиреневое небо с едва промелькивающими еще отсветами звезд. Чонгук любит такое небо: луну еще видно, а солнце уже пестрит тонкой красной нитью за облаками, в то время, пока вольный ветер треплет волосы. В голове тоже шумит бриз, разбиваясь о его голову и переливаясь такой же темной пенкой в глубине его глаза. Альфа подходит к самому обрыву, когда в паре сантиметров от носков его ботинок уже был крутой склон, а вниз — лишь неземное зеркало неба. Он выдыхает, прикрывая глаза и расставляет руки в стороны, чтобы его продуло соленным ветром, что трепал свободную, даже большую, рубашку, расстегнутую на все три пуговицы, а волосы полностью сдул назад, открывая лицо. Внутри черти что, а погоняет этой вакханалией образ Тэхена во всем красном, от чего-то Чонгуку резко разонравился этот цвет, хотя темно-вишневый цвет был его фаворитом долгие годы. Сейчас он просто хочет проветрить голову, просто оставить все, что накипело, возможно, пропустить на впалые щеки пару слез, которые останутся лишь между ними: ним самим, морем и Либерти, что покорно сейчас клонит голову в сладкой полудреме. Внутри много всего, что ножами полосует тонкие стеночки сердца, и у всего есть общее имя, которое он долгие годы сладко смаковал на губах. Настало время отпустить. Настало время идти дальше. Он выдыхает, достает из кармана подвеску — Тэхен когда-то подарил ему ее, он уже и не помнит по какому случаю, но были времена, когда они частенько баловали друг друга презентами, и этот, насколько альфа помнит, был для него последним. В его руке тонкая серебряная цепочка, а на ней маленький камушек в оборке — в прочем, ничего особенного, но все эти годы она для него многое значила. Он прикрывает глаза, выставляет руку вперед чтобы скинуть ее, но останавливается, смотрит еще раз и выдыхает. Пока не время. *** — Я дома… Сказать эти слова оказывается немного сложно, ведь… С утеса он вернулся лишь спустя два часа, как сел на седло и дал по уздам. Большое строение его родного дома, в который все никак не получалось приехать почти два месяца встречает как всегда: тепло, по-родному, от чего внутри что-то звучно екает, будто спустя долгое время выползая из-под толстой корки льда. Чонгук заходит не через главный вход, а, как будто в детстве, когда они вместе с Хосоком, шалости ради, сбегали через все черновые ходы, а конкретно тот, откуда было легко пройти к конюшням, а от них и к кухням — пожалуй, этот их любимый. Вот и сейчас, Чонгук пригнал Либерти на его старое стойло, к которому конь уже давно привык, вычесал его, пока вокруг стояла еще приятная теплая погода, совершено не удушающая, как это обычно бывает с наступлением лета в Эйлинге, а легкая даже. Влажный воздух приятно пробирался под одежду, игрался с отросшими волосами, которые с каждым днем все сложнее и сложнее было носить скинув на лоб прямой челкой, от чего убирались назад уверенной пятерней, и в целом, придавал полное ощущение того, что он и в правду наконец-то дома. Там, где никто не причит боль и позволит почувствовать себя нужным. Дела вокруг собственного жеребца закручивают его в своей собственный водоворот, из которого выбираться никак нельзя, да и не хочется, от чего выходит из стойла он только после того, как самолично покормил и напоил своего верного друга. Пора бы зайти. Задний дворик среди слуг не востребован в дневное время, вся жизнь на нем обычно начинается с вечера, от чего и сейчас здесь из живых душ лишь пара ласточек, что что-то себе чирикают, сидя в гнезде у низкого карниза одной из веранд. Наверное, это дети тех самых ласточек, на которых они смотрели в детстве, пытаясь высмотреть птенцов, у которых на маленьких головках клювы, ласково именуемые Хосоком хлеборезки, были втрое больше крохотного тела, однако просили еды в их размер. Альфа улыбается от нахлынувших забавных воспоминаний, что картинками бегают перед глазами, входит в дом, и также не находит никого, от чего дорога сопровождает его все той же тишиной, пока он не открывает дверь из небольшого коридорчика, и первый, кого он видит на пути — его дорогая гувернантка, с который он проносился достаточно долгое время, чтобы привыкнуть к ней очень сильно. Его встречает дорогая тетушка Саран. Женщина, видя его, без промедлений летит в объятья своего любимца среди господ, от чего Чонгук улыбается достаточно сильно, когда она тут же оказывается у него, заключая в удушливые объятья и дыша куда-то в уровень чужой груди, так как была явно ниже. Мадам Саран была женщиной средней комплекции, роста и лет, да и в целом, не отличалось чем-то особым: все то же, что и у всех, однако, все же сам Чонгук мог бы выделить в ней один характерный жест — ее глаза. Необычные глаза. Наверное у каждого абсолютно непримечательного и обыкновенного человека есть вот такой жест. У каждого свой, за-то какой! Вот и у нее он был, спрятанный на лице за ресницами. Где-то в глубине ее глаз сыпался песок, соединяясь со смолой и золотой стружкой, от чего они сияли чем-то неуловимо желтым даже без прямого солнечного света. Просто так. И при всем при этом, глаза всегда нежные, мягкие, заботливые и добрые, от чего-то от них, каким-то чудом, никогда не утаивались все секреты и тайны, им хотелось вверять все, что только происходило вокруг. Женщина крутиться вокруг себя волчком, радостно хлопая в ладоши и подзывая пажей, чтобы те все быстро организовали, а потом опять о чем-то начинает шумно и озорно вещать самому Чонгуку, таща его за руку в обеденный зал, где очень скоро будут завтракать его родители. На самом деле, в этой шумихе, Чонгук даже немного теряется. В голове приятно слышится гул, все будто само возвращается в прежнее русло и будто и вовсе ничего и не было. Не было тех двух лет и не было тех треклятых двух недель, что он провел при дворе в постоянном контакте с тем, чье имя стало обведено в душе красным. Мис Саран его тянет за руку на второй этаж. Забавно. Раньше это Чонгук, еще будучи ребенком утягивал ее за руку к родителям, а теперь это спешит сделать она. Большие двери в малый обеденный зал, который так любил папа из-за вида на удаленную линию моря, открываются стремительно, скрипя совершенно привычно и обдавая глаза засветом, что валит — иначе и не скажешь — из просто огромных окон зала, и как только Чонгук справляется со светом, заставляя привыкшие к полумраку коридоров глаза открыться, он тут же видит своих родителей. Они оба сидят за небольшим круглым столиком в относительно небольшой комнатушке, попивая чай из округлых приятный кружечек, и о чем-то так же, как и всегда, перешептываются, сохраняя сквозь года все те же влюбленные улыбки и ласковую тишину вокруг себя, говоря шепотками, а иногда перепадая на шумный щебет. Чонгук чувствует себя немного нервно, когда папа медленно поворачивается на него голову, тут же раскрывая свои и без того округлые, мягко очерченные, глаза куда шире, приоткрывая и пухлые графичные губы, смотря на сына, которого увидеть не ожидал вовсе. — Я дома. *** Вечер опускается незаметно. Все дневные хлопоты сильно утомили — много разговоров, много энергии на то, чтобы не выдать ту боль и противоречие в собственных глазах, когда внутренний альфа рвет все цепи, пытается выбраться на свободу, воет и больно раздирает клыками все нутро, а голова остыла — она просит забыть и более никогда не вспоминать. Чонгук уходит от родителей ни сказать, что рано: они успели вместе отужинать, порядком проведя времени за большим семейным столом, считая достаточно долгое времяпрепровождение днем, поэтому уход альфы был вполне себе своевременным, беря во внимание и то, что поезд прибыл в от силы пять утра, а ночь он почти не спал. Часовые стрелки бегут всего за одиннадцать часов вечера, и улица почти полностью погрузилась в приятный сумрак, который вновь спадет через пару часов, когда солнце снова начнет проглядывать за линией горизонта с восточных границ. В родной комнате уютно, все подстроено под него с самых малых лет. На самом деле, именно из-за этого уюта Чонгук и не хотел покидать родительский дом, ведь в его личном уделе все было не так… Не было чего-то светлого, теплого, к чему хотелось возвращаться, от того то место домом он мог назвать только лишь имея в веду тип сооружения. Лампа на тумбе горит приятным светом, а на нем все та же светлая пижама, в которой он всегда здесь спал хоть и откровенно не любил спать с верхом, что в процессе сна на нем скучивался, неприятно давя складками ткани на чувствительную кожу. Он лежит в постели, свежее постельное пахнет вкусно мылом и еще чем-то, во что он просто не внюхивается, отдавая все свое внимание какой-то старой книжонке, на одной из страниц которой нарисован портрет, но ту главу он заведомо пропускает, не придавая ей значения. На самом деле, книга интересная, даже очень, альфа ее безмерно любит и чтит по-своему, так что не удивительно, что именно она стала неожиданным местом, где поселился образ одного надменного человека. В голове за день поселились мысли, что сейчас летают в голове ураганчиком, иногда стукаясь о подкорку его собственной черепушки, иногда сбивая его с мысли текста и заставляя перечитывать пару строк, а в редких случаях и страниц. В какой-то момент он уходит в повествование, отключаясь от того, что происходит вокруг, и совершенно пропускает тот момент, когда по комнате распадается мягкий ритмичный стук. — Чонгук? — голос папы становится неожиданным, от чего Чонгук тут же прикрывает книгу, будто пряча в ней что-то, (хотя, смотря правде в глаза, если бы Чон Сынри заметил бы там портрет сына одной именитой шлюхи, он был бы зол словно черт). — Ты еще не спишь, дорогой? — Нет, пап, — отмахивается головой Чонгук. Вместе с папой в комнату заходит и его запах — это было что-то среднее между кислым и сладким запахом с ярком примесью четкого запаха его отца — горной лаванды, — а запах самого омеги напоминал что-то неопределенное, яблочное, в то же время цветочное и ягодное. В целом, когда-то Чонгук всегда для себя сравнивал с запахом осени, и не вдавался в подробности, так как тоже не имел ничего четкого в своем запахе. На омеге сейчас мягких халатик, любовь к которым передалась и Хосоку, и который он плотно завязан на своей талии, от чего тот выглядит куда более нежно, чем обычно. Герцог Сынри был любителем строгого стиля, так что не удивительно, что и образ создавался в тон его одежды. — Я хотел с тобой поговорить, — папа проходит в комнату, почти сразу садясь на постель сына, но Чонгук же смотрит на него немного недоумевающе: он не особо понимает, о чем хочет поговорить родитель, но и при этом же чего-то боится. — А что-то не так? — тут же интересуется Гук, понимая, что папа пришел говорить именно о нем, иначе бы он обсудил что-то касающееся Хосока или чего-то прочего еще днем при муже, да и без него, если было такое желание. — Ну, может и нет, — пожимает плечами Чон старший, сидя к сыну боком, и в этот момент Чонгук четко видит в его профиле профиль брата. От волнения он всегда начинает примечать подобные детальки: вроде он и так знает чудесно, что пошел в отца, в то время как Хосок, за исключением, наверное, губ вылитый папа, но сейчас это становится как-то слишком ярко выражено, — Просто мне показалось, что ты весь хмурый сегодня был и на иголках. Родительское сердце — штука страшная и, как на зло, безумно точная, от которой Чонгук, к своему сожалению, спрятаться и сбежать не может. Он смотрит на папу, откладывая книгу, пред      

этим согнув ее уголок, и откладывает на тумбу. Разговор должен был когда-нибудь состояться, хоть какой-то, ведь Чонгук может бегать от брата, от себя самого, от мыслей, от собственного сердца, но не от самого близкого для него человека — его папы. — Ты ведь поэтому вернулся домой так рано, милый? — спрашивает омега, садясь совсем удобно и смотря на сына. — Ты ведь обычно очень терпеливый, не поверю, что ты бы не подождал Хосокки до его возвращения с работы. Чонгук лишь кивает, не давая ответа в слух. В голове много мыслей, но одна мельтешит сильнее всех, от чего вопрос сам падает на губы. В свое время, он так же появлялся в голове Чонгука ни раз и ни два, но озвучен так никогда и не был. — Что ты думаешь о Боне? — реакция Сынри не заставила себя долго ждать, ведь удивление на его лице распустилось будто бутон пиона. Конечно… Бона ведь его родная сестра… Они — почти одно и то же. — Почему тебя это интересует? — спрашивает тут же он, хмуря брови. — Просто… Я не знал, как задать тебе его ранее, — пожимает плечами Чонгук, — Хосок с ней уже более шести лет, а я так и не спросил об этом. — Ты имеешь в веду то, что она дочь Нэи? — тут же подхватывает его мысли Сынри, едва закатывая глаза, но задумываясь. — Я был против. Я правда не хотел, чтобы кто-то из вас с Хосокки даже говорил с ее детьми, но раз уж так вышло… Я же ничего не могу сделать против того, что он ее полюбил, верно? — на губах омеги проявляется нежная улыбка, и Чонгук даже ненароком засматривается, — Если уж их Судьба решила, что они должны быть вместе, то я ничего не могу с этим сделать. — пожимает плечами он, — Не знаю, рассказывал ли тебе это когда-то сам Хосокки, но он задал мне такой же вопрос пять лет назад. Я тогда даже не подозревал, что он с кем-то ведет серьезные отношения, и в один день он просто пришел ко мне и сказал: «Пап, а что ты думаешь о детям Ким Нэи? Не о ней самой, а именно о них», тогда я ничего не понял, сказал грубые слова и в итоге через неделю после того, как они вернулись ко двору, он сбежал вместе с ней, невесть куда, а потом они вернулись, заявляя, что обручились, ну а клятвы перед Богом у нас разрывать не принято. На какой-то момент в комнате повисает тишина, в которой каждый задумывается о своем. — А если я когда-нибудь приведу того, кто тебе не будет нравится? — на самом деле, Чонгук чувствует себя так, будто ему два, а не двадцать два, потому что вопросы глупые, а на глаза почему-то просятся слезы. Он сильный, но вот рядом с папой быть таким не получается. Хочется снова упасть на его руки, прореветься в сладость от того, что тебе просто что-то не дал Хосок или запретил отец, так же, как это было и в правду, лет пятнадцать назад, а не сейчас, но увы… — Знаешь… — тихо говорит Сынри, чувствуя то, что его ребенок сейчас сильно подавлен, — я верю в любовь и, увы, ее язык для каждого свой, так что я не смогу что-то сказать по этому поводу. — А что если я и тот, кого я полюбил, говорим на разных языках?.. — едва слышно проговаривает Чонгук, а потом постыдно для себя всхлипывает. Первые слеза начали скатываться с глаз по щекам, очень скоро падая на его собственные руки, сжимающие в тисках одеяло. Перед глазами Тэхен, такой красивый, все еще восемнадцатилетний Тэхен во всем белом, который когда-то безпощадно влюбил в себя Чона, забрал его влюбчивое сердце и растоптал спустя долгие два года, используя его остатки в виде краски, которой он продолжал творить свое развратное искусство, похищая все больше сердец и никому не отдавая давно окаменелое свое. — Вот оно что… — тут же спохватывается омега, пододвигаясь к сыну и стискивая его в своих объятьях. — Боги, сынок… — Я любил его два года… Сильно любил. Но в конечном итоге мои чувства просто осквернили и выкинули в реку, чтобы их подальше унесло течением, — всхлипывает он руками сжимая папу, что крепко обнимал и продолжал слушать его. — Я знал изначально, что это провальная идея, что вокруг него столько лиц и людей, готовых оказать внимание и материально утолить все его утехи, но не думал, что он сделает это так подло… Он… Он ведь и в правду такой. Бесчеловечный, вульгарный и беспринципный, но… Почему-то я всегда видел его по-другому, совсем в ином свете, будто он вовсе не такой, будто у него внутри что-то совсем иное, что он просто не оказывал все эти года, но… Выходит, что я ошибся. Его прорывает. Он высказывает папе все, что он думает о Тэхене сейчас, ни разу не упомянув его имени, но от чего-то на душе от этого паршиво, внутренний альфа фыркает недовольно и как-то досадно, а голова просит заткнуться и говорит, что так будет лучше для всех. В этот день, в эту ночь, когда в небе загораются звезды, он решает разжечь себя вновь. Он хочет стать другим, чтобы старые чувства, старый он, покинули его на всегда, но для этого нужно прямо сейчас высказаться без остатка, чтобы от тех двух проклятых лет не осталось ничего. И он делает это. Прямо сейчас — изливая душу папе, он оставляет все это в стенах этой комнаты, которая все забудет и больше никогда не напомнит. С новым восходом солнца, начинается новый он. ***