Oh, my darling lady

***

Мы жертвуем живыми, чтобы накормить мертвых.

*** И снова рассвет. Сколько прошло дней с того рассвета, когда он только прибежал на родину, выгоняя слуг и сбегая на тот же пирс, чтобы зализать свои раны? Не менее тридцати. Чонгук не считал, честно. Он не настолько мелочный, чтобы вести счет тому, как он убивался и восставал из пепла. Не настолько мелочный, чтобы помнить чужие черты и не настолько отчаянный, чтобы вновь тонуть в густом гудроне. Он выше этого, и не намерен вновь опускаться на низ, заплывая чернью из самых глубин Преисподних. Рассветы Эйлинга невероятно красивые. Восходящее над водной гладью солнце будто смотрится в его зеркальное ложе, рассматривает свой лик и любуется собственным огненным очарованием. На сей раз Чонгук не стоит где-то там, на высоте, боясь подойти к обрыву, он идет по крупному известняку не жалея ног, хотя те уже давно не болят. Привыкли. И сам альфа тоже привык. Воздух вокруг пропитан морской влагой и солью, и Чон только в последний месяц по-настоящему научился им дышать. Научился носить в легких его тяжесть. Все те годы, что он жил в близи моря он не понимал, что именно живет с ним бок о бок, и вот только проведя месяца вдали от дома, — сначала пару месяцев в разъездах, а потом губительный месяц в Эрентоне, он начал осознавать значимость большой воды. Только спустя столько лет он понял, что Море — живое. Оно тоже чувствует и умеет сочувствовать. Оно умеет слушать и слышать. Море волнуется… идет рябью из пены, отражая в себе белым и золотым восходящее солнце, но где-то вдали оно все такое же темное, глубоко синего цвета с серинкой. Все такое же огромное и беспристрастное. Чонгук останавливается, дышит тяжело и смотрит в эту манящую даль, от куда рождается свет. Прикрывает рукой глаза и убирает в тугой хвост на затылке длинный волос, выпавшие на лицо. Он бежал. Бежал не от себя, как он это любил делать, а на встречу к себе. Утренние пробежки заняли почетное место в его жизненном рационе, как только он переступил порог родного дома и поговорил с папой. Он отрекся от себя прошлого и встретил с распростёртыми объятьями себя нового, внутри которого места прошлому вовсе не осталось.

Он изменился.

Изменился и телом, и духом. Научил себя быть выносливее, сильнее и беспристрастнее. Внутренний мальчишка Гук был заперт глубоко внутри. Остался лишь Чон Чонгук. Сначала он бегал каждое утро, чтобы не думать. Пробежка босыми ногами по крупкой гальке заставляя забыть про все, сконцентрировавшись только на цели где-то в дали и на адских болях в ногах. Раньше альфа и ходить-то не мог по морским камням босиком, так что пробежки просто выкинули его из привычной калии. Через десять дней бегать стало не так больно. Ноги огрубели на подошвах. И сердце его тоже огрубело за это время. Немного. Почти незаметно. Но уверено начала покрываться слоем льда. Со лба пот скатывается на острые скулы и затекает в ямочку на щеке, пока он пытается отдышаться. Ноги уже не болят как в первые дни, каменный, местами острый, грунт вообще перестал чувствоваться, а обнаженная грудь вздымается. Он стал сильнее. И физически, и морально. Он тренировал себя и свое тело, лишь бы изменить все под чистый лист и больше никогда не вспоминать то, что было. Никогда. Солнце сегодня очень красивое. Море — тоже. И он — словно феникс. Черт… Откуда же он услышал эту формулировку?.. А черт его знает. Не важно. Альфа подходит ближе к воде, моча стопы о мокрые камни и чувствуя, как спокойные волны ласкают кожу стоп. Он забыл о нем. Смог отпустить. Теперь в его жизни нет человека с тем именем и тем лицом. Красивым, честно, но мерзостно отравительным. Чонгук глубоко берет легкими морской воздух, набирая им полные легкие, а потом, когда открывает глаза и смотрит под ноги видит там красивую ракушку, которую подбирает и крутит в руках. Послезавтра «Солнцестояние». Ему пришло приглашение, и он намерен туда явиться. Настало время.

Пора вернуться.

*** Тэхен весь как на иглах. Что-то не дает ему успокоится, и он очень сильно психует. Рвет и мечет в своем поместье, орет, как грешник в своем котле не первого класса и отыгрывается на служанках. Кидается в них вещами, высказывает все, что думает и проклинает, от чего совсем скоро остается в комнате почти один. Вокруг полный бардак и бедлам. Хаос. Комната наполовину пуста, а вторая ее половина завалена вещами и чем-то еще, что тут появилось с утра. Тэхен за этим не следит, просто бесится, что все идет далеко не гладко и тяжело дышит, поглядывая на свое отражение. Оно… Боги… Чье же оно? В паре метров от него стоит невысокая, совсем хрупкая крошка-служанка, принёсшая ему минутами ранее шкатулочку с серьгами, которые она мало долго искала, так еще и Тэхен сам нашел к чему придраться. Он берет в руки бархатный футляр, крутит его в руках, осматривая на предмет изъяна и рычит, как только крышка с хлопком открывается в его руках. — Я что сказал, когда просил принести мне серьги? — почти рычит он, прикрывая глаза, пока перед ним лежал большой этот самый футляр с серьгами, который он откинул от себя на стол. — Принести Вам серьги с аметистом. — дрожащим голосом говорит девушка-бета, одна из его служанок, что частенько заходила на «огонек». Тэхен хоть и ублюдок, но все же не совсем еще пока монстр — он всех помнит. — Ага, с аметистом. — кивает Ким, выдыхая, и смотря точно ей в глаза, когда вновь открывает футляр, показывая ей большие, красивые серьги с огромными фиолетовыми камнями, — А это ебанный нахуй альмандин! Сука ты такая, — орет Тэхен и кидает в нее тяжелую коробочку, которая больно прилетает ей по скуле. — Пошла с глаз моих долой, шлюха! Чтобы мои глаза больше никого тут не видели, блядь! Так и передай всем своим товарищам, таким же выебанным подстилкам, как и ты. Рычит Ким, пока девушка, едва сдерживая слезы, выбегает из комнаты, оставляя его наедине с собой и бардаком вокруг. Сегодня это чертово «Солнцестояние», а он к нему вообще не готов. Да он бы и не пошел, если бы не было огромного желания выпить с Йоком младшим. Мицу, — младший сын этого зажравшегося зажиточного семейства был весьма неплохим юношей и вполне сносным собутыльником и другом. Даже так. Именно поэтому Тэхен и не хотел пропускать это мероприятие. Ему просто нужно было хорошенько нажраться с другом и братом по несчастью — омегой с такой же несостоявшейся любовью, — и все на этом. Ким выдыхает, вдыхая вместе с воздухом эту неожиданно зародившуюся тишину. Внутри ураганы и бури на побережье Эйлинга, где он всего пару раз был в гостях у Чонов… Чонов… Чертов Чонгук. Вокруг полная вакханалия. Ни единого живого места, будто все в этой комнате внезапно превратилось в его подсознание. Вещи раскиданы так же, как и его мысли. Все в упадке и он тоже. Ким выдыхает судорожно, хватаясь за голову и вороша пушистую копну из кудрей. Дышать получается далеко не полной грудью и он буквально задыхается, все сильнее скобля несчастную голову небольшими коготками. Вокруг начинает пахнуть им. Тэхен поднимает глаза, видя напротив себя собственное отражение, которому ужасается. Так плохо он не выглядел уже лет шесть… Глаза совершенно дурные, сияют где-то там внутри фиолетовым, в под ними недалеко от этого цвета пролегли синяки; губы искусаны к кровь, а само лицо, его выражение и эмоция — безумные. Словно душевнобольной вырвался на свободу из лечебницы, совершенно не зная, что делать и как жить. «Словно»? Цокот каблука Тэхен слышит еще, наверное, за три мили от дверей собственной комнаты, и выдыхает тяжело, вспоминая все известные ему маты. Он шепчет их, надеясь отвадить нечисть от своего скромного логова, вот только дверь опять открывается с тяжелой руки Соен, которая даже пахнет злостью. — Оставь меня, старуха. Я в печали… — жалостливо выдыхает Ким, постанывая. — Что за истерику ты развел тут?! — рявкает она, пока Тэхен, честно, почти плачет. Ему плохо… — ПТС стрельнул? Или что? Какого черта ты тут повыкаблучиваться решил?! Она что-то продолжает говорить, пока Тэхен беспомощно падает лицом на свой заставленный столик трельяжа и стонет. Соен честно разозлила эта ситуация. Девушка беснуется, выговаривает все, что думает, подбирая с пола коробочку с серьгами и видит в ней любимые серьги Кима с аметистом. Она выдыхает тяжело и пытается успокоится. Сейчас с ней подбежала Ирин, в слезах рассказала, что вычудил их господин и в ход уже пошло «тяжелое оружие» в ее лице. Чон смеряет взглядом вишневый футляр и потом переводит злющий взгляд на Тэхена, вот только вовремя замечает запах. Природный запах самого Тэхена. Совсем тонкий, почти неуловимый, но такой разбитый. Она дважды выдыхает полной грудью, пытаясь утихомирить бесов внутри себя, и монотонно проговаривает, держа раскрытый футляр. — Серьги с аметистом. — Спокойно произносит она, потрясывая футляр в руках и смотря на то, как Тэхен просто отвернулся от нее. Совсем дитя. — Да, я знаю. Соен уже было что-то хотела сказать, как просто выдохнула. Все понятно. За этот месяц от давно знакомого ей Ким Тэхена остался лишь прах и вот она даже не знает — хорошо это или плохо. Чон проходит к нему, опускаясь на корточки перед ним и аккуратно кладет свою руку на его коленку в все еще спальном шелковом комплекте, привезенном Боной из Вольва. — Я тебя слушаю, — Соен редко говорит с ним на «ты» и не потому, что этикет не позволяет, а потому что ей не хочется. Обычно этим «ты» она умело расставляет акценты. Вот и сейчас: сначала наорала, как на ребенка, а теперь жалеть пришла. — Все идет по пизде. — Кратко и ясно заключает он, пожимая плечами, но не поворачивается. Знает — если повернется, то слезы сами покатятся вниз с глаз. — А с тобой бывает по-другому? — выгибает бровь девушка, во только Тэхен на нее под столом злобно зыркает и фырчит. Соен маленькая. Маленькая со смешным лицом и вечно прямыми волосами по плечи пепельного цвета. Он уже и не помнит, когда в последний раз видел ее в чем-то общепринято женственном, однако даже нося мужскую одежду, перекроенную под нее, она умудрялась выглядеть не только как альфа, но и как самая настоящая девушка. Чон двадцать семь лет. Она сильно старше Тэхена и когда его мама буквально скинула пятнадцатилетнего его в ее руки, у них было много стычек, но… они все равно умудрились подружиться. — Вообще-то бывает, — бурчит Тэхен, чувствуя себя снова подростком на ее фоне. — Но сегодня все по особенной пизде! Соен смеется, встает с пола и подает Киму его серьги. — Давай. — кивает она, — собирайся и поехали, а то Мицу расстроится, если ты не притащишь к нему свою страдальческую жопу ко времени и напьется раньше тебя. Тэхен кивает ей, поднимаясь и как-то успокаивается даже. Внутри все спокойнее стало… Черт. А ведь Соен была права. Течка должна была быть двумя неделями назад, но гормональными сбоями Тэхена уже не удивить, поэтому он вполне себе осознает, что совсем скоро его накроет. Ничего хорошего из этого не выйдет. Он уже знает это, еще и с Чимином происходит черт знает что, что так же напрягает и заставляет волноваться. В последнее время все начало вести перевороты, от которых он далеко не в восторге, однако как-то попал в эпицентр. … Время пришло. Стрелки часов до пяти вечера отстукивали мучительно медленно, заставляя ждать и чуть ли не вырываться из собственной шкуры. Однако, спустя толику ожидания и уговоров Соен угомониться, Тэхен наконец-то может сесть в карету, упряженную только черными кобылами, и отправится на это треклятое «Солнцестояния». Дорога не близкая, однако пролетает отчего-то невероятно быстро, будто бы Ким не отправлялся на пограничную часть столичных контуров, а съездил в гости к Сокджину в часе езды от собственного дома. «Хм… Сокджин… Интересно, будет ли он там?..» – Мысль о друге проносится в голове мельком. А ведь и в правду все может быть. С тех пор, как он оказался омегой и с тех, как в его жизни неожиданно ни для кого появился Намджун, у принца появилось очень много свобод. Тем более, даже по скромному мнению Тэхена нет дня и часа лучше, чем «Солнцестояние», чтобы заявить о своей любви и сделать предложение, хотя, наверное, их статус любовников для обоих на данный момент более чем статичный. В мыслях Тэхен теряется, скидывая со лба противную прядку, что вываливается из своей плотно убранной кудрявой банды на голове, что сейчас гладко лежат в укладке. За окном красивые виды, будто он уже давно не в их прекрасной Энии, а где-то у границ Вольва, где природа выглядит аккуратно созданной руками человека и заботливо высаженной. Вечер печет своей июньской жарой, пока огромные часы прямо по центру вымещенной крупным белым камнем подъездной показывают девятый час. С ума сойти. Все огромнейшее поместье было ограждено высоким кованным забором, о котором ходило не менее десятка слухов. Кто говорил, что он отлит каждым листочком его замысловатого узора золотом, а кто, что это простая показуха и умелое тончайшее покрытие. Тэхена никогда особо заборы не интересовали, однако само поместье, почти не уступающее в своем визуальном эффекте дворцу изящной столицы, восхищало по сей день. Оно все такое же огромное. Тэхен помнит, как приехал сюда впервые с матерью, когда ему было четырнадцать. Его прекрасный дебют в новой жизни. Огромный дом в пять этажей, окна в человеческий рост, всегда начищенные до хрустального отблеска и огромнейшие люстры с подвощёнными драгоценными камнями, от чего казалось, будто свет иногда бликует танцами радужных искр. Полы устелены бархатными коврами, все слуги высшего класса, обученные специально на служение господам Божественной обители и столько изысков роскоши в декоре, что представить сложно. Внешний вид здания снаружи не уступал ни на шаг тому величию его внутреннего содержания. Кладка идеально ровная, здание с причудливыми формами в округлых изгибах, ангелами под карнизом, что всем своим небесным хором играли на различных инструментах. Духовые, струнные… Все отливы из золота. Под каждым окном барельеф, а по самому фасаду целая история, искусно вылепленная в мельчащих деталях. Когда-то они с Мицу обходили весь дом, и он рассказывал историю такой, какой ее передают уже четыре поколения. История простая и незамысловатая на первый взгляд. Она о простой девушке из знатного рода, чье проклятье было слепотой. Она была слепа, однако невероятно красива и талантлива. От ее пения засыпало Солнце и просыпалась Луна, птицы учились ее искусству и подпевали ей в лад. Ее танцам учился ветер, а музицировании на музыкальных инструментах мерцающие звезды. Она была талантлива от своего проклятья. Не видя жестокого мира глазами, она видела чудесный мир сердцем, и от этого небесные светила обратились к Богу. — Под ее пение мы засыпаем и просыпаемся каждый день даренный нам Тобой. — вещало Солнце, склонив свое лико перед Его персоной. — Однако девушка совершенно слепа! Разве она не достойна увидеть мир, что делает лучше изо дня в день? — А ведь и точно! — тут же спохватилась Луна, — От ее музыки звезды стали так красиво петь и шелестеть своими кончиками, что каждая ночь стала становится сказкой! Всевышний. Отец наш. Прошу, кто, как не Ты можешь одарить ее и этим даром? — Нет. — смиренно ответил Бог. Он встал со Своего места, подошел к краю скромного дворца Своего и оглядел Мир под ногами. — Еже ли она сможет видеть Мир таким, какой он есть, дар ее станет прахом. Солнце и Луна переглянулись. Не могли они понять слов Божих, не могли и понять, от чего дар станет прахом, если будет снято проклятье. Прежде, чем оба светила решили вымолвить свои возражения, Господь повернулся к ним, закрыл Свои зеркальные глаза и сказал ровно: — На завтрашнем рассвете, Луна, будь моей верной подругой и приведи ее сюда, — сказал Он, — Я хотел бы спросить у нее. Светила отклонились перед Его величием и снизошли на небосвод, слыша пение девушки, что играла на арфе и пела звездам. Луна сделала обещанное. Привела на следующий день девушку к Богу, и та тут же склонилась перед величием Его, припадая грудью и челом к полу. — О, Господь! За какие земные проступки или дела призвал Ты меня к Себе? — взмолилась девушка, однако Бог подошел к ней, присел рядом и протянул руку. — Негоже прекрасному цветку жизни припадать телом к полу перед простым человеком. Девушка подняла голову, смотря немигающими стеклянными глазами хрустального голубого цвета на Его божественный лик. Он улыбнулся ей, помог подняться с колен и взял за руку, отводя к окну, из которого было видно все Его владения и все живые души, в кого Он вдохнул жизнь. — Я ничего не вижу… — скромно сказала девушка, пожав плечами. Она знала, что Бог подвел ее к окну, чувствовала от него ветерок и печение солнца, однако ничего не видела, лишь пальцами чувствовала чужую большую горячую руку и подоконник. — А хотела бы ты увидеть весь тот Мир, что благоговит тебе? — спросит ее спокойным голосом Всевышний, вот только она закусила губу. — Я бы безумно хотела увидеть весь этот Мир! — высказалась она, с яркой улыбкой на устах, — Однако — я человек. А видеть — Божий дар, как и ходить, слышать, дышать и чувствовать. Хоть я и не вижу, но я чувствую все, что происходит вокруг. Я вижу своей душой и большего не в праве у Тебя просить… Он улыбнулся и сказал: — Раз так, то я дарую тебе, как своей гостье, подарок, о котором ты узнаешь не скоро. Он приложил свое руку к ее груди, где она тут же почувствовала жар, а потом прошептал. — Пройдет много лет, и ты увидишь все, что только пожелаешь, — произнес он. И отпустил ее. Прошло много лет, она состарилась и умерла, все еще помня слова Бога. Когда ее поглотило вечное забвение, она неожиданно для себя открыла глаза и неожиданно вскликнула. Она вовсе не погибла и видела все, все, все. Велением Бога, она стала самой яркой звездой и начала помогать путешественникам в их приключениях, чтобы вместе с ними познавать новые земли и новых людей. Вот и до сих пор, она пристально смотрит и род людской и в самые тихие ночи можно услышать ее тихое, но такое красивое пение. Тэхен стоял напротив большого крыльца с высокой мраморной лестницей и смотрел на большую звезду над главным входом, увенчанную сияющим драгоценным камнем во много карат. Он выдохнул, еще раз оглянулся на Соен, что сегодня непривычно для себя надела пышное багряное платье из бархата и заплела короткий волос. Наверное, именно в такие моменты Тэхен и вспоминает, что его персональная нянька все же не просто слуга, а все еще носит статус баронессы, хоть и из обнищавшей семьи. — Выглядишь как тортик. — шутит Тэхен, чтобы хоть как-то успокоить внутреннее волнение. Чон закатывает глаза, однако улыбается и подталкивает его идти дальше. — А Вы в белом, как пес Вашей матери. Тэхен тут же фыркает и возмущается. Он сегодня и в правду почти такой же, как и в свои восемнадцать на своем же дне рождения. На нем пушистая белая рубашка, какие обычно любит Джин, камзол с высоким горлом и узорами из золотой нити, а на ногах высокие ботинки на шнуровке, повторяющие малую часть узоров на камзоле и облегающие штаны. — Эта псина ненавидит все чудесное в этом мире! — задыхается в возмущении он, однако Соен смеется. — Он просто любит целоваться, — пожимает плечами она, отдавая реверанс двум слугам на входе. — и обнимать Вас грязными лапами. Ким фыркает, осматривая всех присуствующих и вновь видит эти ленты на руках. Он подходит к высокому дворецкому, выглядшему как натуральный каменный истукан с твердыми чертами лица, и тот даже улыбается, спрашивая грубым, глубоким голос. — Каков Ваш статус, господин Ким. — этот мужчина стоит тут и раздает шелковые ленты из года в год и с Тэхеном они хорошо знакомы. Наверное, он один из тех немногих, кто и в правду о Тэхене лучшего мнения, чем он есть на самом деле. Омега улыбается, прикрывает глаза и немногословно кивает. — Наверное, я сегодня просто гость. Не хочу приключений. — мужчина удивленно кивает ему и выбирает одну из лент. Желтую. Всего лент было четыре. Самыми частыми тут были розовые и красными, более редкими — желтые и синие. Красные обозначали поиск. Все, кто надевал эти ленты, давали понять, что в этот вечер хотят найти для себя партнера, интересного человека, секс без обязательств. Розовые были предвестникам дебюта на этом чертовом мероприятии в полночь. Синие говорили о занятости человека, а вот желтые давали понять, что человек тут либо для галочки, либо просто не заинтересован в отношениях данного характера. Тэхен кивает благодарно дворецкому, отходит от Соен, которая и без этого не надеялась провести с ним больше времени, и тут же растворяется в толпе людей, пропадая из виду. … — Мицуха! — выкрикивает Тэхен, как только в толпе из сотен людей видит его. Среди всех спин в цветастых платьях и костюмах, Тэхен вновь видит его неизменную, совершенно другую спину. Так и чувствуется, что этот черт ни то чтобы с золотой ложкой во рту родился, а с огромным бриллиантом в сто карат. Йок маленький, меньше Чимина ростом и совершенно сказочный. Тонкий будто ветвь сакуры на ветру в прекрасную пору весны, и небесной красоты, что признавал даже Тэхен. Ким в целом был ценителем и Мицу был один из драгоценных камней, которые встречались ему на сложном жизненном пути. Светлые прямые волосы, к шеи более длинные нежели спереди, всегда красиво лежали далеко не от чудесной укладки, а от своей природы. Светлая кожа ни тронутая ничем — ни веснушками, ни родинками, ни какими-либо малейшими морщинками, которыми грешил каждый живой человек, но не он со своей кукольной ухоженностью. И, пожалуй завершающее в его нечеловеческой внешности — глаза. Он такой же, как и все тут — губы тонкие, карамельно-алые, прямой нос, едва вздернутый, но аккуратный, такое же острое уголком веко округлых глаз. Однако в обрамлении густых светлых ресниц прятались самые настоящие аметисты. Откровенно фиолетовые глаза с отблеском в розовый. Главная фишка этих самых Йоков, которая их и признает. Юноша, на год младше самого Тэхена, услышав дурное прозвище голосом друга тут же оборачивается, расплываясь в улыбке. — Тэши! — кричит он, немного неаккуратно поворачиваясь с бокалом в руке, от чего игристая шампань в нем, как волна, с пенкой бликует и почти проливается. — Явился-таки! Тэхен улыбается, смотрит на его шелковую рубашку цвета слоновой кости, а на рукаве такая же, как и у него, желтая лента. Мицу давно уже никого не ищет. — Пришел только ради тебя, — улыбается он, и втягивает младшего в объятья, сжимая эту кроху в тиски. От Мицу приятно пахнет легкость. Никто точно никогда не мог сказать определенности о запахе омеги. Просто легкий. Спокойный и умиротворяющий, вот он какой запах Йок Минцу. — Не льсти мне! — А я и не льщу. — пожимает плечами Тэхен, смотря на друга сильно сверху вниз, — действительно явился для тебя! — Называй вещи своими именами! — смеется Мицу, выуживая еще один бокал шампани и отдает его Тэхену, — пришел душу излить, нажраться и с кем-то переспать! — Не сегодня, — выдыхает Тэхен через улыбку и машет желтой тряпкой их шелка. — Во всяком случае без последнего — точно. Йок сморит на ленту немного удивленно и хлопает глазками. Тэхен всегда брал красные ленты, с самых своих четырнадцати, когда смог одурачить всех, кроме его, который был такой же юный, уже тогда от невнимательности гувернанток, пьяный, и завлеченный Тэхеном в постель. Наверное, Киму стоило бы перестать заводить лучших друзей через постель. Ну, или переспать с Джином, а то он статистику портит. — Да ну, — выдыхает удивленно омега, — так. Он поднимает руку и к нему тут же подлетает пара слуг, вставая по росту и кланяясь омеге. Он с самым своим серьезным видом оглашает, чтобы те организовали ему в комнату целый перечень спиртного и устроили все, чтобы их двоих не беспокоили. — Да не стоило, — отнекивается Тэхен, когда Йок стреляет в него взглядом. — Тэхен. Я не первый год тебя знаю, так что захлопни коробочку. — фырчит он, — мы сейчас идет плакать, потом хаять всех неугодных, а потом зажигательно танцевать, чтобы точно все знали, кого потеряли, даже если речь не о бывших, и все это подшофе. Ну в самом деле. Будто ты нас не знаешь. Тэхен смеется с серьезного лица друга и все же кивает, слыша звонкое «Вот и славно!», после чего они удаляются по коридорам, плакать, обсуждать и осуждать всех, кто делал больно и пить. Много пить. Вот только кто бы знал, чем закончится вечер… … Время порядком за полночь, а они только с шумом вылетают из комнаты Йока младшего, идя в полу обнимку. Прически можно было сказать смелое «пока», так же, как и невесомому макияжу, от которого сейчас осталось лишь немое напоминание. — О, — пьяно выдает Мицу, смотря на часы в одном из коридоров, — мы как раз вышли к самой жаре. И в правду. После «ритуальных» танцев как раз начиналось самое веселье. Все, кто пришел сюда формальности ради уже уехали, а все остальные — в основном молодые и пьяные либо ликером, либо любовью душами остаются танцевать и предаваться жгучему чувству юности. Так что сейчас должно быть повеселее, особенно будучи совсем не в себе, а где-то там, высоко в облаках наслаждения. Выйти в зал получается совершенно неловко и Тэхен смеется от того, как они запинаются друг о друга. Он сегодня куда трезвее Йока, даже гордо может сказать, что действительно умудрился сохранить свое здравомыслие, не залив его полностью алкоголем. Вокруг множество девушек и парней, что кружатся в танце и Ким, глубоко вдохнув воздух роскоши и откровенного богатства, отдался танцам, попадая из рук в руки. Его тут знали все. Он едва ли мог различить пару полузнакомых лиц. Вокруг причудливо играет скрипка звонко и громко, весело гремел рожок. Чудные мотивы музыки, далеко не примитивные и не классические, погребающие с головой, и Тэхен отдается им. Чужие руки побывали везде, жгутся прикосновения и оставляют невидимые алые следы, до которых омеге без дела. Он слышит музыку. На душе пусто и совершенно легко — он выплакал все, что могло в нем оставаться, поэтому внутри просто нет ничего, что могло бы тяготить. Ему безразлично кто он — альфа, омега, да пусть даже черт в пальто — сейчас это, почему-то кажется пустышкой. Простым голословным звуком, не несущим в себе ничего. Он будто сам стал немного чище внутри, вымывая спиртом и слезами весь деготь. Музыка уже дважды сменила ритм, а танец свое направление, когда Тэхена наконец-то опускают чужие руки и он с хохотом остается один, поправляя свои прилизанные кудри. Он смаривается в поисках очередных партнеров, дышит всех грудью и улыбается. Сегодня его тянет на альф, невероятно сильно и неуловимо для себя же самого. Сегодня ему ничего не нужно. Он ищет людей с желтыми лентами, чтобы ненароком не очнуться утром в бреду, с ноющей болью в заднице и в одной постели, Боже упаси, с альфой. Омега оглядывается, когда видит перед собой чужую спину. «Явно альфа». Мысль пролетает в голове беспечно и Тэхен оценивающе осматривает его. Широкие плечи и сильное, явно не скупое на мускулатуру, тело ничуть не скрывает облегающий силуэт ярко алый пиджак. Вниз узкая талия и обтягивающие, все такие же алые, штаны, которые, как кажется, показывают каждое неловкое перемещение мышц. Ким невольно заглядывается на чужую спину, примечая длинный темный волос, что сейчас так же, как и у него парочкой часов ранее, уложен назад, вот только этот молодой человек выглядел явно презентабельнее. Однако больше его внешнего вида Тэхена заинтересовала несколько иная вещь — на фоне его алого наряда, достойно выделялась желтая шелковая лента. Омега улыбнулся этой находке, начал набирать шаг, когда неожиданно для себя уже в метре от этого юноши остановился. Затуманенное ликером и портвейном сознание (еще и знатно зашлифованное вином) внезапно будто проветрилось. Тэхен остановился, чувствуя, как болит голова, но глубже вдохнул воздух, столбенея и понимая, насколько же быстро, оказывается, можно протрезветь. — Быть не может… — Шепчет он сам себе и понимает, что не ошибается ни на секунду. Как же все это не вовремя. В нос ударил бешенный соленый запах самого свежего морского бриза, какой только можно найти. Лишь прикрой глаза, а перед закрытыми веками уже пляшут волны, раскидываясь своей пеной, под ногами острые ракушки и омытые сотнями вод камни, а где-то там над головой, где берег намного выше, шумят простые полевые цветы. Это не мог быть никто иной, кроме как он. Тэхен подрывается с места, находит совершенно первого попавшегося под руку юнца с подносом, и вцепляется ему в грудки. — Приведи вот того альфу в красном в крайнюю гостевую комнату третьего этажа. — шипит он, пока мальчишка, лет шестнадцати на вид, но достаточно высокий для своего возраста, немного припугнуто кивает и что-то вежливо говорит, однако Тэхен лишь отпускает его и поднимается на вверх. *** Он скучал. Скучал по Эрентону с этой его суетой и скучал по его вокзалу, с которым они пережили ни одну суету. Альфа берет утренний воздух полной грудью, щурится от яркого солнца и осматривает здание перед ним. Перон устелен красивой плиткой, ровной и даже глазурованной. От середины площадки и до самого двух этажного, несомненно красивого здания с множеством окон с причудливым витражом, настелен козырек, на каждом выступе которого повешен фонарик, а прямо перед ним огромные двери внутрь. — Рады, что вернулись? — спрашивает Юци в простом льняном платьице серого цвета с накинутым поверх коротким женским пиджаком. — Еще никогда не был так рад возвращению в столицу. — честно признается он, кивая. Они ждут здесь Бону и Хосока, которые обещались встретить его ни смотря на столь ранний час. Большие часы, свисающие с пятой по счету кованной балки, показывали шесть утра, и обычно в этот час не спит только прислуга и принципиальные жаворонки. Вокруг него много людей, что так же торопливо выходят с паровоза, тащат за собой либо слуг, либо свои же вещи, а еще кто-то так же спешно залезает по вагонам. Воздух с утра безумный даже около горячего поезда, чем Чонгук и наслаждается. На нем шелковая холодящая рубашка, не скрывающая его достижений за месяц, свободные брюки, исключительно домашние в его понимании, но сегодня и не хотелось быть красивым во всех пониманиях раньше времени. Где-то со стороны он слышит голоса, давно знакомые и родные, улыбается, откидывая длинный волос назад и ищет глазами старшего брата и его супругу. Бона сегодня одета так, как никогда бы не явилась ко дворцу, даже чтобы позлить лишний раз Есана, словно самая главная городская модница — в длинных винных брюках, коротком жакете выше пояса ее штанов и белоснежной кружевной рубашкой под ним. Волосы ее убраны в шишку, а на голове в тон брючному костюму шляпка. Хосок рядом с ней в хлопковой белой рубахе, поверх которого был надет простой камзол в тон наряду супруги (их тайным пристрастием было выбираться на большие ярмарки в город в чем-то переплетающемся с друг другом либо цветом, либо фасоном). Он оглядывается, ищет младшего брата, о чем-то говорит Боне и продолжает глядеть по сторонам. — Может окликнем их? — спрашивает Юци, поднимая эти свои чудные округлые и несомненно красивые глаза. — Нет, — качает головой Чонгук, — давай выждем, я хочу посмотреть. Хосок достает из кармана записку, смеряет номера вагонов взглядом и наконец-то насчитывает нужным, тыча пальцем Боне, и после того, как пробегается глазами по людям, и находит знакомые черты, резко столбенеет. Альфа всматривается в Чонгука, пока тот в наглую улыбается, ждет, пока что-то на лице брата поменяется, однако этого так и не происходит, поскольку Бона тянет его первой. — Боги, Чонгук, что с тобой? — выкрикивает Бо, находясь еще в паре метров от Чона младшего, — Мы спровадили домой Уральские годы, а приехал Эверест! Это что такое? — удивленно проговаривает она, прикасаясь рукой к чужому торсу, будто проверяя на самом ли деле это Чонгук, — Люди в двадцать уже не растут! — Я был дома полторы недели назад… Что произошло за эти несчастные девять дней?.. — тихо спрашивает Хосок, еще более чувствуя подавленность. Чонгук и так перерос его еще в былые семнадцать, а сейчас это вообще шкафчик два на два. — Морской воздух творит чудеса, — со смехом выдает Чонгук, — тебе бы тоже не плохо было бы как-нибудь подольше погостить дома. — Э, нет. — выдыхает Бона, — Если он приедет таким же комодом, то я его выселю из дома. Хосок смеется, с теплом смотрит на жену, что сейчас была не на самом высоком своем каблуке и была ростом почти вровень с ним. Состояние Чонгука куда лучше, чем он видел буквально чуть более, чем неделей ранее, однако насколько все так же хорошо внутри? Он задается этим вопросом молча, смотря на довольную улыбку брата, что активно общается с Боной, но потом все же спрашивает обо всем Юци, однако получает ответ немного для себя неожиданный: — Он забыл господина Тэхена. — кивает она, — разбил свое сердце и собрал его по осколкам вновь, лишь бы не раниться о его острые грани и дальше. Забыл? Правда ли это?.. … — Господин… — тихо зовет Чонгука рослый мальчишка дворецкий, когда он смеется с какими-то девицами с алыми лентами на руках и покручивает в руке бокал с вином. Чон тут же поворачивается, сохраняя улыбку на лице и кивает в знак того, что слушает слугу. — Один господин просил провести Вас в гостевую комнату, — кивает он, и Чонгук, толи в меру пьяной дымки в голове, толи от того, что веселье плещется внутри через края даже не задумывается кто бы это мог быть. — В гостинку? — весело спрашивает он, — Хорошо, веди. Он оборачивается к дамам, прощается с ними и оставляет воздушный поцелуй. Отчего-то он навеселе будто сильно пьян, однако сегодня решил не напиваться раз сглупил в самом начале. На его плече желтая лента. Он прекрасно знал правила этой незамысловатой и весьма увлекательной игры, и планировал взять красную ленту, вот только что-то его остановило. Не сложилось. Он и сам не знает, что это было, однако он послушался нарочитое внутреннее «Я», перевязывая руку на два раза желтым шелком. Дворецкий перед ним выглядел немного дергано, однако Чонгук этому значения не предал вовсе. Он просто шел вслед за ним, ни о чем не беспокоился и даже не озадачивал себя лишний раз зачем идет. Его мог позвать кто угодно, банально не признав в нем младшего сына Эйлингейвских герцогов, ведь Чонгук изменился не только телом, но и лицом. Альфа сильно схуднул, от чего на лице появилось еще больше мимических ямочек на разных местах. Пусть все будет так. Так надо, он уверен. До третьего этажа его провожают почти до самого конца, а потом дворецкий откланивается, говоря идти дальше без него и этому Чонгук так же не предает никакого значения. Его внимание будто полностью расфокусировано. Он в нирване. Дверь в комнату открывается медленно и бесшумно, впуская его в спальню с тускло зажжённым светом. Он смаривается и в одном из двух кресел видит лишь чужую руку по самое плечо в кружевной белой рубахе и тонкой шелковой перчатке. Рука явно омежья, тонкая и красивая, что видно даже сквозь ткань перчатки. Он на пару секунд задумывается, что его могли позвать в эту комнату с конкретной целью, однако лишь после замечает, что на запястье вольно висит такой же, как и у него самого, желтый шелковый платок. — Не ожидал тебя тут увидеть, — неожиданно спустя минуты молчания раздается до боли знакомый голос и все внутри Чонгука падает куда-то вниз. Да быть оно не может. Он тут же каменеет, вживаясь в тол стопами лакированных ботинок. Боже, он был уверен, что рука принадлежит омеге, от чего голос, которым заговорит человек в кресле его добил. Это был чертов Тэхен. Самый настоящий Тэхен, который не дает ему нормально жить уже столько лет. На Чонгука мгновенно находит злость. Он только забыл, только отпустил, как тут беда снова сама приперлась на его порог. Он нервно фыркает разворачивается и уже хватает ручку двери, как Ким все тем же спокойным голосом парирует: — Опять сбежишь и спрячешься от проблем? — эти слова почему-то останавливают. Чонгук чувствует, как бушует зверь внутри и злится сам. Выдыхает, кажется пар, поворачивается и проговаривает самым серьёзным, каким только может, тоном: — Что тебе от меня надо? — Поговорить. — выдыхает Ким, все еще не поворачиваясь, — Всего-то поговорить. — Ты пьян, о чем с тобой говорить? — фыркает с призрением Чон. — Пьян, но не больше, чем ты, — хмыкает Тэхен. — Сядь. Я просто хочу обсудить с тобой пару вещей. Не против? — Против. — отрезает он. — Я против иметь с тобой что-то общее теперь. Следовательно, нам не о чем с тобой разговаривать. Тэхена это явно заткнуло. Он улыбнулся. Чонгук услышал это в его хмыке, он всегда так делал, когда улыбался. От чего-то вокруг комнаты витает спокойствие, разрушаемое лишь тяжелым соленым запахом альфы. Чонгук ситуации и Тэхену не доверяет, хоть внутри что-то неприятно екает. Отпустить чувства, скопляемые два года, за один месяц — невозможно, и это он понимал полностью, но разрушить столько трудов во имя очередной прихоти Тэхена он не собирается. Это как в дрессировке собак. У Чонгука в детстве была борзая. Красивая борзая, которую сильно любил отец, и он же занимался ее воспитанием вместе с сыном. Однажды она залезла в курятник и в силу своей породы принесла им задавленную курицу за что очень сильно отхватила плетью. Чонгук тогда плакал, просил отца прекратить, однако он посмотрел на него и велел отойти и просто смотреть. Нельзя поощрять плохое поведение. Ким все же убирает свою руку с подлокотника, встает и Чонгук видит его спину. В горле моментально встает комок. Он никогда не видел этой стороны Тэхена, но сегодня отчего-то внезапно заметил. Тэхен тонкий, будто соткан из лунного света и только. Вновь в белом, вот только камзол тонкий, будто корсет облегает каждый излом его тела, почти такой же, как и в свои восемнадцать… Чонгук сглатывает неприятный ком, когда альфа перед ним поворачивается, расслабленно улыбается и обходит кресло, опираясь спиной на него. Зрительный контакт держится секунды, когда Ким опускает голову. — А ты времени зря не терял, Аполлон. — с толикой грусти хмыкает он, — Скажи честно, тебе кто тельце вылепил? Твой отец? Если «да», то он чудно постарался. — Не думаю, что ты хотел со мной поговорить о том, чем я занимался месяц дома, — рычит Чонгук, выискивая глаза Тэхена, но тот их прикрывает, уводит взгляд в сторону и выдыхает. — Это точно… — хмыкает он, — Ты стал грубым. — Не заговаривай мне зубы. — говорит Чонгук, едва ли сдерживая в себя, чтобы не выйти, оставляя Тэхена так же, как он и поклялся оставить его стоя на берегу моря перед отъездом, когда Луна нежно касалась водной глади своим отражением. — Что ты хотел? — Извиниться? — тут же говорит Тэхен, и слова его звучат настолько неожиданно и неуверенно, что кажется, будто и сам виконт от них был в недоумении. Неужели он и в правду знает такие слова как «вина» и «извинения»? Это откровение даже для самого Тэхена. Чонгука немного накрывает. Его злит то, что Тэхен сначала разодрал его душу в клочья, а теперь думает, что одна маленькая заплатка в виде его «извини» все может исправить. Он срывается с места не помня себя, резко хватает лицо Кима в руку и разворачивает его на себя. На секунду в нем зарождается осознание, которое тут же перекрывает гнев его внутреннего альфы, что зверем вырвался из клетки, разрывая цепи и вгрызаясь в чужое горло. На лице Тэхена был страх. Он испуганно выпучил глаза, в которых пронеслась аметистовая пелена, делая их полностью стеклянными. Перед глазами будто снова всплыл тот день семилетней давности. — Мне не нужны твои извинения, — рычит утробным голосом Чонгук, всматриваясь в эти глаза и чувствуя, как в нем преисполняет превосходство над младшим. — Ты — тоже. Вот нахуя ты сейчас мне о чем-то говоришь, Тэхен? Нахуя тебе потребовалось это? Что, совесть, благородство проснулись? Может быть твоя сестренка пизды выписала? — рявкает он, не сдерживая эмоций. Он словно вулкан, который спал все эти годы и сейчас наконец-то проснулся. Тэхен что-то пищит в его руках, однако Чон нагибает его еще сильнее, сдавливая руку на щеках и перемещает вторую на его запястье, передавливая до онемения руку. Он говорит с ним так же, как и Ким разговаривал с ним в тот злачный день, когда все вышло из-под его чуткого контроля. — Что молчишь, Тэхен? — спрашивает он, наклоняясь еще ближе к чужому лицу и телом прижимаясь вплотную. Между ними больше нет расстояния совсем, и Ким в его руках будто гнется, как горячая карамель — одно неловкое движение и она треснет. — Нечего сказать? — альфа корчит соболезнующее лицо. Он был им унижен и оскорблён, от чего гордость, которая и так долгие годы спала сейчас беснует. — Что ты хотел сказать после того, как твое нелепое извинение было бы засчитано? «Чонгук-а, давай вернем все назад»? Вернуть общение и хоть какую-то дружбу? Так вот, мой дорогой Тэхен, иди нахуй. — гаркает он, даже не замечая, как на глазах Кима появляются слезы. — Иди к своему Чимину и продолжай его выебывать, как ты это делаешь все эти годы, продолжай трахаться с ним. — злость накрыла его «от» и «до», от чего он потерял ход всего. На воле лишь его обозленный альфа и раненная честь. — Думал я не знал все это время, что он твоя подстилка? Я любил тебя два года. Я все знал и видел, но при этом не отказывался от своих чувств к тебе! Не зря говорят, что любовь ослепляет. Он резко тянет Тэхена на себя и разворачивает его, налегая сверху и оттягивая за волосы. Из уст неожиданно срывается стон и Тэхен выгибается. Его внутренняя омега, что стала неконтролируемой за столь долгие годы неожиданно под натиском феромона альфы командует телом, которое податливо изгибается под альфой, а из глаз стекает первая дорожка слез. Чонгук нагибается к самому его уху, продолжая озлобленную речь. — Ты такой отвратительный. — шепчет он, и не знает, что делает. Сквозь одежду толкается вперед, выбивая из Тэхена очередной стон, и чувствует, как голову клинит еще сильнее, — Чувствуешь какого это быть использованным? Понимаешь? — рычит он и спускаясь ниже вгрызается в чужую кожу шеи, от чего Тэхен вскрикивает. — Чонгук, нет! — выкрикивает Тэхен, когда было уже слишком поздно и Чонгук вгрызся в чувствительную кожу. Тело тут же пробрала дрожь и истома. Тэхен сжался, все велело подчиниться, и он вновь сломался. Рассыпался трухой. До Чонгука после этого будто доходит, что он сделал, и он отстраняется, чувствуя металлический привкус крови на языке, смешанный с чем-то еще — сладким и немного душистым. Он фыркает, отходит от Тэхена, что стекает по спинке кресле вниз, и разворачивается, медленно уходя к двери. Голова будто в тумане и алой дымке ярости. Уже в дверях он слышит всхлип и там же с губ срывается фраза: — Был бы ты омегой, этого бы не было, — фыркает он, после чего просто уходит. И он уходит, оставляя Тэхена наедине с проснувшимися страхами, дрожью во всем теле и бешено бьющимся сердцем. Этот разговор явно закончился неожиданно для обоих, однако… Сломает ли это Тэхена вновь?.. ***