Oh, my darling lady

***

«И даже смерть не разлучит нас…»

*** Утро наступает совершенно поздно… Стрелка часов показывает три часа после полудня и Чимин ужасается этой цифре, ведь никогда на своей памяти так долго не спал. Он приподнимается на кровати, понимая, что в комнате он сейчас один — не удивительно. У Джина на утро наверняка было запланировано достаточно дел. Завтрак с Намджуном — как минимум. Омега выдыхает, садится на кровать и тут же роняет лицо на руки, потирая ладонями щеки и пальчиками глаза. В те будто песка насыпали, они побаливают от того, что он заснул в слезах, хотя мама все детство говорила на ночь не плакать, — а то кошмар приснится. В этот раз кошмар не снился, а маячил на периферии реальности. Чимин выдохнул, немного рвано и судорожно, опуская руки на свой живот, аккуратно запуская их под рубашку. Кожа такая теплая, нежная, которую хочется оглаживать, и… под ее покровом, под защитой Чимина находится его ребенок… С ума сойти. Ребенок… Их с Юнги ребенок. Эта мысль не дает покоя. Они встретились всего два месяца назад, на идиотском балу, где на Чимине была юбка и парик, а сейчас Чимин ждет от него ребенка. Все так быстро и странно, что в голове не связывается. Как такое вообще могло произойти? Как Чимин, который не допускал связей без должной проверки и защиты себя самого допустил это? Влюбился? Когда успел только… Он помнит, как впервые встретился с Юнги почти лично.Это было три года назад, тогда он впервые пересекся с ним взглядом, спросил у Сокджина кто это такой и впервые пошел в архив, чтобы найти на кого-то информацию в собственных целях. Историю Юнги и его самого он знал еще за долго до того, как расстояние меж ними стало меньше трех метров, резко сокращаясь до миллиметров… Так получается, что знакомы они немного больше, чем два месяца? Выходит, что именно так. Вот только в одностороннем порядке. Чимин выкидывает эти мысли, снова падает на кровать и отворачивается к стене, все так же прижимая руки к животу и пытаясь не сойти с ума от своих же мыслей. Безумно не хватало Юнги рядом, хотя бы его запаха. В этой комнате не было уже ничего. Никакого напоминания о Юнги, ничего от самого Чимина — все уже переехало в другие стены, и теперь то, что он называл домом долгие пять лет стало простой холодной комнатой на этаже для элитной прислуги, где всегда было относительно тихо. Его дом далеко от сюда… Далеко от дворца, где-то там, за пределами Эрентона, и его окружает ивовая роща. Своим домыслам Чимин удивляется немного… Разве не домик в Эйлинге он так сокровенно хранил в сердце, называя настоящим домом?.. Отчего-то на душе странно… Это дом, где жили его родители, где родился и провел детство он, его младшая сестренка, прожившая скудную и недолгую жизнь и… ничего более? Это место — его родина, так ведь будет сказать правильно? Наверное, это самая подходящая формулировка для могилы всех его родных. С этими мыслями приходят слезы, одиноко скатывающиеся с его глаз и падающие с впалых щек на подушку. Тело тут же сковывает холод и тоска. Он ведь не один, так чего плакать? Он больше никогда не будет один! Именно это кричит все его нутро, но разум тактично отзывается немного иначе — он ведь почти потерял Юнги… Его альфу, такого дорогого, бережно любимого им человека, который заставил сломать в голове Чимина несколько стальных установок, создавая на их месте сад из цветов. Такой же, какой преследует его всю жизнь. Юнги почти погиб тот чертов месяц назад, почти оставив Чимина одного. Или… Уже тогда не оставил?.. Если доктор Пак смог сказать, что Чимин ждет ребенка, то… Это ведь произошло еще в течку… Значит уже тогда Чимин не был один. Уже тогда он носил ребенка и не знал об этом. Слов нет. Полтора месяца прошло с тех пор, и Чимин обо всем узнает только сейчас. Еще в ту ночь он догадывался о том, что это могло произойти, однако он и подумать не мог, что это окажется их правдой. И как к этому отнесется сам Юнги… — Я не хочу об этом думать! Почему-то с слух вскрикивает Чимин, обнимая себя еще крепче и чувствуя новую волну холода. От этих мыслей становилось плохо. Он выдыхает немного нервно, когда слышит, как открывается дверь и тут же подскакивает, чувствуя запах винограда раньше, чем видит кудрявую макушку Тэхвана, что осторожно заглядывает к нему и прикрывает за собой дверь. Чимин тревожно смотрит на мальчишку, резко одергивая руки из-под рубашки и пытается подобрать слова, чтобы Тэ не разволновался. Если их старший был в постели больше положенного — ничего хорошего это не значило. Омега же смотрел на старшего, почти впритык своими красивыми глазками с густыми ресницами, но потом порозовел щеками и опустил взгляд. — Это правда? — тихонечко спросил он, не смотря на Чимина. Пак же опешил. Он не особо понимал к чему это было сказано младшим. — О чем ты, Тэнни? — тут же встряхнул голову Пак, думая, о чем мог спрашивать маленький омега. — О том… что… — он прикусил угловатые губки, еще больше краснея щеками, что вводило Чимина в еще больший ступор, — что ты ждешь малыша… Чимин замер. — Откуда ты… — Случайно подслушал вчера ночью, когда почувствовал запах господина Сокджина на нашем этаже, — почти прошептал он. — Я забеспокоился, пошел по запаху и увидел, как господин сидит на полу рядом с тем юношей, который за тобой постоянно ходит попятам. А потом вышел доктор Седжин и… все рассказал господину, — Чимин сглотнул, видя, как краснеют щеки мальчишки, а сам даже не знал, что сказать. Мысли смешались в кучу. — Поэтому ты так плохо себя чувствуешь? Беременность — это так плохо? — Что? — тут же всполошился омега, понимая, что ребенок воспринимает все не совсем верно, — Нет! Нет, быть беременным — это не плохо, просто… Просто я плохо кушал и мало спал, вот и все. — Пытается спасти ситуацию Чимин, однако понимает, что загоняет ее в еще больший ступор. — То есть… Боже… Тэнни, я… Тэхван все же поднимает глаза и смотрит немного совершенно нечитаемым взглядом, от которого Чимин прячется в собственных ладонях. Невыносимо. И как он должен рассказать это ребенку? — Ты рад, что носишь ребенка? — неожиданно спросил Чон и от этого Чимин почему-то рвано выдохнул. — Да, — тут же ответил он, слыша шаги и совсем скоро почувствовал, как матрац рядом прогнулся. От Тэхвана чувствовалось тепло, которого не хватало Чимину, как кажется, смертельно. Он должен был пойти в комнату Юнги. Там хоть немного чувствовалось родное тепло и все еще был чужой запах. — А его отец? — с каждым вопросом становится все более неловко и тошно на душе. Чимин выдыхает шумно и наконец-то смотрит на ребенка, что светящимися глазами прожигает его. Тэхван очаровательный, но когда начинает чем-то интересоваться перестает думать как взрослый — он это и в правду умел. — Он еще не знает, — избегая ответа, который не знает, отвечает Чимин. Ему нужно как-то от этого сбежать и уйти к Юнги, чтобы дождаться его там. Он правда обещал Джину, что не будет тревожить себя в силу состояния, однако без чужого запаха и присутствия только хуже. — Так, — начинает Чимин раньше, чем младший успевает продолжить. — Ты почему один? Разве у вас с Чонми нет работы? — Чонми с господином, — тут же отвечает омега, — они сейчас в комнате госпожи Чон и меня послали проведать как ты. — Понятно… — кивком отвечает Чимин. — Тогда иди и отчитайся, что все в порядке. — А это правда? — хороший вопрос. А главное правильный. — Да, правда, — кивает омега, быстро кое-что припоминания и договаривая, — И еще, пообещаешь мне кое-что? — Все, что надо, братец. — Никому не говорит, что я жду ребенка, — тут же серьезно проговаривает он, — Никто не должен пока знать, даже Чонми, если ты ей еще не говорил, а если сказал — ничего страшного, просто попроси ее тоже никому не рассказывать, хорошо? — Хорошо, — кивает мальчик, вставая с постели и идя к выходу, — До свидания, братик. — Пока, Тэнни, — кивает ему в дорогу Чимин, смотря, как дверь за ним закрывает. Проходят секунды, как Чимин подрывается с постели, чувствуя головокружение во всем теле и приступ тошноты, которая пришла вместе с тяжелым телом. Он еле успевает к умывальнику, пока желудок выворачивается в двое и в горле опять появляется жжение. — За что ты так со мной? — хрипит Чимин, кладя руку на живот. Омега прокашливается, чувствуя судорогу всего тела и выпрямляется, видя в отражении зеркала не особо приятное зрелище… Он опять выглядит не особо лучше мертвеца, а ведь последние пару дней проведенные у Юнги дома, даже не смотря на рвоту, он выглядел куда лучше. Отвратительно. Прислушавшись к телу и поняв, что организм выбросил все, что мог, он выпрямляется и идет к шкафу, натягивая на себя наспех свежую одежду. Ноги ватные, совершенно не слушаются его, но он не перенесет еще часа в этой комнате, где стены заставляют его замерзать и погибать в одиночестве. Он спешно покидает свою комнату, видя, что вокруг пусто, никого нет, и это удивительно. Даже стоя у комнаты, он вообще не чувствует присутствие Даля… Неужели его и в правду нет рядом? Невообразимо, однако без дворецкого до комнаты дойти будет даже легче — никто не будет причитать и настаивать на возвращении в комнату, чтобы не упасть в очередной обморок. Это порядком раздражало, однако здравой своей стороной Чимин понимал, что дворецкий действительно говорит здоровые и дельные вещи. Кто бы их еще слушал или хотя бы прислушивался… Омега неуверенно идет по коридорам, чувствуя, как тяжелеет тело и свербит в горле. Он совсем плох и это понимание бьет в голову с каждый секундой все громче и громче. Еще и внутренняя омега резко взбунтовалась, мечется всюду, скулит и скребет голову, будто что-то знает, чувствует, однако чувства Чимина настолько притуплены сейчас, что с ума сойти можно, если задуматься об этом в серьез. Каждый шаг дается все тяжелее и тяжелее. Он идет совсем неспешно, стараясь не думать вообще. В голове гомон и балаган, от чего состояние явно не улучшалось. Чтобы сказал сейчас Тэхен, не будь он у себя и зализывая раны, оставленные Чонгуком?.. Ничего цензурного, очевидно. В глазах постепенно мутнеет, однако Чимина ведет отдаленный запах. Запах, которым пахло в комнате, где они с Юнги были вдвоем и как пах сам альфа. Главное просто дойти. — Еще чуть-чуть… Кое-как шепчет Чимин прежде, чем понять, что перед глазами совсем темно и он опять начинает терять сознание… «Снова.» — проносится в голове прежде, чем она начала отключаться, почти не оставив в воспоминаниях выкрик его имени родным голосом и руки, еле успевшие охватить обессиленное худое тело. *** Все началось с того, что у него сильно закололо сердце днем ранее. За окном уже синело небо, когда он сидел в гостях у Чонов вместе с Хосоком, который, услышав, что Юнги собирается в Эйлинг на пару дней, собрался и поехал с ним. Закололо где-то глубоко внутри и такое ощущение, будто сердце вовсе не его, а какое-то второе, что бьется под его родным в унисон, поэтому его и не видно обычно. Второе, более маленькое сердце Чимина. Понимание этого пришло сразу, разливаясь внутри тем же жаром, что и налитый в стопку ликер. Где-то там, в Эрентоне, с Чимином что-то произошло, а он тут, сидит с друзьями семьи и распивает ликер. Утешало лишь одно — это не была боль от чего-то физического, но Чимин явно почувствовал какие-то сильное потрясение, которое задело их обоих… вот только интересно — что именно?.. Юнги сильно сожалел: на кануне он отправил Чимину письмо с явным недовольством его самодеятельным поступком и получилось оно малость грубоватым. Грубоватым с учетом того, что он говорил словами Хосока и сильно преуменьшал и сглаживал углы ситуации. Юнги ругался и кричал через письмо, чувствуя вину за написанное только тогда, когда конверт был уже в Эрентоне. Вечер прошел смазано и Мин его почти не помнил из-за того, что все внутри стягивало и прекратилось ровно так же неожиданно, как и началось. Все в секунду стихло, вот только на душе так и осталась пропасть. Он много думал, возвращался в мыслях к его Минни, его Чимину и закусывал губу, крутя в руках кольцо. Альфа внутри скулил, скребся о стены сознания и пытался вырваться, придавая мрачный внешний вид. В голове все роилось и переживание накрывало волнами, словно прибои. В тихую он отправил Тэянга на вокзал, чтобы тот обменял билеты. Он должен был быть в Эйлинге еще полтора дня, однако после такого проишествия, которое он старательно упихивал внутрь себя, чтобы не было вопросов, в предпочтительности от младшего родителя Хосока, он не собирался сидеть тут дольше нужного. Он выполнит лишь одно дело, которое отложить никак не мог и лишь поэтому задержится до утра, а не сядет на первый же поезд до столицы. … Утро наступило скомкано и немного странно. За окном только начала зарождаться зоря, когда Юнги открыл уставшие глаза, понимая, что ночь далась ему тяжело. Спать он ушел рано, однако уснуть быстро не получилось — тело было тяжелым, да и на душе тоже не более легко. Внутри альфа чувствовал тяжесть всего мира, который давил на него давлением сотен тысяч лье под водой. На душе было паршиво. Часы едва ли показывали пять утра, но оно было к лучшему. Чем раньше — тем лучше. Он собирается добраться до места и покончить со всеми делами до обеда, крайний срок — четыре часа после полудня. Внутренний альфа так и скреб стены сознания, говоря, что что-то не так и это срочно нужно проверить, однако Юнги был в бешенном замешательстве. Он ничего не понимал, потому что внутри все, что отвечало за их связь с Чимином, затихло. Наступил штиль… Тэянг вывел их лошадей из стоил почти не создавая никакого шума, кроме шороха шагов. Он не сильно отличался от своего господина этим утром — такой же мрачный и отстраненный, будучи так же погруженным в мысли. Вчера ночью ему на руки пришло письмо. Даль писал с просьбой вернуться как можно скорее, при этом не тревожа сильно Юнги. Почему-то письмо господину показывать он не хотел, понимая, что он и без того все если не знал, то точно чувствовал. Это явно было связанно с тем, с кем повязался их господин. Это было связанно с его омегой. — Куда командуете ехать, мой господин? — аккуратно спрашивает Мун, оглядываясь на Мина, что смотрел в даль, накидывая на себя капюшон черного бархатного плаща. — Я — по делам, ты — будешь ждать на пункте в городе, — выдыхает Юнги, — туда, куда мне надо, я должен быть один. Тэянг лишь кивает, соглашаясь с усталым тоном господина и гонит Луи вперед, вслед за Графом, что идет неторопливой, сонной походкой по невысокой траве, устеленной кристалликами росы. Вокруг холодно и бодряще влажно. Воздух тяжелый, но кажется таким свободным. Мир кругом в сероватом цвете пепельно-сиреневого рассвета; травы не отличаются яркими красками, а маленькие цветочки на них чаще всего белые острой и сглаженной формы лепестка. Вокруг рассветная тишина. Тот самый момент, секунда, когда птиц еще не слышно, но ночь уже отступила. Мир притих, слышался лишь шепот моря, что ласкало своими волнами скалистый берег вниз с обрыва и фыркающее дыхание лошадей, идущих ровно вперед. Они едут неспешным шагом около часа, когда на горизонте показывается сам Эйлинг — разросшийся городишка, большой и процветающий своей торговлей и портом. С сопки было хорошо видно, как дома строились все дальше, раскладывались красивые улочки, а порт у низкого берега принимал новые и новые торговые корабли. Все сильно изменилось с тех пор, как Юнги провел здесь свое отрочество, прячась от воспоминаний о родителях и былой жизни. Теперь же его с этим городом связывает еще больше — здесь родился и вырос его Чимин. Солнце озаряло красные крыши домов, красиво бликуя на волнах моря, что шумело где-то там, вниз с высокой сопки у города, а тёплый, действительно летний, воздух обдувал лицо. Юнги остановил Графа, осматривая город и немного рвано выдохнул. То, что он сейчас делает — полное безумство, лишенное какой-либо здраво аргументации. — Тэянг, — зовет он дворецкого и тот послушно откликается, подводя Луи ближе. — Да, мой господин? — Жди меня на станции. — Говорит он. – По времени сам знаешь. Поймешь. — Слушаюсь. Тэянг кивнул и Юнги в ту же секунду вздернул поводья Графа, от чего лошадь с громким выкриком тронулась рысцой вперед. Навести справки без ведома Чимина было не просто — архивы Эйлинга почти ничего не сохранили, поэтому пришлось пользоваться некоторыми связями в ратуше и уже через два дня, после того, как он подал запрос, ему отправили адрес… Оказалось, что всех погибших хоронили прямо у домов, а в той части города остались жить только те, кто жил там до случившегося одиннадцать лет назад. В полудню погода совершенно изменилась, стала теплой и удивительно солнечной, от чего по летнему лазурному небу гуляли большие замки из облаков, ветер надувал теплыми порывами, а трава вновь вернула себе яркий цвет. Природа вокруг была поразительно ивой, что не скажешь о том, что было после небольшого поля и череды больших и малых улиц центра восточной столицы Энии. Город ему так давно знаком, однако то, что встречает его вокруг сейчас — совершенно для него ново и неизведанно. Он озирается по сторонам, видя жизнь, которая действительно будто застыла в прошлом, в том самом году, до происшествия и междоусобицы, погубившей всю часть ранешнего Эйлинга. Вокруг полузаброшенные, редко посещаемые и такие редкие живые жома, все низенькие, едва живые, а в окнах будто души людей с пустыми, погибшими глазами. Юнги выдыхает, ведя Графа по дороге среди пустой улицы с полузаброшенными домами и очень скоро выходит к полю. Еще раз смотрит на бумажку, которую ему выписал доносчик, и понимает, что за небольшой дорогой должна быть еще одна улочка. Так и оказалось — спустя пару минут он вышел на дорогу, на которой оставалось около семи домов. Среди них найти дом Чимина оказывается пустяком — Юнги его находит сразу, как только взгляд падет на калитку. В нем все говорит о том, что туда приезжал его омега. Небольшой домишка в два этажа стоял почти на самой окраине, полностью из дерева, аккуратный и заботливо оставленный Чимином около четверти года назад, когда тот последний раз навещал это место. Альфа выдыхает, спрыгивая с коня, оставляет его привязанным за узду к невысокому заборчику и отрывает калитку. Во дворе растет вишня, сейчас уже отцветающая и устилающая лепестками всю землю под ногами. На удивление все здесь аккуратно и не похоже, что омеги здесь не было уже четыре месяца, однако Юнги не особо обращает на это внимание, переминает в руках букет, купленный недалеко от сюда у простой торговки, и немного нервно выдыхает. Он не знает зачем именно идет сейчас ровным шагом за дом, видя там лишь поле и обелиск, на котором выгравировано то же, что и на прочих таких же во всем старом городе. Городок погибших внутри другого большого города.

«Светлая память»

А внизу имена: Пак Дохи, Пак Мире и малютка Пак Чиен… Один обелиск на троих, который сам Чимин увидел лишь спустя шесть лет, когда сюда его привез Джин. Невольно вспоминаются слова Чимина. Он так любил их… Не удивительно, что это место не забыто даже если его редко навещают. Что бы не говорил Чимин, как бы он сам себя не уверял, что перестал возвращаться в мыслях к своим самым родным — в нем все равно живет тот ребенок, который помнит и никогда не смириться с этим… Ужасно… Юнги выдыхает, чувствуя, как летний полевой, уже не такой влажный, ветер зарывается в его волосы, обдувая теплом щеки и вздымая края плаща. Он ступает вперед, опускаясь на колени, и кладет на могильную плиту цветы. На ней было стихотворение на родном языке местных — совсем другой диалект… Удивительно, что Чимин его знает, потому что Юнги, даже вчитываясь в слова не понимает даже половины. Альфа поклоняется надгробью, чувствуя дрожь всем телом, и достает кольцо, которое не отпускал уже второй день с момента его получения. Увидеть Нишики среди людей было словно встретить призрака воочию. Она стояла среди людей все такая же маленькая на своих деревянных сандалиях, с белой накидкой поверх своей хрупкой фигуры, из-под которой немного жутко стекали по груди черные волосы и виднелась лишь улыбка тонких губ. Она подошла к Юнги тенью, отдавая шкатулку мимолётом и голос, которым она говорила будто не в слух, а в самой голове Юнги, звенел там еще долгое время. Это была цена за работу и Юнги просто выдохнул, посылая конверт с суммой на знакомый адрес в город смрада общества в тот же день. Кольца были разными — одно, что чуть больше, для него самого, сделано из серебра, а второе — более маленькое и тонкое, выполненное из белого золота — было предназначено Чимину. Внутри колец узор был одинаковым, аккуратно складывающимся в цветочный узор, где в переплетениях маленьких листиков и лепестков цветочков из белого золота были ювелирно вставлены крохотные камни. Они переливались и светились при малейшем свете всеми цветами, какими только было возможно. Но не камни были самым главным аспектом кольца, а кое-как приметные среди узоров инициалы и тонкая гравировка на обратной стороне, близко к коже:

«Et même la mort ne séparera pas»

— Здравствуйте. Говорить с мертвыми уже не кажется сумасшествием… Прошло столько лет, как он это приходит к этому сам, что уже это делает его умалишённым, но он об этом никому не скажет. — Меня зовут Мин Юнги и я истинный вашего сына, — проговаривает тихо он. — Искренне прошу прощения за то, что явился один и без приглашения, но думаю, что на такое обычно омег не берут. — Он посмеивается, смотря на обелиск, будто это и в правду трое людей. — Я пришел за благословением. Я и ваш сын — истинные и я надеюсь, что будь вы с ним, все еще могли бы видеть его, вы бы гордились. Теперь же… Когда вас нет рядом с ним, я клянусь, что стану его защитой и стеной от всех невзгод. Клянусь своим сердцем, и если я не сдержу обещания, то пускай оно прекратит биться в тот же момент. Вы — свидетели моих слов и, я надеюсь, благословили бы меня, если бы были живы. — Он тяжело вздыхает, поднимаясь на ноги, — Покойтесь с миром и не тревожьтесь о вашем сыне и брате — он в надежных руках. Я не позволю ему страдать. С этими словами он развернулся, чувствуя выполненный долг. Он должен был попросить благословения, как и все альфы делают это перед тем, как просить руки и сердца возлюбленного ими человека. Так надо. Так правильно, и данная ситуация — не исключение. А теперь он просто хочет как можно быстрее прибыть на станцию и уже через семь долгих часов оказаться дома. Рядом с Чимином. *** Четыре часа дня… Именно столько времени показали ему часы, когда он нервно вылетает из машины, забравшей его и Тэянга, и несется во дворец. Внутри вновь ураган, будто он безбожно куда-то опаздывает и поэтому сердце заходится в безумном ритме, вырываясь из грудной клетки. Он не знает к чему боится опоздать, однако страх засевший, никуда не желающий уходить и дразнящий альфу внутри, который рычит, рвет и мечет. На душе паршиво. Мимо стражи он пролетает черным вороном над местом битвы с падалью, не смотря на лица вообще. Те пропускают его, боязливо кидая, что-то вежливо, приветствуя Юнги, однако тот их даже не слышит, летя вперед на черных крыльях своего плаща. Сейчас самое главное — просто дойти до комнаты — не важно чьей — джиновой, их с Чимином или той, где обычно сидят Чоны. Безразлично абсолютно. Главное, чтобы там был Чимин, с которым что-то происходит. Он просто хочет найти его, увидеть улыбку тех самых пухлых губ, свет угловатых, грустных уголками глаз. Увидеть его стоящим за спиной своего господина, как в тот самый день, когда он выловил омегу после течки Джина. Как он надеялся на это… Юнги нервно дышит, шлет подальше всех придворных, что так и норовят с ним завести разговор, однако он ничего не слышит — перед ним лишь тонкий след их связи, который указывает куда ему бежать. Если честно, сколько бы он ни был при дворе, сбегая от навязчивых дамочек и скупердяев во фраках, эти коридоры, по которым его ведет его внутренний зверь до своей единственной любви, он видит впервые. Вокруг темно и безлюдно, абсолютно никого, лишь канделябры, сейчас не зажжённые, какие-то двери и редкие окна по одной стороне. Мин фыркает, наращивает шаг, вылетая на поворотах так, что приходится хвататься за углы, и на именно таким развороте он наконец-то понимает, за чем именно так гнался его внутренний зверь. Он гнался вперед, потому что знал. Сердце в секунду останавливается, когда он видит как его Чимин тряпичной куклой падает, совершенно не пытаясь удержаться на ногах или как-то помочь себе. Ноги срываются с места, раньше, чем сам Юнги понимает ситуацию, подхватывая холодное тело Чимина, прижимая его ближе и чувствуя своим сердцем, как медленно бьется чужое. Вместе с Чимином он падет на пол, не чувствуя, как отбивает колени, лишь то, что Чимин на его руках бессознания. Руки сами начали трястись, толи от нехватки воздуха, потраченного во время бега, толи от понимания ситуации. Он сотрясается, пытаясь найти в себе силы произнести хоть что-то, когда слышит такой же спешный шаг, который был больше поход на бег и впервые он сначала слышит чужое присутствие раньше, чем чувствует его. Даль появляется в этом же коридоре весь всклокоченный, с очками набекрень и тяжело вздувающейся грудью, и тут же застает картину, как Юнги сидит на полу, держа на руках полуживого Чимина. В эту секунду бета почти перестает дышать. Он отошел от господина по делам на час, надеясь, что он сладко спит, однако уже через полчаса подорвался, потому что почувствовал не ладное. Мин же на него не смотрит, прожигает взглядом омегу и кое-как встает, удобнее устраивая легкое, изнеможденное очередной болезненностью, омежье тело в руках. — Даль, — голос Юнги звучит совершенно холодно и безэмоционально. Сейчас все чувства уходят на то, чтобы не сорваться, — Во-первых, — найди Тэянга и приготовьте экипаж, а во-вторых, — готовь отчет за все то время, что ты был приставлен Чимину. Альфа встает и разворачивается с Чимином на руках, уходя из коридора. Ответ Даля он так и не услышал, уходя раньше этого. Внутри был бунт. Он не помнит, как оказался на пороге двери в комнату Боны и Хосока, но хорошо помнит, как выбил ее с ноги, поскольку руки были заняты. В комнате была Бона с Сокджин, который ему был нужен, а за спинами стояли слуги — дети Джина и Рюджин, что удивленно выпучила глаза, видя на руках графа приближенного принца. Джин обернулся на шум двери моментально и в следующую секунду послушался звон — из его руки упала кружка, разбиваясь о дерево стола, но он даже не повел на это ухом, вставая с места и зажимая рот рукой. Его глаза забегали по фигуре Чимина, но Юнги ничего не говорил, ждал, пока Джин ответит что-то сам. — Чимин… — первой отозвалась Бона, — Юнги, что с ним?! — Хороший вопрос, тоже хочу послушать на него ответ, — холодно отвечает Юнги. Призрачный палач короны вернулся, сейчас смотрел на них всех без эмоций, сдерживая себя, чтобы не разнести тут все, потому что при нем его омега был в порядке. Стоило его только оставить… Бона тут же прикрыла рот, бегая глазами от Джина до Юнги, когда принц сглотнул, отводя взгляд. — Я же просил его быть у себя, — кое-как прошептал омега, чувствуя на глазах пелену слез. — он… не послушал, верно? — Джин, — резко произносит Юнги, — Что с ним? Он знал, что омега точно знает, что с его омегой. Он — его лучший друг, от которого у Чимина хоть и были секреты, но он знал его слишком хорошо, чтобы не заметить каких-то метаморфоз. Сокджин же на это зажал рукой рот, проглатывая всхлип и замотал головой. — Я не могу тебе сказать, — прошептал он, — Я… правда, прости, я правда не могу ничего сказать… Он должен сделать это сам. Внутри буря бесновалась все сильнее и сильнее, от чего Юнги просто фыркает, разворачивается и лишь напоследок бросает то, что забирает его с собой. Больше он ничего не говорит, лишь пытается сдержаться, чтобы он непонимания и стресса и самому не пусть слабину. Он абсолютно не знает, что происходит, от чего внутри все трещит по швам. Следующие часы кажутся невероятно тяжелыми. *** Дверь комнаты открывается аккуратно, запуская в комнату свет из коридора и фигуру Юнги. Он входит в комнату с так и не проснувшимся Чимином на руках, тут же опуская его на постель. В комнате кружатся мотыльки света из окна, который он прикрывает, открывая дверь шкафа. Как только они пошли в дом, сразу же понабежало прислуги, которые были готовыми помочь, но которых Юнги все цело проигнорировал. Неудивительно, что за недолгое время пребывания у Юнги дома, Чимин успел всем понравиться. Это же Чимин… Мин выдыхает который раз за день, протягивая руку на полку и достает мягкий домашний костюм, пошитый специально для Чимина и тут же оборачивается на омегу. Тот лежит почти не двигаясь, лишь видно, как аккуратно, почти незаметно вздымается его грудь от редкого дыхания. Юнги сглатывает ком в горле, скидывая сначала выходную одежду с себя, меняя ее на домашнюю, а потом разворачивается к Чимину. Тот одет, как всегда, просто, но аккуратно, явно немного торопливо. Интересно вот только, куда это только он так торопился?.. Альфа присаживается рядом на кровати, аккуратно расстёгивая пуговицы и снимая с него одежду, попутно пытаясь ее сложить, однако очень скоро оставляет это дело. Чимин перед ним прямо сейчас лежит вновь обнадёженный, в самом уязвимом своем состоянии, хрупкий и будто кукольный. На лице разбросаны редкие веснушки, которые хорошо видно, а на лоб падает светлая челка. Юнги позволяет себе шалость: опускается к лицу омеги, оставляет нежный поцелуй на чужой щеке, ведя носом вниз по скуле, спускаясь на шею и ключицы. Тот самый запах, который он чувствовал на протяжении последнего времени так ярко на своем омеге. Тот самый, который не вызывал отторжение, а наоборот — нежный трепет. Он прикрывает глаза, ведет носом ниже и спускается на живот, чувствуя там его особо ярко. Запах свежий, очень легкий и сейчас будто водянистый — разбавленный и не четкий. Он сглатывает, отрывая себя от этого акта обнюхивания, все еще сгорая внутри от незнания. Выдыхает и тут же надевает на омегу костюм, вспоминая, что тот в последнее время сильно мерзнет. Происходило что-то очень странное, что Юнги объяснить не мог, поэтому просто уснул рядом со своим истинным, опуская отчего-то руки на низ живота омеги. … И снова часы. На них в этот раз уже десять часов и на личном таймере Юнги уже шесть часов, как Чимин спит… Ханбин лишь развел руками, сказал, что будить его насильно смысла нет, ослабленный организм нуждается в отдыхе, а уже когда он сам проснется, можно будет что-то сказать. Юнги тяжело выдохнул, пролежал рядом с Чимином четыре часа и потом, по настоянию Еншина, все же вышел из комнаты, чтобы разобраться со всеми делами. Честно, желания не было абсолютно никакого, однако понимание того, что если он себя сейчас ничем не отвлечет — то сгинет раньше того, как проснется его омега. Пока они ехали домой, в машине он позволил себе пустить слезу. Это стало неким спасением, разрядкой, позволило ему сделать новый вдох, расправляя слипшиеся от страха и непонимания легкие, и здраво обдумать ситуацию, хотя у него не хватало слишком много деталек этого дрянного паззла, еще и Сокджин не сказал ничего утешительного. Как только он вышел из спального сектора, он вызвал к себе на ковер Даля, что вошел в его вторичный кабинет опустив голову и выговаривая на одном дыхании все, что знает. Старший Мун говорил тихо, почти неохотно, будто чувствуя предательство своего главного теперь господина, но также чувствуя необходимость отдать все свои паззолки альфе. Он говорил скомкано, но ровно, событие за событием, будто записная книга, так же странно дублируя свою речь как и всегда. Отдать части паззла Юнги было для беты сложным, но крайне важным, потому что без них бы картина так и осталась бы с дырами, а господин Чимин сам бы ни в жизнь ничего не рассказал. Эти детальки потрясли Юнги… Неужели все, кроме него все это знали и молчали? Окончательных слов Даль так и не сказал, подметив то, что его выгнали, когда доктор Пак озвучивал диагноз. От этого становилось только хуже… Это продолжалось месяц и все это время омега травил себя и ничего не говорил. Почему?.. Он не доверяет ему или боится? Но чего? Разве Юнги не пытался заверить его в том, что он — только защита и опора? Разве все было не так? Мысли бьются о голову очень больно и мучительно. Еншин пришел к нему сразу, как только Даль с понурым видом вышел с выговором из кабинета господина. Старик уселся за кресло, видя, как Юнги, уронив голову на стоящие на локтях руки, нервно стучал пальцами по макушке, что-то нашептывая под нос. — Не корите себя, господин, — проговаривает Еншин, смотря на уже взрослого мужчину, которого помнил еще совсем ребенком. Это ему кое-что напоминает, событие столь пыльной давности, что уже бесполезно пытаться их протереть. Юнги безумно похож на отца, почти такой же, как и прежний господин Мин. Его характер, манера поведения и мышления. Почти такая же судьба. — Как я могу себя не корить, если это все началось после того, как я подставил себя под пулю? — нервно выдыхает Мин, сжимая кисти в кулак и оттягивая смольные волосы, — это началось из-за меня… продолжилось — потому что я не внушаю ему доверия! Во всем, что сейчас происходит с ним, виноват я и только. — Господин, — мягко прерывает его старый бета, вспоминая господина Чимина и взвешивая происходящее между ними. — Прошу, просто остыньте, не вините себя, иначе вы так ничего не решите, а только продолжите ходить вокруг да около. Я уверен, что сейчас господин Чимин все Вам сам расскажет. Во всяком случае, как бы это ужасно не звучало: сейчас он словно загнанный зверь — у него нет иного выбора. — Кивает Еншин, — Он строптив и все еще полон юношеского максимализма — вспомните себя в двадцать лет. Вам просто еще есть что узнавать в друг друге и это одна из стадий — это все будет пройдено и в будущем будет казаться глупостью, однако сейчас это правда является проблемой. Помните, что знакомы вы не столь долго, чтобы читать друг дружку как давно прочитанные на сто рядов книжки, вы читаете друг друга впервые. Естественно, что какие-то строки следует перечесть дважды, чтобы понять, а что-то осмыслить подольше. Поэтому прямо сейчас расслабитесь, выдохните и идите к нему. Думаю, он скоро должен проснуться. Юнги слушал слова Еншина молча и вкрадчиво. Внутри, отчего-то, разлилось давно забытое чувство. Когда-то давно отец поучал его точно так же, в этом же кабинете. Ругал их с братом, ходя по комнате или сидя на этом же кресле, никогда не смотря в глаза, а лишь нарочито читая нотации. Давал советы и помогал найти самого себя. Сейчас то же самое сделал и Еншин, говоря будто заученными словами своего бывшего господина. Юнги выдохнул через нос, вставая с места и начиная идти к двери. — Спасибо, Еншин. — Всегда рад быть рядом, господин. И Юнги вышел. Он просто хотел быть рядом с Чимином прямо сейчас. Что бы не произошло…

«Et même la mort ne séparera pas»

Ведь именно это он просил написать на кольцах. *** Чимин впервые за долгое время открывает глаза, не чувствуя усталости и боли в теле или голове, однако чувствует внутреннюю разбитость. Он снова упал в обморок. Боже… Когда же закончатся эти «Снова»? Он глубоко берет воздух легкими, почти не веря в то, что чувствует запах Юнги и тепло, окутывающее тело. Омега приоткрывает глаза, понимая, что он дома. Вокруг полусумрак спальни, на нем заботливо надета пижама и накинуто теплое одеяло. Он осматривается, видя за окном темноту ночи и ее сияющие звезды в безоблачном небе. В воздухе повисла тень тишины, которая нарушалась лишь шорохом постельного и дыханием самого Чимина. Сколько он спал? Сколько прошло времени? Столько вопросов в голове, а ответа на них все никак не находится. Он выдохнул, тут же погружаясь в мысли. Юнги вернулся раньше времени, считай, на целый день. Не иначе, потому что внутренняя омега довольно урчала, явно чувствуя самого истинного рядом, да и Чимин отчетливо слышал его встревоженное сердце, бьющееся за его собственным в груди. Значит ли это, что он уже все знает и именно поэтому его тут нет? Хотя… Каков шанс, что это правда, а не выдумки обеспокоенного сознания? Чимин не знает, поэтому снова зарывается в одеяла, обнимая себя руками и стараясь не пускать в голову ненужных мыслей. Юнги его любит. Иначе бы не оставил метку и не искал его так долго. На этом точка. Он выдыхает, прикрывает глаза, пытаясь уловить эту умиротворяющую тишину в стенах дома и почти расслабляется, когда дверь едва слышно открывается. Вошел Юнги. Точно он — Чимин узнает его по шагам, усилившемуся запаху и тому, как приветственно замотала хвостом омега внутри. Альфа не заставляет себя ждать, садится на кровать, тут же мостясь рядом с Чимином, зарываясь носом в его затылок, а руки тут же обнимают, падая на низ живота, от чего по телу идет дрожь. Омега сглатывает, пытаясь выдохнуть ровно, хоть и не думает скрывать того, что он уже не спит. И Юнги это понимает, мягко целует в загривок, шепча и опаляя дыханием чувствительную кожу: — Проснулся? Чимин не отвечает, лишь кивает и разворачивается в объятьях, не вынося того, как неоднозначно лежат руки альфы на его утробе. Он пытается утешить себя, однако это получается сдавленно, поэтому он просто падает головой на чужую грудь, потираясь о нее носом и ища тепла. — Минни, — вновь зовет Юнги, надеясь услышать ответ, но не получает даже кивка, — не хочешь поговорить? Чимин закусывает губу, думая, что ему стоит сказать, однако Юнги продолжает раньше, чем он успевает собрать себя воедино. — Только, пожалуйста, не говори, что ты в порядке, — рвано выдыхает Юнги, успев перенервничать за это время больше, чем за всю свою жизнь. Потерять еще одного близкого человека он бы не смог. Не во второй раз, когда он уже знает, что это такое, — Я все знаю. Про все обмороки и твое самочувствие. — Чимин резко раскрывает глаза, чувствуя, как хватка на его спине усиливается, однако не знает, что сказать. — Что именно не так, котенок? Почему ты молчишь? Почему молчал все это время и ничего не рассказывал, хоть и чувствовал себя очень плохо? Юнги берет воздух, чтобы сказать еще что-то, когда Чимин окончательно понимает, что и сам альфа себе уже напридумал достаточно, чтобы зарыться в этом. Он сильно сжимает руками грудки домашней рубахи Юнги, качая головой. — Юнги. — Зовет он, чувствуя, как чужое напряженное тело немного расслабляется, — Все в порядке, — отрезает Чимин, чувствуя непривычную хрипотцу в голосе, после чего прочищает горло прежде, чем Юнги возмутиться его фразе, — Все в порядке… Так и должно быть… Почти… — он задерживает дыхание, пытаясь понять, как должен был это сказать, жмурится и самое страшное — слышит как быстро стало биться сердце Юнги, который через себя слушает все, что пытается говорить Чимин. — Что ты имеешь в веду, под «так и должно быть»? — почти строго спрашивает Юнги, стараясь поймать взгляд Чимина, хотя бы почувствовать то, что происходит внутри его истинного, но там лишь туман. Тишина ненадолго затягивается, когда Чимин прижимается к нему сильнее, пытаясь найти в себе силы, но находит их в Юнги. Тот выпустил успокаивающий феромон, аккуратно поглаживая чужую спину. Он не хочет молчать. Это не одного его касается — это касается уже их троих. Как бы его не пугала неизвестность, вариативность того, что мог прямо сейчас сказать Юнги, он должен это сделать. — Я жду ребенка. Слов звучат словно буря после долгого затишья, когда мир на мгновение стихает: перестает дуть ветер, больше не колыша деревья и не шелестя травами, птицы в мгновение затихают и перестает гудеть вода. Сейчас же Чимин жмуриться еще сильнее. Он и не думал скрывать — смысла не было, потому что Юнги — отец этого ребенка, его часть и тот, кого полюбил Чимин. В молчании бы толку не было вовсе, вот только сейчас наступило именно оно. Юнги не произносил ни слова. В его голове все резко опустело. Чимин правда сказал то, что он услышал или это его больной взволнованный мозг говорит голосом омеги? Черт его знает, однако тело берет дрожь. Чимин все еще на него не смотрит, уткнулся в его грудь, словно брошенный котенок, и сейчас молчит. Он ждет ответа от самого Юнги. — Ты… — слова застревают в горле и он еле как может говорить их без дрожи. — Серьезно? Чимин… он и в правду носит под сердцем его ребенка? — Я не стал бы шутить таким, — лишь тихо выдыхает Чимин в чужую грудь, резко вздрагивает, когда в комнате раздается всхлип. Он тут же поднимает голову, круглыми, словно серебряная монета, глазами смотря на Юнги, на чьих глазах в темноте комнаты сверкнули кристаллы слез. Чимин с дрожью поднимает руки, окутывая ими чужое лицо и трясущимися большими пальцами пытается убрать слезинки, неожиданно появившиеся на чужих ониксовые глазах. — Т-ты чего? — испуганно начала омега, чувствуя, как Юнги одергивает край одеяла, на котором до этого лежал, ныряет под него и тут же прислоняется к своей омеге настолько близко, насколько это только было возможно. — Ю-юнги? Слезы Юнги для Чимина стали неожиданностью — это вообще хорошо или плохо? Боги, у Чимина сейчас началась тряска во всем теле, а альфа лишь всхлипывает вновь, уже дважды за сегодня, опускаясь и утыкаясь в живот омеги лицом, вновь чувствуя тот самый запах. Так вот почему его альфа там утробно и довольно урчал, когда Юнги его слышал — он понимал, что это запах их с Чимином ребенка. Прямо сейчас в утробе Чимина был их малыш, связывающий их самой крепкой связью. Теперь они не одиноки в этом жестоком мире. Теперь они есть у друг друга и есть их часть, их наследство. С глаз текут слезы, которые Юнги впервые за жизнь не может назвать предателями. Внутри него облегчение, радость и осознание. Земля уходит из-под ног от мыслей, мотыльками летающими над головой. В голове за эти два часа в кабинете он успел накрутить себя, как только смог, однако ответ был на поверхности, о котором ему по секрету рассказывал его внутренний альфа, а он просто не понимал намеков. — Я люблю вас… — лишь тихо проговорил Юнги и уже от этих слов слезы появились и на глазах Чимина. — Спасибо, Минни. Он впервые сделал за все это время вдох. Омега наконец-то мог рассказать своему альфе все, не пытаясь скрыть и избежать. Он плотно жмуриться, пытаясь не дать слабину, иначе слезы бы покатились с его лица градом, а облегченная истерика бы завладела разумом сильнее, чем хотелось бы. Мин же поднимается, тут же находя губы Чимина, которые он плотно сжал, чтобы не дать себе сильно разреветься, и мягко поцеловал. В этом жесте было столько ласки и нежности, благодарности словно от пса, которого спасли от смерти, Юнги был… и в правду рад. — А ты-то чего плачешь? — тихо спрашивает Юнги, когда отстраняется от любимых губ. — Я счастлив, что это все закончилось, — всхлипывает Чимин, убирая дорожки слез на щеках Юнги, — а ты? — А я просто счастлив, — пожимает плечами Юнги, улыбаясь совершенно как дурак и прижимая к себе Чимина еще ближе. Чимина и их будущего малыша. … — Я хочу, чтобы у него были твои глаза. Последнее, что говорит Юнги перед тем, как провалиться в сон, и Чимин в ответ довольно сопит, поглаживая голову альфа, что вновь опустился к самому животу омеги и лежал там. Все встало на свои места. Ненадолго воцарилась идиллия, что испарится вместе с тем, как Эния сбросит зеленый лист, меняя его на алый и желтый, но до этого еще два месяца и целая вечность. ***