Oh, my darling lady

***

Ветер сменил направление.

*** Три дня прошли как страшный сон, из которого Чимина постоянно вырывало, бросало в слезы и закидывало обратно. Почти все это время омега провел в постели, не вставая с нее и не разговаривая ни с кем, лишь вновь и вновь проливая слезы, истерично крича, от чего Седжину раз за разом приходилось вкалывать ему сильное снотворное, но… в один день это прекратилось. Он просто знал, что ему нужно встать, и дальше он так убиваться не может. Он все чувствовал, но… От Тэянга и самого Юнги не было ни одной весточки… Это подбивало невозможно сильно, но… что бы ни произошло, стоило бы просто встать на ноги, хотя бы раз за все эти три дня. В целом, Чимин не особо хорошо помнит, что происходило все это время: помнит голос Джина, Седжина, пару раз взволнованный и одинокий голос Тэхена, который о чем-то печально говорил и гладил его волосы, а так же помнил присутствие его. Он ни разу не слышал голос Даля, но чувствовал его присутствие, всегда рядом, всегда где-то поблизости и от него всегда пахло… почти так же, как и от Юнги. Омега встает с постели неуверенно, чувствуя огромную усталость в теле, так как отказывался что-либо кушать, лишь иногда просил воды во время очередной истерики и много спал. В комнату пробирается чуть глухой утренний свет, белой вуалью накрывая пол и стены, подчеркивая своим сиянием все пылинки в воздухе, что сверкали и медленно куда-то парили, создавая впечатление, будто это осыпалась с потолка звездная стружка. Вокруг вместе с пылью витает тишина, не нарушаемая ничем, кроме монотонного и спокойного стрекота часовых стрелочек, которые вновь показывают едва за половину пятого утра и до общего времени подъема еще есть несколько минут. Пак выдыхает, смотря в точку перед собой. Глаза полностью сухие, от чего болят невероятно сильно, голос осип, это даже проверять не нужно, а вот желудок крутит — возможно, он требует еду, так что было бы не дурно заскочить сначала к Агате на кухню, прежде, чем Чимин вновь поправит цепочку своих часиков в левом нагрудном кармашке и пойдет по всем своим делам, убирая волосы назад и смотря уверенно прямо. В голове отложилось с последних нескольких дней немного, но из всего он умудрился запомнить то, что именно сегодня команда под командованием Юнги возвращается домой. Чимин ничего не понимает толком, ничего не чувствует внутри, будто из него, как из мешка, вытряхнули все, а обратно ничего не положили, но во что-то старается верить. В лучшее, наверное. Встать на ноги оказывается той еще задачей, потому что обессиленное тело напрочь отказывается работать с омегой сообща и ноет каждой мускулой, ругается морально, отдает болью по всей коже и куда-то глубоко внутри, однако он все же поднимается, едва ли не падая. Облокотиться на стол получается ловко кое-как, на самом деле, а в глазах темнеет мгновенно, но уже через пару секунд все это сходит, оставляя только опустошенность и ту самую неприятную и ноющую боль. Чимин смотрит перед собой, считая до тридцати, а потом встает твердо на ноги, немного шипя, но все же выпрямляясь и подходя к умывальнику. В отражении зеркала над биде на него смотрит кто-то, кого омега с трудом признает, однако лишь грустно хмыкает и умывает лицо ледяной водой, чувствуя, как на когда-то мягких щеках пролегли скулы. То, сколько сил из его тела забрали эти три дня пугает, так что омега выдыхает, обещая себе привести себя в порядок в ближайшие дни. Осматривая уже свое сырое отражение, его взгляд падает на шею, где едва ли полубоком видно метку его Юнги. Та болела, не сказать, что сильно, но ныла ощутимо и точечно, от чего Чимин едва ли весомо прикасается к ней, проводя пальчиками аккуратно и нежно, успокаивая воспаленную кожу холодными прикосновениями, но все равно шипит от неприятных чувств. Без Юнги та все никак не хотела заживать. День на день покалывала и просилась почесать, чего Чимин, по настоянию Седжина, не делал. Наверное, за все это время, единственными людьми, с которыми омега мог поделиться чем-то, связанным с Юнги, были лишь Седжин и Даль, исключая Тэхена, который решил навести порядок в своей «Шарашкиной конторке» именуемой его головой, потому что Сокджина в это он… пока что посвящать не собирался. Чимин будто просыпается от мыслей, когда понимает, что стоит напротив зеркала уже минуты три, если не более, так что трясет головой, скидывая капельки со светлой челки и идет к своему шкафу, вновь раскрывая его и вытаскивая привычные вещи. Он уже натягивает на себя свою рубашку, когда слышит тихий звук открывающейся двери и тут же выглядывает из-за дверцы шкафа, расплываясь в приветливой улыбке. — Доброе утро! — выдыхает он, действительно чувствуя радость от встречи с этим человеком, вот правда в глазах напротив находит лишь шок и неприкрытое волнение. — Вы уже встали? — беспокоится дворецкий, едва делая шаг вперед, но тут же замирает, понимая, что это не положено. Вне этикета. — Да… Думаю, я достаточно измотал себя, — снова грустно произносит он, застегивая последние пуговицы на рубашке и протягивая руку за брюками. — Я настолько погряз в своей личной жизни, что совершенно забываю про работу, так нельзя. Даль закусывает губу, тут же вставая у стены и дожидаясь пока оденется его господин. От Тэянга за все эти три дня пришло лишь одно письмо, и то было далеко не самого лучшего содержания, оканчивающееся тем, что больше он отправлять письма пока не сможет. Даль знал о том, что его господы связали друг друга подобными узами, так что смел догадываться, что и без него Чимин все знает, а улыбка сейчас — не более, чем умелая маскировка своих собственных переживаний и невероятный контроль эмоций. В их профессии это важно, и он это понимает как никто другой. — Я могу организовать Вам завтрак, — тут же немного неловко предлагает он, но Чимин, выходя из-за шкафа, лишь осмысленно смотрит в пол, пытаясь застегнуть запонки. — Как ты тут эти четыре дня? — спрашивает Чимин, вспоминая, что в тот самый день они почти не виделись, тем самым игнорируя вопрос самого дворецкого. — Я? — переспрашивает Даль, — А разве это важно? Лицо слуги вытянулось, явно принимая очень озадаченное выражение, которое очень хорошо подчеркивало его красивые открытые глаза. На самом деле, Чимин давно приметил, что хоть у Даля с эмоциями и туговато, но зато они выглядят невероятно интересно и притягательно в каком-то в своем роде, по крайней мере, смотреть на них Чимину нравилось. Пак улыбается вновь, разворачиваясь к Далю. Тот не привык к нему, будто не привык дышать более свободно, чего раньше не делал. Похоже, не одному Чимину рядом с ним легко и просто. — А разве это должно быть не важно тому, кого ты называешь господином? — омега проходит в глубь комнаты, почти вплотную подходя к своему дворецкому. — Не помню, говорил ли я это тебе, но как ты несешь за меня ответственность, потому что обещал Юнги, так же и ответственность несу за тебя я, потому что ты — мой подчиненный, а это все равно, что если бы мне отдали на воспитание ребенка, — вдумчиво проговаривает Пак, а потом смеется со своих же слов. — Но знаешь, расскажешь мне, как ты, по дороге на кухню, потому что я и в правду голодный! Мне срочно нужно что-то стащить у Агаты! Чимин улыбается, кажется, светясь, но при этом его с лихвой выдают глаза, в которых все еще застыли слезы. Пак в приподнятом настроении пошел на выход из комнаты, и уже почти вышел, как за его спиной раздался голос дворецкого: — Вы точно в порядке?.. Голос Даля был оборванным, печальным и… очень обеспокоенным. Чимин догадывался, что и он тоже знает обо всем, как никак Тэянг должен был хотя бы отправить письмецо, однако и вопрос его задел за живое. Мун все еще стоял в комнате к нему спиной, и Чимин опустил голову, закусывая губу. Конечно он не в порядке… — Если честно… После такого никто не будет в порядке, — лишь ответил он и скрылся в коридоре, удаляясь в сторону кухонь. День обещает быть тяжелым. *** Сокджин супит нос, когда вновь слышит ритмичный стук капель дождя по небольшому выступу подоконника, что раздавался по комнате особо громко, будто его окно было открыто. Это заставляет Джина схмуриться, прислушиваясь к чувствам своего тела и общим ощущениям на слух. Воздух был свежим, что действительно подтверждало мысль об открытом окне, вот только если он не открывал его сам, то его вряд ли кто-то еще мог открыть, так как о немного тайном пристрастии принца к свежему дождевому воздуху, знали даже далеко не все подчинённые. Проходят какие-то незначительные минутки, которые Сокджин проводит на той самой тонкой периферии сна, когда ты уже проснулся, но тело все еще разнеженное и совершенно непослушное, когда он все же прислушивается и понимает, что вокруг слышатся тихие, совсем уж невесомые шаги, а в воздухе, помимо той безумной свежести, витает еще и приятный запах выпечки. Конечно… Кто же еще мог знать о этой тайной страсти, кроме как он. Джин подскакивает с постели сразу же, как только осознание соединяет его с реальностью, отгоняя все остатки сна, и позволяя понять, что именно происходит. Он тяжело дышит, смотря перед собой, и почти что-то теряется, когда видит перед собой эту нежную улыбку, которая была подарена в это дождливое утро значимого дня только ему. Перед ним стоит Чимин, во все той же форме, с той же красивой рубашкой, брюками с высокой талией и камзолом без рукавов с вышивкой по всей груди и цепочкой, что держит часики в грудном кармашке. — Доброе утро, Сокджин, — нежный голос расходится по большой комнате эхом, и Джин еще разу раз моргает, понимая, что это точно он, — Как Вам спалось? — Чимин? — неверяще спрашивает он, осматривая вполне себе нормального Чимина, — Чиминни, это ты? Чимин наклоняет голову в сторону, сводя брови к центру, и мигает глазенками пару раз, будто и вообще не понимает, что не так, но в итоге все равно выдыхает тяжело, подходя к все тому же столику, и наливает чай из округлого чайника. — Я чувствую себя лучше, — кивает он, хоть и чувствует неприятный осадок лжи, — не стоит Ваших переживаний. — Как это не стоит?! — тут же возражает Джин, подскакивая с постели и подходя вплотную к Паку. Старший омега тут же оказывается рядом, от чего Пак просто не успевает обернуться должным образом, когда его уже обхватывают за лицо и принуждают смотреть точно в глаза. Джин выглядит обеспокоенно и серьезно, ища ответы в чужих глазах, и, судя по тому, как нависают его густые брови над мягко очерченными глазами, он их там находит с лихвой. — А если не врать мне? — тут же недовольно спрашивает он. — А если не врать Вам, то я все еще чувствую себя раздавленным, но мою работу никто за меня не сделает, — бубнит Чимин, пытаясь спрятаться от чужих глаз. — У меня к тебе много вопросов, — совершенно серьезно проговаривает омега, убирая руки, но спуская их к чужим, тут же перебивая чужие пальчики в своих. Холодные. Как он и думал. — И начну, пожалуй, с того: что случилось в пансионе. — Имею право не отвечать сейчас? — Пак поднимает свои глаза и тут же выглядит как жалостливый котенок, которого никогда в жизни не ругали, а тут вдруг взяли за шкирку и потащили показывать, где он оплошал. Сокджин прожигает его взглядом, но потом все же выдыхает, прикрывая глаза, и Чимин уже был готов убрать свои руки из рук друга, как тот притянул его к себе. Пак взвизгнул, в то время как старший прижал его к себе, вновь зарываясь в его плече и у Чимина ни осталось ничего, кроме как обнять в ответ. Прямо как раньше. — И с каких пор у тебя стало так много секретов от меня, Минни?.. — тихо произносит Джин, но Чимин не отвечает, лишь так же крепко сжимает руки на спине старшего и вдыхает его запах. Непривычно обниматься с Джином сейчас, когда от него так сильно пахнет. Наверное, только в такие моменты, и когда его принц рядом с тем графом, Чимин на самом деле осознает, что тот омега. Даже проведя с ним всю его течку, эта хрупкая истина все еще не дает ему покоя, всякий раз вертясь в памяти и все норовя потеряться, но за эти два месяца изменилось слишком много: подошла к концу весна и лето сменило ее; Джин наконец-то был признан омегой и стал счастлив, найдя того, с кем нашел обоюдные чувства; а что до самого Чимина… он нашел свою любовь… Вот только что с ней и где она, он понятия не имел, от чего каждый вдох и выдох делал за двоих, боясь потерять то чувства ритма второго сердца, которое еще едва меньше недели назад билось рядом, пока они оба лежали в постели и разговаривали не о чем. Невольно Чимин загрустил, почти не чувствуя, как капельки теплых слез скатываются по его щекам на плечи Джина, оставляя сырые следы на его ночной сорочке. Старший лишь понимающе прижал сильнее, позволяя Чимину проплакаться, дать волю слезам и попытаться хоть так дать свою поддержку. … — Ты точно уверен, что не хочешь взять пару выходных, чтобы съездить домой, проведать родных? — спрашивает Джин, когда Чимин опять так привычно шнурует ему что-то похожее на корсет, только не настолько убийственно-губительное для его ребер, — ты ведь не был у них в прошлую течку… Чимин выдыхает, откидывая одной рукой волосы назад. Он бы все с чистой души рассказал Сокджину, но не знает, что из этого выйдет, так что просто затыкает сам себя, выжидая момента. С утра прошел час, и за этот час они успели вдвоем поплакать, проваляться на постели, поговорить о чепухе, чтобы смазать неприятный осадок от слез, даже посплетничать и обсудить одного неладного Тэхена, однако время уже шло ближе к десяти, а в десять их уже ждала Бона у себя, чтобы встретить альф. — Нет, — говорит Пак, честно не чувствуя в этом потребности впервые за столько лет. — Все в порядке, тем более, что сегодня возвращаются Ваши друзья, я не могу позволить себе это. Вам наверняка потребуется моя помощь. Джин выдыхает, принимая слова младшего, но все равно чувствует его беспокойство, даже если Чимин о них замалчивает. Пак с каждой минутой, которая приближает их к часу встречи, становится все более тихим и мрачным. Он смотрит прямо перед собой, полностью сосредоточенный, и почти не на что не реагирует, лишь иногда отвечая что-то серьезное и почти односложное. Совсем скоро они выходят из комнаты и направляются в гостевой сектор, где, как обычно, в одной из комнат завсегдатай, их ждет Бона и вместе с ней вернувшийся утром Тэхен, который даже не удосужился зайти, а лишь попросил одну из своих девочек на побегушках закинуть письмо под дверь. Дверь в комнату Чонов открывается спешно, впуская в нее двух омег, и перед ними открывается совершенно привычная картина. Чимин смотрит перед собой, видя все того же Тэхена и Бону, что о чем-то оживленно ругаются, перекрикиваясь; видит стоящего рядом Хюнинкая, что лишь улыбается, пару раз вставляя реплики, призывающие притихнуть свою госпожу и ее братца. В прочем, этот день омега мог бы с уверенностью назвать днем воспоминаний и внимания к тому, как было, ведь все вокруг так неумолимо начало меняться, от чего все то, к чему они привыкли становится на вес золота, ведь каждая секунда теряется, подобно песчинкам в песочных часах. Бона намечает их почти сразу, тут же летя в объятья, а вот Тэхен от чего-то осторожничает, подходя позже и обнимая не с дикими визгами, а вполне себе спокойно и с приятной улыбкой. — Я слышал, что тебя не видели пару дней во дворце, — говорит Тэхен на самое ухо, когда во преки этикету подходит обнять и фрейлина. — Что-то случилось? — Пока не знаю, — честно отвечает Чимин, почти не реагируя эмоционально и вскоре вообще удаляется туда же, где стоит Хюнин, облегченно выдыхая и благодарно кивая своему старшему. Джин улыбается очень ярко, проходя вместе с Боной на диванчик, пока Тэхен в своем обычае падает на кресло рядом. Чими наблюдает за этим как всегда из-за спинки дивана, смотря на темную макушку своего друга, иногда поглядывая на лицо немного странного Тэхена (хотя тот не был странным, просто не шумел и вел себя вдумчиво), и крупно вздрагивая, когда совсем рядом с ухом разносится голос дворецкого: — Я организую чай, — учтиво говорит Хюнинкай, когда Бона тут же хлопает в ладошки. — Да, будь душкой! — вскрикивает девушка, сидя рядом с Сокджином. — Они совсем скоро прибудут! Она говорит это восторженно, поскольку что бы кто не говорил, а своего мужа она любила всем сердцем и ждала всякий раз, когда он покидал ее более, чем на день. Герцогиня мило улыбается, и Хюнинкай уже было готов был сделать шаг, как его прервал чужой голос. — Думаю, это сделаем мы с господином Чимином. Третий голос появляется неожиданно, но Чимин, пожалуй, единственный, кто признает его моментально, начиная следить за дверью еще за долго, до появления самого слуги. Даль, появившийся в комнате без единого звука двери или шороха шагов, входит с учтивой улыбкой, смотря на них и на лицах господ появляется недоумение, ведь кого-то из близнецов редко можно встретить по отдельности друг от друга и от Юнги включительно. — Даль? — спрашивает Бона, тут же приглядываясь к подвеске на шее, чтобы не ошибиться в имени, — Юнги и остальные уже прибыли? — Нет, госпожа, — улыбается Даль, чуть наклоняясь, в знак приветствия, — К сожалению, я так же как и вы не располагаю временем их возвращения, кроме времени прибытия поезда. — говорит слуга, поднимаясь и поправляя очки на своей переносице, и он тут же с мягкой улыбкой поворачивается к Сокджину, который от такого взгляда ненароком мелко вздрагивает, — Я смею спросить Вашего разрешения, на кражу господина Чимина, чтобы организовать вам, милейшие, чай. Дозволите? Джин пару секунд смотрит на него едва глуповато, не понимая суть вопроса, а потом резко осмысливая его слова. Он едва краснеет в щеках, кивая, тем же временем посматривая на Чимина, что не выражал внешних сопротивлений даже глазами. Напротив. В них Сокджин смог увидеть некоторое рвение на эту своеобразную прогулку. — Да, можешь забирать его, — последовал ответ от принца, едва неуверенно, но четко и ровно. Все, так же, как и Сокджин парой секунд ранее, переводят взгляд на Чимина, что по-доброму улыбнулся, впервые за почти полчаса, что они уже провели в комнате и без счета того времени, когда он сник. Омега тут же пошел к Далю, кивнув ему и вскоре удаляясь вместе с ним из комнаты. Они быстро шли по коридорам, сохраняя тишину, от которой Чимин чувствовал лишь малую долю некомфорта, но и тот того, что желание что-то озвучить от дворецкого исходило из глаз, но, как видно, подходящего момента не находилось. Они достаточно быстро прибыли в небольшую кухоньку, которая была специально оборудованная для чайных утех господ, вся сплошь заставленная различными склянками с разными подписями чайных фирм и сортов. Чимин в ней проходится как родной, здороваясь с парой поварят, которые были основными помощниками там для тех слуг, — как Даль или тот же Субин, — что бывали при дворе крайне редко и на чайной кухонке терялись. Те почтительно здороваются с Чимином, уходя, чтобы не мешать ему, а омега тут же подзывает Даля. — Даль, принеси пожалуйста фарфоровый сервиз с золотыми каемками и жемчужным напылением, он на третьей полочке второго стеллажа, — поясняет Чимин, тут же уверенно идя к одной из полок и доставая оттуда большую стеклянную банку цветочного чая с основой на персик. Однозначно — то, что нужно. Нежно и ласково. Как для долгожданной встречи. Даль послушно кивает, отходя на какое время, пока Чимин наливает в графин кипяток из большого котла в комнате, где вода весь день поддерживалась в состоянии кипения. Дворецкий возвращается быстро, тут же ставя на большой стол весь сервиз с заварочным чайником, сливочником, графином под кипяток, — чтобы разбавить заварку, так как концентрат ее следует сделать крепче для большого количества господ, — и положенным числом блюдец и чашечек. Чимин думает едва ли долго, прежде чем выдохнуть и спросить у Даля то, что его тревожило и то, зачем его все же «украли». — Ты что-то хотел сказать? — сам спрашивает омега, оглядываясь по сторонам, не видя и не чувствуя никого чужого в комнате. В последнее время его обоняние обострилось, так что он мог с уверенностью сказать, что поварята опять ушли таскать у кухарки пирожные для господ. — Пришло письмо от Тэянга, — кратко поясняет он, и Чимин тут же напрягается, внимательно смотря за чайными лепестками в красивой золотой ложечке, которой он насыпает заварку в заварничек, — он писал, что они уже в столице, но есть некоторые проблемы, он не писал о них досконально точно, лишь пояснил, что мне об этом не стоит знать, поэтому я не могу рассказать Вам, что именно случилось. Он упомянул, что ему сложно писать сейчас, однако о причине этой сложности так же не пояснил. — Омега после этих слов заметно притих, что от Муна не скрылось, но ему оставалось лишь так же опечаленно выдохнуть. Чимин опустил голову. Волнение внутри нарастало еще больше, от чего трепет собственного сердца учащался, от чего дышать становится тяжело. Они возвращаются быстро, прося подождать пока чай наберет свою отдушку и заварится должным образом, и Бона тут же захватывает Муна в свои расспросы. Все же, как бы время не шло, а Бона остается прежней, любящей знать все и про всех. — Даль, позволь поинтересоваться: — лепечет она, смотря, как дворецкий ее лучшего друга расставляет чашечки по своим блюдцам, — почему ты здесь один? Разве вы с Юнги и Тэянгом не сшиты? — подшучивает она, немного удивляясь улыбке в ответ. Мун отвечает улыбкой и едва сдавленным мешком, чтобы разрядить атмосферу вокруг, которая толи из-за одного напряженного Чимина сильно омрачилась, толи еще из-за чего-то из вне, а возможно и из-за сильного напряжение перед предстоящей встречей некоторых влюбленных, но так и не признавшихся друг другу сердец, черт ее знает, в общем. — Мой господин отправил меня в столицу по делам еще до их отъезда, так что все это время я управлялся здесь, — вкрадчиво и понятно объясняет он, пока Чимин начинает разливать чай по фарфоровым кружечкам. Только Даль заканчивает свою реплику, как дверь открывается, впуская в себя гостей, который все с таким нетерпением ждали. — Что? Бона достаточно быстро пробегается по головам, видя лишь черную и рыжую макушку и супится, продолжая свой вопрос: — Где ты посеял все остальных? Пожалуй, это было первое, что прозвучало в комнате, после того, как большие светлые двери впустили в свои покои всего лишь двух человек из, без малого, шести. Перед ними стоял Хосок, выглядевший явно немного потасканным, а за его спиной стояла Рюджин, которая, пожалуй, это больше радовало, выглядела совершенно обычно и ничего особо не наводила волнения еще больше. Хосок на вопрос супруги выдыхает, даже не пытаясь давить из себя улыбку, от чего стоящие сзади Чимин и Даль напрягаются еще сильнее, а Тэхен нервозно начинает постукивать пальцами с тяжелыми перстнями о обитый подлокотник кресла. Рюджин так же отводит взгляд, при этом отходя в сторону, а вот Хосок так и остается неподвижным. Альфа осматривает всех, останавливаясь взглядом сначала на любимой супруге, а потом посматривает на Сокджина, у которого глазенки бегали. Было отчетливо видно его волнение. — Намджун с Субином сдают рапорт, так что они подойдут чуть позже, — уверенно кивает Хосок. Чимин тяжело сглатывает ком в горле, откидывая все мысли прочь. Он тут же отворачивается, начиная разливать заварку по чашечкам, и пытается отвлечься. То, что Юнги не пришел вместе с ним, не значило, что случилось что-то страшное, хоть слезы уже жалостливо просятся на глаза, заставляя омегу сморгнуть пару раз, смахивая на глаза светлую челку. — Мы задержались на два дня, так что передача дела столичной полиции отлагательств уже не потерпела бы, — выдыхает Хосок, начиная смотреть на Чимина, что едва трясущимися руками держит чайничек. — М, чудно. А Юнги-то вы где потеряли? — спрашивает в своей манере Тэхен, выгибая бровь, хотя чувствует, как начинает сильнее биться сердце. Как бы то прискорбно ни было, но… Он слишком хорошо знает Хосока, и такой тон ничего хорошего не говорит. Чон и сам боится озвучить то, что должен. — Юнги… — Хосок сглатывает, смотря ровно на Чимина, но тут же щурится, отводя взгляд и опуская лицо. — Хосок?.. — едва слышно произносит Бона, которая так же как и все уже поняла, что что-то случилось, но особо даже имя мужа договорить не может, так как тот продолжает свое слово, только более четко. Лучше сейчас. — Юнги отвлекся во время задания и попал под пулю. Она прошила ему сердце. Он выдает это ритмично и быстро, тут же поднимая голову и видя ужас в глазах всех присутствующих, и только через какие-то секунды видит Чимина, которого накрывает с ног до головы, будто волной. … — Юнги отвлекся во время задания и попал под пулю. Она прошила ему сердце. Это последнее из всего, что слышит Чимин, прежде чем чайник из его рук падает на пол, разлетаясь в сотни осколков. — Ч-что? — тихо шепчет он себе под нос, смотря на то, как осколки и кипяток разлетаются по полу и чудом не задевают его самого. «К-ак это «попал под пулю»… Что?» — судорожно соображает сознание, прежде чем он резко смотрит на Чона, который стоит ровно и не смотрит в его сторону. Все тело трясется, из глаз бесконтрольно начинают течь слезы, и он совершенно не понимает, как в этом теле находятся силы на то, чтобы резко подбежать к герцогу. Он подлетает к нему за секунды, тут же цепляясь ручками за грудки рубахи и встряхивая. — КАК ЭТО ПОПАЛ ПОД ПУЛЮ?! — на удивление четко даже через густую пелену слез кричит Чимин, от чего Чон даже теряется, тут же выставляя руки в защитном жесте. — ХОСОК, КАКОГО ЧЕРТА! ТЫ ЖЕ ТОЖЕ БЫЛ ТАМ! КАКОГО ЧЕРТА ТЫ ПОЗВОЛИЛ ЭТОМУ СЛУЧИТСЯ?! Сейчас полностью плевать на этикет, на меры приличия и все прочее: самые страшные догадки и то самое чувство оправдались, от чего сердце уже отчаянно выбивает свои скудные удары, больно ударяясь о стенки грудной клетки. Ему кажется, с каждой секундой он начинает погибать и сам. — Подожди, Чимин! — тут же выдыхает немного обрывисто Чон. Его глаза резко стреляют чем-то, от чего Чимина так же прошивает, — Он жив! Чимин после этого замирает, тут же становясь полностью холодным, а потом на глазах появляются новые слезы и подкатывает настоящая истерика, которую до этого что-то сдерживало. Времени думать и осмысливать это более глубоко просто нет, ведь в таком случае ему просто нужно увидится с ним. С его Юнги. Омега еще раз встряхивает чонову рубаху, сейчас ему абсолютно безразлично, что за его спиной сидят люди: его друзья, безразлично и то, как он выглядит. Он уверен, что о них с Юнги Хосок знает, поэтому обязан сказать все. — ГДЕ ОН?! — выкрикивает Чимин, смотря в ошарашенные глаза напротив, — ПРОШУ, ХОСОК, СКАЖИ МНЕ! — после истошного выкрика следует писк. Чимин ударяется головой о его грудь, громко всхлипывая, но тут же потряхивая еще раз. — Пожалуйста! — на остатках сил от истерики громко говорит он, заглядывая в глаза, — Хосок, скажи мне, где он! Хосок смотрит пораженно и еле как находится для ответа, он тяжело сглатывает, прежде чем слова смогли пройти по его горлу. — Он при дворе в больничном крыле неотложки для господ, — тараторит Хосок, держа своими руками чиминовы, но не долго, потому что тот вырывается. Чимин тут же вырывается из его рук, выбегая на прямки за дверь, громко хлопая ее деревянной рамой, на что Хосок лишь судорожно выдыхает. Он буквально ужасается. Будучи в эти секунды так близко к Паку, его пробило холодом: он физически чувствовал то, что сотрясало Чимина изнутри, чувствовал эту боль, от которой самому становилось настолько не по себе, что слова просто не могли проходить должным образом по его горлу. — Чимин! — Господин! Выкрики четверых голосов, троя из которых произносят имя омеги, а один лишь его статус, раздаются одновременно, и Чон быстро на них реагирует, тут же издавая рык, который действует на всех, за исключением двух особо активных. — Сели! — выкрикивает он, смотря на Сокджина, который резко остановился, но продолжал смотреть на него взволнованно и испуганно, а вот Даль даже не остановился. — Пропустите! — вскрикивает Даль, подходя к альфе и вставая с ним в один рост от чего их глаза были ровно напротив друг друга. — Им стоит побыть одним. — так же твердо заявляет Хосок, не отрывая глаз. — Господин Юнги доверил мне его и приказал не отходить ни на шаг, стеречь ценной собственной жизни, — рычит Даль, от чего его глаза заплывают чернью еще сильнее, — Прошу отойдите. Думаю, Вам, благодаря близким связям с господином Юнги, как никому известно, что с недельной давности моим господином является только господин Чимин, так что и слушать я намерен лишь его! — вырывается из его уст, когда он подходит совсем в плотную, — Так что прошу пропустить меня к моему господину, господин Хосок. Он резким движением откидывает руку герцога, которая преграждала ему путь и удаляется прочь, вслед за теперь свежим, едва морозящим, запахом меда с жасмином, в который с каждым днем вбиваются новые нотки. … Чимин не помнит, как пробежал почти все северное крыло дворца, и вот перед ним уже были заветные огромные белесые двери больничного сектора двора, которые распахиваются громко, ударяясь о стену, и перед самим омегой предстает регистрационная стойка в небольшой, но очень светлой комнатушки, разглядывать которую времени и сил не было. Тело трясет и покрывают мелкой холодящей дрожью от недостатка кислорода, в глазах периодически мутнеет и будь ситуация немного не та, Чимин бы уже упал от мгновенного ослабления и так истощенного организма. Когда он влетает в помещение, то почти падает, а три медсестры, две из которых явно были тут проходом, удивленно останавливаются, внимательно смотря в зареванное лицо всем известного в этих стенах фрейлина, который едва ли берет ртом воздух, наполняя им слипшиеся от истерики легкие, и трясется всем телом. Чимин кое-как успевает взять чуть-чуть воздуха, когда подбегает и начинает говорить с завышенных тонов, так и не успокоив толком истерику. — Мне нужен Мин Юнги! — выкрикивает он, давясь в собственном всхлипе, — Прошу, отведите меня к нему! Девушки неловко переглядываются меж собой и начинает говорить самая страшная из них, что в этот день явно принимала прием. Чимина все еще душит истерика, которую он не в силах прекратить, лишь смиренно пытается унять дрожь во всем теле, чтобы просто стоять на ногах, хоть сейчас его основной поддержкой была дверь. Он старается держать марку, но сейчас сдерживаться чертовски сложно. Омега готов закричать и просто упасть. — Прошу прошения, господин Чимин, но господин Юнги сейчас в крайне тяжелом состоянии… — говорит высокая женщина-бета, смотря толи сурово, толи с сожалением, — Он не просыпался три дня, поэтому посещение ограничено только для родных и его высокопоставленной прислуги, так что извините, но мы не можем пропустить Вас при всем желании. После этих слов Чимина накрывает новыми волнами и он почти захлебывается слезами. Перейти на крик не составляет долгого времени, и вот он, залитый своими же слезами, едва говорящий разборчиво и четко, уже рвет горло, выкрикивая, что он обязан быть рядом, пока две другие санитарки пытаются оттащить его на стул и успокоить, но омега вырывается и не дается чужим рукам. Шум поднимается вместе с пылью, заполоняя собою все пространство. — Что это у вас тут за шум в мою смену? — спрашивает знакомый голос и в скоре из-за какой-то двери выходит рослый мужчина, в котором Чимин признает королевского доктора, чей силуэт остается знаком даже сквозь пленку слез на глазах. — Седжин! — выкрикивает Чимин, но тут же давится своими же слезами. — Господин Чимин просится к Мин Юнги, но посещение открыто только для семьи, — строго произносит старшая медсестра, смотря на врача, но лицо того резко принимает некоторые окрасы. Он переводит взгляд на ревущего Чимина, что уже просто стоит и плачет, пока его обнимает одна из молоденьких санитарочек, которая отчаянно пытается привести его в чувства, а потом он, как кажется, понимает все, припоминая чиминову метку, разговоры о альфе, имя котрого, по понятным теперь причинам, умалчивалось и улыбаясь от чего-то, и смотря на Пака. — Вот именно: посещение открыто для родных, — парирует доктор Пак, протирая свое пенсне платочком, от чего на него уставляются непонятливые глаза старшей санитарки, — А омега господина Мина — это его единственный родной человек на данный момент. Чимин, ты можешь пройти. Говорит он, от чего Чимин поднимет на него заплаканные глаза, начиная плакать еще больше и вырывается из объятий девушки, летя к Паку. — Спасибо Вам, Седжин! — вопит он, пока три пары удивленных глаз провожают его и самого Седжина, что кое-как уводит его. — Это я буду должен поблагодарить тебя, за то, что пришел так скоро. — тихо договаривает врач, смотря в даль коридора едва более серьезно. Они идут по коридору, и по настоянию Седжина Чимину пришлось успокоится, потому что старший поставил ясное условие: он не пустит его к Юнги пока тот не перестанет реветь. Коридор, на самом деле короткий, тянулся невероятно долго и мучительно, пока Седжин молчит, обещая все рассказать на месте, а Чимин приводит в норму свое сбившееся дыхание и утирает слезы предложенным старшим Паком платочком. Они подходят к одной из дверей, что вела в большой зал неотложной палаты, и Седжин останавливается. — Чимин, — начинает он, и омега тут же встает столбиком, смотря на него, — прежде чем мы войдем, ты увидишь его и снова вдаришься в горячку, я просто хочу сказать: он жить будет, врачи из Вангеила оказали ему большую помощь, так что с ним все в порядке, просто его тело медленно восстанавливается и отдает все свои силы на заживление мягких тканей. — Чимин смотрит на него с еще большей непоняткой, но доктор лишь улыбается, треплет его по светлой голове и отрывает дверь. Внутри просторно и светло, по всей стене напротив идет ряд больших окон, что всем своим видом показывают лишь королевский сад, и на каждый сектор окна отведена дуга, держащая на себе белоснежные вуали. Какое-то из окон явно открыто, потому что все шторки летают, нежно переливаясь своими складочками, и создавая абсолютно непринужденную обстановку. Вокруг полная тишина, ни единого звука, лишь этот тихий щебет птиц за окном, которые вновь перескакивают с ветки на ветки лоз. Седжин показывает рукой прямо и они проходят несколько постелей, прежде чем Чимин видит первый закрытый полностю сектор: именно там был Юнги, это он смог почувствовать лишь вдохнув глубже для уверенности, но от этого только вновь спровоцировал слезы, что тоненько появились внутри глаз и одиноко скатились вниз. Чимин старался быть собранным. — Готов? — спрашивает Седжин, и омега лишь кратенько кивает ему, когда тот приподнимает рукой вуаль и впускает их. Сначала Чимин видит яркий засвет, а потом открывает глаза и видит… Самого Юнги. Альфа лежит на металлической кованной больничной постели, просто спящий, но будто и вовсе не живой: и без котого бледная кожа совсем потускнела, реснички едва подрагивали, а грудь, перебинтованную от самой шеи и немного по рукам, кое-как пробивало дыхание. Чимин всхлипывает, но пытается подавить в себе порывы кинутся к своему альфе, разбудить, если это вообще возможно, чтобы тот сказал, что ничего не было и так далее. Вместо всего этого он лишь на ватных ногах подходит к его постели, держась руками сначала за заднее изголовье, а потом лишь кое-как садится на стульчик рядом, проводя рукой по чужой холодной кожи и пытается втянуть навязчивые слезы обратно. — Как же ты так… — едва слышно шепчет Чимин, когда мягкой рукой убирает темную челку, все еще чуть ли не мурлыча внутри от того, какая же она шелковая на ощупь. — Что произошло? Спрашивает он уже у Седжина, не поднимая глаз и тот прокашливается перед ответом. — Как мне передали в описании операции, проведенной на том же месте, — начинает Пак, — он был очень близок к смерти, и если бы не господин Хосок и Чхве Субин — главный дворецкий Ким Намджуна, — в частности, то его бы даже не вернули бы в Вангеил, где была проведена срочная операция, — кивает он, а омега лишь сглатывает ком в горле, стараясь думать только о том, что Юнги здесь, рядом с ним, и он жив, хоть и без сознания, — Они смогли должным образом оказать первую помощь и господин Чон остановил кровотечение, в то время как необходимую первую помощь оказал Субин. Операция была проведена одним чудесным доктором, мы были знакомы, поэтому не удивительно, что господин Мин жив. Судя по описанию всех его действий, все чудесно. Я осмотрел господина Юнги, раны заживают в норме, и скоро все затянется, останется лишь шрам со стороны спины. В целом, он жив еще и благодаря тому, что его револьвер, из которого был воспроизведен выстрел, был неисправен, поэтому пуля хоть и прошлась совсем рядом с сердцем, она его не прошила. Чимин слушает все это с камнем на душе, который пробивает дно его собственного сердца все сильнее. — В целом, теперь понятна причина твоего резкого отключения от мира, — улыбается док, — Думаю, это было ужасно чувствовать, что с истинным что-то произошло, но не знать что. — Вы правы, — кивает Чимин, обессиленно опуская голову на подушку рядом с плечом Юнги, — я трижды за эти три дня умер… Седжин улыбается, радуясь за них, что они снова вместе, а потом выдыхает, вновь поправляя пенсне. — Что ж, оставлю вас, — бета уже подошел к ширме, почти выходя за нее, — как показывает некоторый опыт медицины, истинные куда быстрее лечатся, когда они вдвоем. Это было последнее, что он сказал, удаляясь из ограниченной палаты, а в скоре и из комнаты. Чимин провожает мысленно его шаги, после чего все же позволяя себе вновь заплакать рядом с Юнги. Вокруг летал его запах, тихонечко слышалось его дыхание, слабенькое, едва хрипловатое, но зато оно было. Чимин всхлипывает пару раз, утыкаясь носом в его шею еще сильнее и руки сами по себе тянутся к его — таким большим и, как обычно, холодным. — Пожалуйста, — шепчет он, как только находит на это силы, — Никогда. Никогда, слышишь меня? Никогда больше так не делай… Договаривает он, а через полчаса проваливается в сон, чувствуя себя почти как и неделю назад, когда он засыпал и просыпался рядом с Юнги, впервые за одиннадцать лет не чувствуя этого давящего одиночества внутри. ***