Oh, my darling lady

***

Я тебя люблю… О Боги, я так боялся не успеть.

*** Все, что происходило эти три жутких дня, Юнги помнит через очень грязную призму собственного сознания. Наверное, он и правда полностью простился с жизнью, когда упал на землю, ни чувствуя уже ничего из-за парализующей его боли, жалея лишь о том, что последнее, что он видел перед смертью — лицо старого полудохлого уродца, а не Чимина. Ну, и если все же говорить по-правде — Чимин был центром его сожалений. Мин прекрасно помнил о их метке, их клятве, которая связала их, и понимал, что сейчас сердце его возлюбленного, наверняка, чувствует все то же, что и его бренное тело, потихоньку остывающее и прощающееся с жизнью. Альфа чувствует слезу, которая одиноко скатывается по его щеке, от сожалений, что столько не успел сказать ему, столькое не успел сделать и пройти рука об руку, от чего на душе становится противно и горестно. Что ж, это были его последние воспоминания, после который последовала темнота, окутавшая его с ног до головы и поставившая в этой чертовой полой призме. А ведь он и правда умер, как сказал потом местный врач Квон Вону, когда осмотрел его тело. На самом деле, Юнги все это лишь слышал, где-то в глубине себя осознавал, но не мог ни видеть, ни чувствовать. В нем ярко отложились воспоминания криков. Он помнит, как кричал Хосок, помнит и ругань Намджуна, выкрики Рюджин, когда они прибыли на станцию, а еще помнит дорогу на поезде с ее долгими разговорами его друзей. Наверное то, что они никак не планировали — так это возвращение в треклятый Вангеил, в котором их встретили как героев, так как вести о кончине главного убийцы из всех повесток последнего времени, уже разлетелись по окрестностям каким-то чудесным образом. Юнги не привык, что его узнают, от того, что он работает скрытно и лица его никто, кроме столичных псов, и вовсе не знает, поэтому было странно, слышать свое имя в практически обращении от простых гражданских. Он помнит, как быстро к нему привели доктора Квона, который на слух ему уже был знаком, и помнит все до того момента, пока он не рассказывает о ходе операции кому-то из помощников, а может даже и его друзьям, а потом Юнги благополучно полностью отключается. Наверное, так выглядит так называемая кома, о которой он когда-то читал в заумных книжках еще при визите к Намджуну в его действительно скромное жилище в Нотере. Все вокруг него погрязло во тьме, через которую он уже не различал ничего абсолютно. Ни свет, ни голоса, ни движений или касаний. Ничего. Все было смешанно в один театр за черным бархатом, который он не мог разглядеть. Время так же потеряло свое значение, утеряло ценность и цену. Где-то внутри себя он понимает, что все еще жив и все еще продолжает дышать, однако то, что он не может поймать ту тонкую нить связи с жизнью его чертовски пугает. Юнги теряется в подсчетах, ведь с какого-то момента вокруг него только он и его собственные мысли, что не дают покоя, от чего он уже даже не пытается угадать, сколько прошло с тех пор, как он окончательно потерял связь с миром, ровно до того самого решающего момента. Вокруг лишь темнота, ничего более, к которой Юнги уже смиренно привык, как вдруг, он почти упускает момент, когда слышит голос: — Как же ты так… Эти слова… Такие испуганные, ласковые и чувственные; наполненные слезами из самых красивых глаз. Они меняют все, и после того, как появляются в голове, в след за ними появляются искры света и запаха. Юнги начинает чувствовать. Уловить и полностью почувствовать запах Чимина забирает какое-то время, но потом, когда альфа понимает, что чувствует его совсем близко, он, словно завороженный, начинает следовать этому искристому свету, который ведет его к его омеге. Запах Чимина все еще меняется и изменилось в нем еще что-то, что Юнги пока не понимает так четко, как хотелось бы, но внутренний альфа довольно фырчит: от Чимина пахнет им… Значит, что Чимин стал полностью его и его тело с готовностью приняло чужую метку даже без самого Юнги рядом. Свет ведет его вперед и совсем скоро пропадает, возвращая вместо со своим уходом темноту от прикрытых век и легкое чувство света сквозь их тонкую кожицу. Юнги постанывает, поскольку вместе с этим возвращается и полное ощущение истощенного тела, которое резко начинает ныть от судорог во всех затекших конечностях и пустоте в желудке. Он пробно пытается пошевелить пальцами на руках и ногах, что у него неловко, но получается, а после едва подтягивается вверх, чтобы принять полусидячее положение, но как только делает это, понимает, что на нем все это время лежал Чимин. Он открывает глаза, тут же видя в полуночной тиши комнаты, которая для него ограничивается белыми, сейчас засвеченными от света луны, что пробивается внутрь через большое окно за его спиной и ветви деревьев, причудливо складывая их тени в узор на легкой ткани, Чимина, чьи светлые волосы сейчас разбросаны по всему белому одеялу в районе юнгиева живота. Мин промаргивается, приводя глаза в норму, на что те упорно не соглашались, посылая пятнистую рябь, точно так же как и тело, что вновь начало покалывать, напоминая о неподвижности долгое время. Состояние, мягко говоря, оставляло желать лучшего, однако он ожидал куда более худшего самочувствия, но, от чего-то, он даже может сказать, что бывало время, когда он чувствовал себя и похуже, чем сейчас. Чимин все еще спал и движение альфы не смогли потревожить его сон, от чего Юнги не смог сдержать улыбку на своих губах, которые заметно высохли и нуждались в уходе. Он поднимает руку, чувствуя, как та трясется, и аккуратно кладет ее на голову омеги, перебирая чужие пряди. Голова едет, тело почти не слушается, но внутри спокойно и тихо, будто ему снова шесть и он в потемках вечера бежит к маме в сад, чтобы та прочитала ему книгу перед сном, как это бывало во все те вечера, когда отец уезжал и оставлял их одних. Чимин отвечает на уже знакомую телу ласки, ластится ближе, подставляя голову и едва смаргивая, а Юнги от этих касаний чувствует, как чудесным образом приходит в норму: глаза уже сфокусировались, голова перестала гудеть, а по телу утихла дрожь. И в правду… чудо. — Даль, — тихо говорит альфа, чувствуя, насколько сипло пробивается голос через глотку. — Да, господин? — тут же откликается дворецкий и Юнги видит, как его силуэт темным пятном появляется по ту сторону вуали, отодвигая ее плавным движение руки и входит внутрь. Юнги требуются секунды, чтобы рассмотреть дворецкого, усмехаясь, ведь тот был на поручении Чимина всего шесть дней, а выглядит уже совершенно иначе. Тот сменил прическу, зачесывая одну сторону как всегда отросших волос за ухо, хоть и та самая прядка все еще выпадала на глаза, на которых, кстати, Юнги тут же замечает очки и где-то внутри себя даже пропускает укор, ведь не замечал, что у его подчиненного, оказывается, не самое лучшее зрение, что требовало коррекции куда раньше, да и на нем самые обычные брюки, пошитые по фигуре и всего лишь рубашка, а не форма, которую носят они в обычное время при поместье. Всюду в нем чувствовалась принадлежность омеге. — Прошу, организуй что-нибудь сытное, — проговаривает едва слышно Юнги, посмеиваясь, — у меня желудок сейчас в трубочку свернется, и, будь добр, примерно через полчаса сможешь вызвать местного главврача? — проговаривает он и Даль лишь кивает, поправляя очки, чьи стекла сейчас засвечивает. — Будет сделано, — вкрадчиво отвечает он, но потом переводил взгляд на лежачего на его руках Чимина, чей сон начал становится едва беспокойнее. — Господин Чимин еще не просыпался? — Нет, — отвечает Мин, понимая, что Даль — как подаренный пес, теперь верен, увы, не ему, — Думаю, если бы он проснулся, ты бы услышал. Даль лишь кивает, разворачиваясь и удаляясь из помещения, от чего его шаги сначала глухо разносятся о начищенный лакированный пол, а потом и вовсе пропадают. Юнги все это забавляет немного, но не на долго заостряет его внимание, ведь его омега, что лежит так близко для него оказывается интереснее. Вообще, он думает над тем, чтобы разбудить Чимина, ведь тот половиной тела сидит на стуле, а второй на постели и от этого может жутко затечь спина, тем более, в голове крутится то, о чем Юнги подумал в ту же секунду, когда пуля остановилась где-то недалеко от его сердца: он не сказал Чимину, что любит его. Нет, ну это, конечно, подразумевалось, но так ни разу озвучено и не было, о чем Юнги жалеет, ведь Чимин — мало того, что доверился ему в течку, так еще и разрешил поставить свою метку, ни разу не слыша, чтобы альфа признавался ему в чувствах. Для этого нужно быть действительно доверчивым. Юнги думает об этом еще какие-то секунды, и наклоняется к самому лицу омеги, рассматривая все его мягкие черты, а потом аккуратно целует сначала в лоб, разглаживая небольшие складочки от того, что Чимин спал неспокойно и едва хмурился, потом спускается на отчего-то пролегшие щеки, а затем, аккуратно подставив руки, целует его в самые губы, пропуская улыбку сквозь односторонний поцелуй и как только Юнги отстраняется, тепло улыбаясь, он видит, как чужие глаза медленно и неохотно открываются. … Чимин почти не чувствует, что его губы взяли в плен, но когда осознание сквозь сон проходит подобно току по медной проволоке до его головы, его тут же вырывает из сна. Сначала перед глазами спросонья плывет, и он почти не понимает, что вообще происходит, лишь чувствует остатки поцелуя, знакомого на вкус, а уже потом пытается сложить картинку во что-то целое. Точно… Он же у Юнги… А… Черт, действительно, он же у Юнги! Чимин моргает пару раз, слыша хриплый смешок откуда-то сверху, чувствует чужие мягкие касание к его голове и только потом, как ошарашенный, почти отскакивает, ударяясь затекшей спиной о спинку деревянного стула и с расширенными глазами смотрит прямо перед собой, где видит Юнги… Его Юнги, что сидит побитый, улыбается и смотрит с такой нежностью, что крышу сносит и та еще и успевает предательски пошуршать фасадом на прощание, прежде чем окончательно отлетает. На какую-то долю секунды он даже перестает дышать, смотря на альфу будто увидел призрака, а потом медленно подносит руки к лицу. На глаза просятся слезы и он начинает плакать, не веря себе самому и своим же глазам. — Эй, ты чего? — тут же проговаривает Юнги, не успевший ничего сказать до, но тут же смеется, понимая, что беспокоиться, наверное, и не о чем, ведь омега просто переволновался из-за всей ситуации, — иди ко мне. Юнги ласково тянет руки и Чимин тут же почти весь прыгает к нему на постель, зарываясь в его плечо, почти не слыша шипение Юнги от резкой, островатой, но почти мимолетной боли в груди, сжимая его шею крепко и тут же прижимается всем телом. — Боже, Юнги! — выкрикивает Пак в чужое ухо, не отрывая головы, — Ты правда проснулся? Ты в порядке? О Боги, ты жив, ты правда со мной… Шквал слов летит в Мина с бешенной скоростью и он смеется, пытаясь отстранить от себя омегу, и тот почти податливо соглашается, просто садясь рядышком и трясущимися руками придерживая руки Юнги на своих щеках. Чимин смотрит в глаза напротив, но свои прикрывает, вновь отдавая себя слезам, вот только на этот раз не горьким, а облегченным. — Все в порядке, я тут, — отвечает альфа, поглаживая чужие шеки и смахивая слезы, что текут вниз, — Я живой, почти целый и почти здоровый! Все хорошо. Чимин открывает глаза на секунды, смотрит на него недоверчиво, но потом прикрывает обратно, от чего с ресниц капают слезы в низ по щекам, а сам он громко всхлипывает. — Пожалуйста… Больше никогда меня так не пугай и не оставляй… Пожалуйста… — Мин улыбается же, все понимает, но от этого не может убрать улыбки с лица, он наклоняется едва вперед, утыкаясь своим лбом о лоб омеги, выделяет феромон, чтобы как и раньше успокоить его и это помогает, потому что вскоре от плача остается лишь тихий скулеж. — Хорошо. Я обещаю быть всегда рядом, — только тихо отвечает Юнги, тут же поддаваясь вперед и вновь соединяя их губы. Поцелуй совершенно нежный, ласковый и мягкий, через который оба пытаются удостоверится в реальности, что они здесь и сейчас вдвоем, снова вместе, и больше никогда ни один не будет столь опрометчивым, чтобы никогда не потерять друг друга. Чимин отстраняется первым, когда чувствует спиной чужое знакомое присутствие, а потом слышит едва звучный хрип в кулах. Оба поворачиваются, видя Даля, что учтиво стоит в пороге, не скрывая своей улыбки. — Я принес на двоих, — говорит он, смотря в глаза Юнги, пока Чимин непонимающе бегает глазами с дворецкого к альфе, — Извините, но господин Чимин так же не ел эти дни, я должен бы об этом позабоиться. Слова Даля звучат как предательство, от чего омега смотрит на него со вселенской обидой где-то в глубине темных глаз, вот только в ответ в черных омутах видит лишь «Долг чести, прошу понять и простить». Руки Юнги, что спустились к чиминовой талии, земетно сжались, и он мельком бросил взгляд на Пака, но после лишь выдохнул. — Спасибо, — произносит Мин, — Вторую часть ты все еще помнишь, а пока можешь быть свободен. Даль смотрит сначала на Юнги, а потом бросает взгляд на Чимина, спрашивая его взглядом: согласен ли он с приказом Мина и тот согласно кивает, подтверждая слова своего альфы. Бета кивает, вскоре вновь покидая их, а вот Чимин теперь боится повернуть голову к Юнги, который заметно прожигает его висок взглядом.  — Почему ты не ел? — тут же спрашивает Мин, поворачивая голову младшего насильно за подбородок и опять врезаясь в пролегшие скулы. — Я три дня провалялся в постели с приступами истерики, — небрежно фыркает он, — мне было не до этого. Я был вполне уверен, что ты умер! О какой еде была речь, я чуть сам не умер! — возмущается Чимин, чувствуя неприятный ком в горле, но феромон Юнги все еще сильно действует на него, даже, наверное, сильней чем раньше, от чего он не пропускает новых слез, а лишь отворачивается, чтобы театрально надуть губки. Он только сейчас обращает внимание на то, что Даль привез тележку с двумя суповыми глубокими тарелками, что сейчас были накрыты крышечками; кружками кофе, сливочником и еще небольшой корзиночкой сдобы. — Ты сам распорядился? — спрашивает он, игнорируя взволнованные глаза пары. — Думаю, тебе стоило поговорить перед этим решением с Седжином, мало ли тебе нельзя… — Я доверюсь Далю, — выдыхает он, пододвигая тележку к себе ближе и шипя, от чего Чимин тут же вскакивает с волнительным и тихий «Давай я лучше сам», тут же расставляя все, чтобы можно было не задумываясь приступить к трапезе, в целом, он не привык обедать с господами, но всего неделя дома у Юнги сделала обеды с ним привычкой. — Все же, из них двоих — Даль единственный, кто уже не хочет меня убить так сильно, как раньше. Пак непонимающе промаргивается, смотря на Мина, но тот лишь пожимает плечами, прося приступить к еде. — Я жутко голодный, так что ничего не хочу слушать, — посмеивается Юнги, смотря на куриный легкий суп в тарелке, как на что-то святое. — Расскажешь, что произошло? — неуверенно спрашивает Чимин, наблюдая, как Юнги садится на край постели и тут же тянется за ложкой, а вот младший все еще временит с этим. — Ой, ну не во время еды же о всякой каке разговаривать, ну в самом деле, Чиминни, — корчится Мин, пытаясь разбавить атмосферу, но Чимин, кажется, не понимает всей иронии, поэтому Юнги, пока тот отвлекается, умело и шустро запихивает ему в рот кусочек булочки с каким-то вареньем сверху. Омега возмущается, но все же принимает поражение, так же начиная кушать — все же, истощение всего тела дает о себе знать, подгоняя Пака на содействие в скорейшем восстановлении. Омега сильно переволновался, от чего спокойствие и шутливость Юнги сейчас создавали внутренний казус… Такое ощущение, будто ничего и не произошло с ним, будто это и не он вовсе был на грани смерти буквально тремя днями ранее. Все это время они проводят в полном молчании, которое если и напрягает кого-то, то только Чимина из-за общей недоговоренности и внутренней панике, которая все еще не улеглась. Когда Юнги уже разливал по кружечкам сливки, наливая и себе в качестве исключения, хоть в основном всегда пил лишь темных кофе, они оба услышали, как открывается дверь в комнату, и Чимин насторожился, прислушиваясь к шагам, которые приближались к ним довольно спешно и расторопно. Юнги, уже без эффекта удивления, был совершенно спокоен, потягивал кофе и даже не смотрел на вуаль, которую в скором времени приподнял Седжин, удивленно смотря сначала на Чимина, который смерял его таким же взглядом, а потом на самого Юнги, что уделял внимание лишь вытянутой кружечке с кофе. — Господин Юнги? Вы очнулись? — тут же задает вопрос Седжин, встревоженно смотря на совершенно умиротворенного Юнги, дожидаясь, пока он сделает глоток своего кофе. — Ну, что-то в этом роде, док, — пожимает плечами Мин, — я же сам просил Вас вызвать. Разве Даль не уточнил этого? Из этого логично сделать выводы, что я просил это сделать не через сон. Старший Пак смотрит на него серьезно, тут же подходя со спины и заставляя касаниями выпрямиться, осматривая его рану со спины и предварительно снимая пару слоев бинтов. — Как Ваше самочувствие? — задает он вопрос, видя, как Чимин все еще сидит в недоумении. — Вы не просыпались три дня, Ваше тело, должно быть, очень сильно пострадало и изможденно. — Ну, не знаю, я поел и чувствую себя вообще огурчиком, — пожимает плечами Юнги, шипя, когда врач нажимает на едва затянувшуюся рану. — А если честно? — выгибает бровь доктор. — Если бы я врал, я бы придумал что-нибудь поинтереснее для ответа, — пожимает плечами Юнги. — Понятно, — выдыхает Пак, смотря на Чимина, что увел взгляд, а потом обратно на Юнги, — Очень хорошо, что Вы распорядились позвать меня почти сразу. Если бы Вы позвали меня прямо тогда же, как только проснулись, было бы еще лучше, но и так не плохо. Ваше состояние стабильное, так что если оно так и пойдет, то скоро Вы сможете вернуться к себе домой. — А вот для этого я Вас и позвал, — тут же почти перебивает Юнги, и Чимин мгновенно переводит на него внимание, — Я бы хотел запросить разрешение о переводе к себе в гостевую комнату при дворе. Оба Пака удивленно посмотрели на него, переглянувшись еще и меж друг другом, в то время, как Мин смотрел абсолютно спокойно и рассудительно. По его глазам читалось, что говорит он это обдуманно и с явной целью, о которой, скорее всего, умолчит, но в целом, его глаза сами говорили о том, что поднятый им вопрос риторический. — А, прошу моего прощения, но в чем причина такого решения? Вам было бы лучше еще побыть здесь, — тут же возразил Седжин, поправляя пенсне. — Я хочу, чтобы мне было комфортно, а большая больничная палата едва ли может этим похвастаться даже при дворе, так что прошу перевести меня в комнату. — Отрезает Юнги, вставая с постели. На нем одни лишь светлые больничные трико, а почти вся грудная клетка в бинтах. Чимин сглатывает, тут же поднимаясь следом, уже готовый начать его уговаривать остаться для его же блага, как в глазах Седжина что-то сверкает, и он хмыкает, переглянувшись разом с парой. — Хорошо, тогда вы можете с сопровождением ваших дворецких вернуться в спальню господина Мина, — пожимает плечами Седжин, — утром будут готовы все соответствующие бумажки, и я попрошу гувернантку заглядывать к Вам стабильно после обеда для ежедневного осмотра. — Но… Седжин… Вы уверены, что стоит его переводить сейчас? Он только очнулся, ему стоило бы побыть под Вашим контролем еще хотя бы пару дней, — тут же возникает Чимин, хватаясь руками за руку Юнги и тот на него недовольно поглядывает, однако омега на это не обращает ни то чтобы должного, а вовсе никакого внимания. — Чимин, — начинает с улыбкой Пак, — не мне знать господина Мина так хорошо, как его избраннику, — намекая, говорит он, от чего по щекам Чимина ползет припудренный румянец, — но думаю, даже я могу догадаться, что господин в своих желаниях себе отказывать не будет. — Завершает док. — Так что прошу вас обоих идти дальше спать, на часах два часа после полуночи — час поздний. Чимин еще что-то хочет сказать, но тут за спиной доктора Пака появляются из лунного света оба дворецких, каждый из который сохраняет свое индивидуальное выражение лица, по которым не мудрено отличить каждого, сопровождаемое той самой улыбкой. Пак лишь пораженно выдыхает, когда Тэянг накидывает на Юнги больничную кофту, а Даль что-то уточняет: все же, доктор Седжин прав — Юнги себе отказывать не привык. Омега обеспокоенно оглядывает всех присутствующих, выходя за пределы палаты первым, обнимая себя руками. От чего-то становилось грустно и не по-себе, хотелось, чтобы все вернулось вспять в ту самую заветную неделю, где были лишь они с Юнги, как самая настоящая пара, которая дарила друг другу любовь и не старалась никуда спешить: они отдавали свое время лишь друг другу, а уже сейчас далеко. — Что-то не так, котенок? — голос Юнги раздается со спины неожиданно и Чимин даже вздрагивает, оборачиваясь и видя только его и никого больше. Мин стоял перед ним в костюме из мягкой ткани светлого тона, мягко кладя свои руки на его плечи и обеспокоенно смотря своими все такими же черными глазами, где в глубине плавала перламутровой пленкой синька. Омега прерывисто выдыхает, опуская голову и покачивая ею в стороны, вновь скидывая челку на глаза. — Ничего, — лишь шепчет он, — просто задумался… Альфа ничего не говорит, лишь выдыхает, берет его руку в свою и ведет прочь из больничного крыла, не желая больше сюда возвращаться впредь. Коридор пуст и полностью погружен в тишину, из которой выбивались лишь тихие шаги, в частности чиминовых ботиночек, в то время как тканевых тапчонок Юнги и вовсе не было слышно. Вокруг лишь старые портреты, провожающие их своими глазами былого времени, иногда встречались пузатые вазы, наполненные цветами из сада госпожи Тэен, а иногда и вовсе фигуры антики, привезенные с Севера. Чимин идет опустив голову в пол, наблюдая за бликами лунного света на его сверкающей поверхности, в то время как Юнги лишь поддерживает молчание, понимая, что не у одного его на душе есть то, что сильно тревожит. Гостевой этаж господ открывается перед ними спустя минут двадцать, и омега правда не может понять, как с другого его конца прилетел несколькими часами ранее вниз в госпиталь за считанные минуты. Заветная дверь открывается с руки Мина, впуская их обоих в объятья, как всегда, убранной гостевой комнаты самого Юнги. Вся она была залита светом из стены окон, ни одно из который не было зашторено, и Чимин тут же пошел к ним, уже по привычке одергивая те шторы, что были на окнах напротив постели. Альфа оседает на постель, скидывая с себя одежду и с грубым выдохом падая на покрывала, сжимая губы от этого же жеста, так как хоть он упал спиной на мягкое, рана все же дала о себе знать. — Раздевайся и тоже ложись, — говорит Юнги, оглядываясь на Чимина, чье лицо тут же залил румянец, на что Юнги фыркнул, — Да ладно тебе, кого там уже стесняться? — Я… — выдыхает Чимин, а потом сам же фыркает, — Точно, тут все еще есть пижамы. Омега подходит в шкафу, радуясь тому, что в гостинки всегда кладут вещи на внезапный визит важных особ и тут же стягивает с себя свою рабочую одежду, заменяя ее на мягких комплект белья. Вид открывается красивый, поэтому Юнги, не отказывая себе, смеряет взглядом каждый сантиметр чужого тела, который промелькивает мимолетно, ведь Пак быстро натягивает на все оголенные участки другую одежду. В какой-то момент Юнги просто прикрывает глаза, думая, как начать разговор, ведь омега точно его озадачит, чтобы утолить свое любопытство и волнение, однако и через прикрытые глаза, он прекрасно чувствует, как Чимин, уже как-то привычно: по левое плечо от него, забирается на постель, садясь рядом и аккуратно начиная перебирать чужие пряди шелковистых волос. — Я тебя внимательно слушаю, — как-то укоризненно произносит омега, от чего Юнги открывает глаза, смотря на него, и подтягивается выше, обнимая своего омегу. — А что тут рассказывать? — пожимает плечами Мин, — Мы прибыли в Вангеил, убили два дня на то, чтобы выяснить обстоятельства и найти того потрошителя, облазили всю церковь, — на этом слове он заметно морщится, — ну, а там решили сделать осаду, все, в принципе было пучком, пока я не отвлекся. В целом, я уже засадил этому святоше пулю под ребра, он помер чуть пораньше, чем я, вот только меня откачали, а его нет, — он посмеивается, — Там драка была, и у меня в ней повредили один из пистолетов, окончательно я его добил, когда мы были с Мальбо один на один, так что я его выкинул. Честно, даже мысли не было, что эта свистулька еще стрельнуть может, так что я не думал об этом. Чимин слушает все это с притаенным дыханием. Очень хочется сейчас отвесить Юнги затрещину, но он лишь выдыхает глубоко и просто скатывается к Юнги, утопая в его объятьях. Альфа обнимает в ответ нежно, поглаживая светлую копну волос и спускается рукой ниже, оглаживая шею и метку на ней. Внезапно в голову стреляет осознание, что и в правду: он поставил метку и уехал, оставив Чимина на долгое время, совершенно одного с, наверное, неприятный болями. — Сильно болела? — спрашивает Мин после некоторого затишья, но Чимин лишь качает головой, уже как-то привычно поднимая ее и укладывая подбородок на чужую грудь, хоть немного опасливо — боясь сделать больно. — Немного, Седжин сделал очень много, чтобы все проходило как можно более безболезненно, — кивает Пак, — Вот только… Я почти не чувствовал твоего сердцебиения после того, как в тебя выстрелили, получается. Омега сравнивает свои чувства и общее состояние с тем, что он ощущал, когда все было в порядке, и тем, что настало после того выстрела, который поразил, кажется, ни одно сердце. Однозначно, что-то поменялось, ведь сейчас он даже не мог сказать, что чувствует Юнги совсем рядом с ним, хотя еще пол недели назад мог сказать это будучи за сотни километров от него… — Неужели связь ослабла? — тихо спрашивает сам себя Юнги, становясь более серьезным и приподнимаясь на месте, — Дай посмотрю. Чимин не сопротивляется, расстегивает первые три пуговицы на рубашке и сильно откидывает шею, показывая Юнги бледную метку. Мин проводит по ней пальцами, будто это имеет большое значение, и прислушивается к самому себе, понимая, что тоже не чувствует ментально омегу рядом так хорошо, как это было до того дня. — Ты не против обновить ее? — спрашивает Юнги, вспоминая, что такая практика все еще действенна и возможна. — А разве так можно? — тут же смотрит на него Чимин, заглядывая в самые глаза. Что правда, так это то, что в такого рода науках, как физиология или еще что-то, что стало набирать большую популярностью последние года, он не силен от слова «вообще», поэтому и здесь ему остается лишь доверится Юнги, — но… даже если так, то… — Я просто еще раз поставлю ее на том же месте, все в порядке, — утешает его альфа, вполне понимая, о чем именно говорит Чимин. — Мой запах все еще на тебе, просто из-за того, что я почти погиб связь прервалась. Я, конечно, не эксперт в этом, но как-то читал, что это сделано для того, чтобы один из партнеров остался жив после смерти другого, поэтому-то связать и прерывается… Ее просто стоит обновить. Юнги знает о чем говорит, ведь из-за того, что он без «почти» умер, скоро их связь может окончательно оборваться и он совсем перестанет чувствовать своего омегу, как и он его в ответ. Чимин лишь закусывает губу, понимая, что в словах Юнги есть доля истины, и все же прикрывает глаза, решая доверится своему альфе. — Хорошо, я доверяю тебе, — крайне тихо произносить омега, почти сразу чувствуя чужие губы на своих. Юнги целует немного напористо, от чего Чимин открывает глаза, немного не понимая, что сейчас делает его альфа, пока его руки плавно соскальзывают по спине вниз, обводя талию омеги и зарываясь под рубашку, тут же сжимая нежную кожицу. Пак мычит в стоне, чувствуя, как собственное тело предательски тянется все ближе, отвечая на ласку, но вот только голова все еще помнит о ране любимого. Губы уже как-то самовольно пляшут с друг другом, вытанцовывая толи танго, толи вальс, что становится в какой-то момент даже не важно, и Юнги даже перестает чувствовать тупую боль в спине, когда заваливает Чимина на спину, срывая из петелек остатки пуговок, оставляя омегу лежать с оголенным торсом. Руки младшего шустро тянутся к шее, но и именно в тот момент, когда он как раз таки нащупывает бинты, он старается отстранится, упираясь руками в плечи альфы. — Юнги… — с рваным выдохом произносит Чимин, отстраняя альфу достаточно от себя, чтобы видеть его глаза, в которых сияют черные топазы, перемешиваясь с уже возбужденной дымкой, — твои раны… — Это единственное, что тебя сейчас смущает? — тут же спрашивает альфа, смотря в глаза напротив. — Конечно! Тебе ведь может быть больно… — Значит плевать, — отрезает Мин, целуя омегу сначала в уголок губ, а затем спускаясь к его шеи и груди, — Я очень соскучился по тебе… Никакая боль не сравниться с той, которую я испытывал пока думал, что так и не сказал тебе, что люблю тебя. Чимин резко распахивает глаза, смотря на Юнги, что опять наклоняется к его лицу, соединяя их лбы и смотрит безумно тепло и нежно. — Я люблю тебя, Пак Чимин, — повторяет он, — люблю больше своей жизни, которой теперь дорожу только для тебя. На глазах Чимина просятся слезы. Он знал это, но… Услышать такие слова оказывается чем-то неожиданным и щепетильным, от чего Чимин плачет вновь, прибавляя к слезам грусти и облегчения еще и слезы радости. — Я тоже… — шмыгает носом Чимин, обнимая Юнги за шею, — Я люблю тебя. Юнги улыбается, чувствуя, как внутри разливается тепло и если не вселенская, то просто огромная любовь — точно, от который он сбежать просто не в силах. Он аккуратно сцеловывает с чиминовых глаз слезы, цокая его в кончик носа и вновь опускается на губы. Поцелуй длится долго, заставляя воздух вокруг нагреться, становясь приятно теплым, а руки начать гулять по всему телу, изучая вновь, будто за неделю все забылось. Хотелось быть еще ближе, вдыхать чужой изменившийся запах все глубже и глубже, пока внутри легких не останется места ни на что другое, кроме ферамона своей истинной пары. Чимин почти задыхается, когда Юнги отрывается от его губ, спускаясь ниже по шее, вновь вылизывая ее, от чего омегу выгибает на пополам и так нежеланно и постыдно его собственное возбуждение встречается с возбуждением самого альфы. Мин в ответ рыкает, потому что трение мягких одежд явно усугубляло ситуацию. Наверное, за всю жизнь Юнги, он еще никогда и никого так сильно не желал, как Чимина: что неделю назад, когда он весь разгоряченный и течный скулил, прося остаться в нем и повязать их узлом, что сейчас, когда чужое красивое лицо покрывает румянец, скрывая россыпь редких веснушек. Чужая, давно расстегнутая рубашка летит прочь, а два тела сильно сминают простыни под собой. Юнги аккуратно разводит ноги Чимина, садясь меж них и одну закидывая на то плечо, на котором не было бинтов и он не чувствовал никакой боли, медленно стягивая с омеги мягкие штаны и оставляя его совсем без одежды. Альфа мягко целует чужие лодыжки, спускаясь поцелуями все ниже и ниже, не ставя меток, просто оставляя с этими мокрыми бабочками поцелуев всю свою тоску за эти дни, что их разлучали обстоятельства. Еще никогда он не был так влюблен, еще никогда не целовал чужую мягкую кожу с такой лаской и не был с людьми так нежен. Его сломал один Пак Чимин, являющийся прислугой принца и сиротой, таким же, как и он сам. Поцелуи спускаются чуть ниже с каждой секундой и вот Юнги уже прикрывает глаза, слыша приятный мягкий стон, когда сначала томно целует внутреннюю часто бедра, совсем рядом с пахом омеги, а потом в голове что-то щелкает. От живота Чимина приятно пахнет чем-то свежим, и он не отказывает себе провести по всему ему языком, задевая головку чужого члена, от чего тельце под ним едва дергается, и вылизывая весь низ чужого впалого животика. Руки Чимина забираются в его волосы, пока чужой язык скользит по лунке пупка, а сам Мин тем временем аккуратно и почти незаметно расстается со своими штанами, откидывая их в сторону. Руки альфы, как всегда прохладные, но сегодня от чего-то теплые, скользят по бедрам, скатываясь к ягодицам и аккуратно оглаживая их, почти не сжимая. Чимин под ним такой теплый и ласковый, сейчас извивается, поскуливая что-то неразборчивое и невнятное, однако в голове Юнги сравнивает это все с мурчанием кота: приятное и милое. Первый палец проходит даже свободно, собирая с собой густо выделившуюся естественную смазку: тело Чимина реагирует на него быстро, очень охотно и желанно. Мин двигает им плавно, никуда не торопясь, нажимая на стенки, от чего омега поскуливает, а на губах плывет улыбка. Он опять поднимается выше, оставляя тело омеги полностью помеченным его слюной, и тут же находит чужие сладкие и искусанные губы, тем самым отвлекая и проходя вторым пальцем, который входит уже едва неохотно и неприятно, судя по стону самого Чимина. Он двигается плавно и ритмично, от чего омега привыкает быстрее. Все действия получаются мягкими, от чего омега млеет окончально, расслабляя тело и позволяя пройти третьему пальцу, который был внутри крайне не долго, до тех пор, пока Чимин не кивнул, позволяя войти в него. — Можешь входить, — сипло прошептал Чимин, обнимая Юнги, и тот кивнул, целуя его в кончик носа. — Ты уверен, что тебе небольно? — переспрашивает Юнги на самое ушко, ведя носом от него по шее. — А ты? — задает встречный вопрос Чимин и Мин усмехается от него, но нет: тут он готов ответить, что никакой боли и в правду не чувствует. Он не отвечает, лишь поднимает на себя Чимина, от чего тот ойкает, но послушно привстает, пока Юнги сидя обводит рукой, на которой три из пяти пальцев были вымазаны в смазке, свой член, немного мыча, и подставляет его к алому колечку мышц. Омега взвизгивает немного, обнимая своего истинного, и, как только головка оказалась внутри него, начинает аккуратно насаживаться сам, вновь вплетая Юнги в поцелуй. В мягких ласках, омега почти и не замечает, как полностью садится по самое основание, в то время, как Мин придерживает его за талию, и аккуратно начинает двигать бедрам сам. Движения тел остаются плавными и не быстрыми, на которые, лично Юнги, переходить и не планировал вовсе. — Готов? — едва тихо спрашивает Юнги, когда вновь утыкается в чужой изгиб плеча, откуда пахло сильнее всего, и проводит носом по немного выделявшемуся ореолу метки, — Я снова поставлю ее… Шепчет он, и Чимин податливо кивает, отгибая шею в сторону и давая полный простор действий. Эта ночь радует звездами на небе, так и из них вышло две прекрасные, когда-то упавшие на землю, звезды, что сейчас горят так ярко. ***