Oh, my darling lady

***

Цветы и сладкие грезы — боль и шипы алой розы.

*** Поразительно, как меняется мир всего за два месяца… Настолько, что это все кажется странным, наполненным совершенно другим воздухом, что будто искрится сам по себе, разлетаясь сотнями светлячков ежесекундно. По крайне мере, так думал Сокджин. Жизнь началась будто заново всего пять месяцев назад, начинаясь с цветастого розового платья и продолжаясь сегодняшним жарким сентябрьским днем, топящим в лучах света все вокруг. Солнце слепит глаза, обжигая кожу жаром сухого ветра, наполненного пыльцой, а остатки лета напоминают о себе яркими шапками поздних цветов в поле. Джин велел остановить машину, возвращаясь с пансиона, в котором, уже привычно для себя, проводил часы с раннего утра до послеобеденного времени. Омега аккуратно ступает по земле, вдыхая воздух и оборачивается на свою свиту, понимая, что никого лишнего среди них нет, от чего блаженно опускается к ногам и стягивает с них обувь. От земли так же тянет теплом. Почвы отдают накопленное прямо сейчас, в преддверии холода, когда ночи уже едва обдувают стылым ветерком, а звезды кажутся ярче, переливаясь в туманной дымке, что скользит по земле течениями рек. Принц прикрывает глаза, чувствуя ногами теплую травку, запах макового цвета, раскинутого алыми бутонами, то тут, то там слышит трепет крыльев насекомых и чувствует, как солнце греет его щеки. Этим чувствам его научил Намджун и омега за это время полностью вник в ту эйфорию, реже появляясь при дворе и часто оставаясь наедине со своим альфой в его имении далеко загородом. Вокруг все живое и дышащее. Их путь из одного из пансионов, по настоянию Намджуна, был немного изменен, поэтому сейчас дорога пролегала через пути лесов и бескрайних полей куда больше и длительнее, оставляя их наедине с природой и друг другом. Джин прикрывает глаза рукой, вытягивая ее и скрываясь от солнца, что жарко слепит глаза. В небесах летает пара вольных птиц, крутясь вокруг солнечного золотого диска, о чем-то вскрикивая и почти не махая крыльями. Они парят, чувствуют воздух, и Джин в тайне завидует им. Он тоже хочет быть птицей — вольной и свободной. Забывшись в мыслях, он и не замечает, как широко улыбается, смотря на голубое, по-летнему яркое небо и чувствует его шепот, остающийся лишь немым эхом. — Сокджин! — выкрикивает его имя голос, звонкий и играющий, словно ручеек на горных склонах. Омега слышит шорох чужого спешного шага и улыбается безумно сильно и расплывчато, чувствуя себя на пике прекрасного от этого дня. — Не уходи так далеко! Чимин бежит нерасторопно, немного неловко и совершенно очаровательно. Младший омега округлился, стал совершенно пушистым и ласковым, вечно держа руки на своем утробе и лелея дитя, что только начало свой жизненный пусть. Его щеки припухли, он заметно набрал в весе, теряя угловатость и приобретая внешнюю мягкость линий тела. Наконец-то, спустя столькое время, омега уже выглядел здоровеньким и живым, совершенно стирая с глаз то, что оставалось от него два с половиной месяца назад. Наверное, он — одна из первых страниц списка глобальных изменений, внедрившихся в жизнь. Он вернулся в жизнь Джина около недели назад и в начале принц был категоричен. Омега появился в пороге его спальни не один, улыбаясь и бросаясь в объятья, скучающим взглядом смеряя всего принца. До этого они не виделись уже порядком месяца — Юнги обвил Чимина в своих путах, не выпуская его из родных стен и не оставляя одного более, чем на пару часов, от чего омега был полностью разнежен. Первое время, после того, как Джин получил письмо от Мина, в котором тот просил отпустить Чимин на неопределенный срок от всей его работы, Сокджин заглядывал в гости почти каждую неделю, а потом появились дела. Собственно, дела «делами» назвать было сложно, — Джин впал в бремя полуофициальных отношений с Намджуном, мрачной стороной которых было то, что они должны были периодически появляться в свете, а в остальное время омеге жутко хотелось быть рядом с Кимом. И вот, спустя месяц разлуки, Чимин вновь лежит в его объятьях, чувствуя тремор в руках старшего омеги, когда в чужой плоский живот упирается округлившийся чиминов. Джин с глазами по два медных гроша отстранил Пака, оглядывая его и почти не замечая довольного, урчащего, будто жирный кот, Юнги у входа в его спальню. К четвертому месяцу у омеги резко вырос животик и уже это было видно невооруженным взглядом. Особенно сейчас, когда омега около него был в самой простой рубашке и специально пошитых брюках на высокой талии, что помогали поддерживать животик и снимать лишний груз. Чимин тогда смеялся, притягивая чужую руку сам и прикладывая ее к своему животику, позволяя потрогать и звонко хохотал, когда изо рта принца вырвался восторженный писк. Малыш еще не показывал особой активности, однако если сильно-сильно прислушаться и надавить ладонью чуть сильнее, то, как говорил Юнги, ребенку это мало понравится и он пнет ладонь. «Весь в тебя, Юнги», — прокомментировал это объяснение тогда Сокджин, чувствуя ладонью маленький толчок и приглашая гостей в залу. Спустя полчаса они втроем пили чай, когда Пак все же озвучил то, зачем приехал. — Это исключено, Чимин, — строго заявляет Джин, почти задыхаясь в своем удивлении и возмущении. Ладно. Понятно — Чимин сидит перед ним и просится вернуться ко двору на работу, — это его мало удивляет. Чимина он узнает, а вот Юнги, что спокойно сидит рядом и поглаживая колени и руки омеги — вовсе нет. И альфа не против? Прекрасно зная, что происходило на первых месяцах беременности омеги, он вовсе не против того, чтобы все вернулось? — Юнги, скажи ему, что это дурная идея! — возмущается омега, — разве ты не понимаешь, что он опять будет в состоянии тряпичной куклы? — Не буду! — вклинивается в разговор сам омега, дуя протестующе губки и складывая ручонки полочкой. — Мы обсуждали это и Юнги дал мне добро! Сокджин удивленно переводит взгляд на альфу, но тот и в правду совершенно спокоен, даже в какой-то мере серьезен — это видно по тонкому движению ресниц на его черных глазах, едва переливающихся внутри синькой. — Юнги, извини меня, конечно, за такие вот выражения, но ты спятил? — ругается Джин, не стесняясь произносить столь непристойные принцу-омеге вещи в присутствии альфы, но иначе он просто не может выразиться. На удивление, Мин фыркает, реагируя на это «никак», а потом и вовсе перехватывает небольшую ладошку Чимина в руку. — Мы провели небольшой эксперимент, — пожимает плечами он, — полтора месяца назад я на неделю уехал по делам к границе, а Чимин был в Эйлинге — приводил перед осенью то место в порядок. Естественно он там был с Далем и Ханбином — моим штатным врачом, — и все прошло нормально. Никаких признаков того, что Чимин будет чувствовать себя плохо не было, поэтому я буквально отрываю его от себя. — Но почему? — недоумевал Джин, — что стало причиной того, что ты хочешь вернуться в прежний ритм. — Омега спрашивает это у самого Пака, смотря тревожно и обеспокоенно, однако тот как-то неожиданно резко сдувается и становится совершенно разморенным. — Я устал. — Выдыхает из себя Пак, — Я устал быть беременным золотцем и хочу шевелиться. Ты только посмотри! — восклицает он, когда тычет кончиком пальца в свою припухлую щеку. — Я такими темпами совсем заплыву! — И замечательно, — в один голос цедят и подтверждают Джин и Юнги, на что Чимин фыркает и отворачивается, говоря что-то о нескладном теле. — На самом деле, я сейчас выступаю всецело «за», — кивает Юнги уже через какое-то время. Джин переводит на него заинтересованный взгляд, а вот Пак вздыхает, прикусывает губку и смотрит на блюдце перед собой, — У меня сейчас много работы. Совсем скоро начнется период, когда я постоянно буду разъезжать по всей Энии и периферии Нотэра, а оставлять Чимина одного в огромном доме скучать я мало хочу. Так что тут уже я бы хотел попросить тебя позаботиться о нем, Сокджин. С того разговора прошло достаточно времени, за которое Сокджин получил подтверждение слов пары — Чимина больше не мучало пагубное состояние и он был более, чем активен. Седжин сказал, что скорее всего их ребенок и сама омега Чимин просто перестали чувствовать постоянную опасность, от чего приступы и оборвались. По крайней мере об этом говорило все. Джин не признается об этом в слух, но он рад. Безумно рад, потому что зверски скучал. Хотел, чтобы Чимин был рядом, как и раньше. Удивительно, как за эти пять долгих лет Джин сильно привязался к этому хрупкому омеге, скучая так, словно тот был рядом всю его жизнь. Вот и сейчас он не может сдержать счастливой улыбки, когда вот такой Чимин подбегает к нему, цепляясь одной рукой за его плечо, а второй — за свой припухлый животик. — Не бойся, — смеется Джин, оборачиваясь обнимая Чимина, который немного сдавленно дышит, но утыкается в чужую ароматную железу и втягивает в легкие запах цветов и отдушки. — Навряд ли я смогу потеряться в поле. — Кто тебя знает, — фыркает омега, поглаживая плечи Сокджина и почти урчит от тепла вокруг. В этом году сентябрь жутко теплый, дышащий изнутри этим паром, а ветер совсем живой, будто и в правду это было чье-то глубокое дыхание. Вокруг безумно красиво — цветут последние цветы, отдавая особо яркий цвет, раздаются своими пряными запахами, небо голубое-голубое, почти безоблачное, не считая пары кучевых облачков у самой грани горизонта, а в воздухе висит тишина природы. Ничего лишнего — лишь трель кузнечика и шепот ветра, разносящийся повсюду. Внутри разливается тепло от дня, недель, месяцев, сменивших его прошлую жизнь, перелистывая старый календарик лист за листом, меняя все внутренние установки. Он млеет, чувствует, как радуется внутренняя омега, носясь яркой лисицей и искрясь глазами, полными звезд. За эти месяца он научился ее чувствовать, ощущать и контролировать. Впервые за все двадцать один год своей жизни он познакомился с ней лично и теперь наконец-то мог почувствовать себя полноценным. — Нам пора, — спустя минуты тишины произносит Чимин, также подставляя под теплый ветер и солнечный свет щеки с поярчавшими веснушками и прикрывая глазки. — Думаю, у нас достаточно дел на вечер. — Так не хочу никуда уходить, — вдумчиво тянет омега, улыбаясь и вдыхая глубже этот чудный теплый воздух, пытаясь проникнуться природой как можно больше. Скоро зима, а это значит, что времени на улице он сможет проводить куда меньше. Хотя кто знает, вдруг Намджун научит его чувствовать свет счастья даже в заснеженных пустынях? — Что у меня осталось на сегодня? Чимин вытаскивает свои часики из короткого камзола, открывая их и смотря на извитые стрелочки. Времени уже было явно больше обычного. Раньше они покидали приюты спустя часа три, максимум пять, а сейчас же внутри принца проснулась какая-то сверхсильная любовь к детям, поэтому вытащить его оттуда начало быть проблемным. Дай Киму волю, и он будет тискаться с ними до самого вечера. Сейчас же часы показывали за два часа дня, значит сверх того, что было предписано заранее уже ничего не впихнешь, так что все более, чем привычно: уроки игры на фортепиано с милой Енсон, плановая запись к Седжину и встреча с родителями. Как бы те не предоставляли Джину поводов думать, что это обычный вечер меж родителями и ребенком, к сожалению, Чимин имел случайную возможность подслушать распетые речи Есана и содержанием своим они его не порадовали. Встреча обещала быть полуофициального характера. — Енсон — сразу по приезду, Седжин — по нашедшему времени, и родители — в семь часов, — коротко кивает Чимин. — А у тебя сегодня встреча с Юнги. — Так же напоминает Сокджин, когда Чимин незаметно краснеет щеками и тут же кладет ладонь на живот, будто чувствуя интимность одного имени его альфы. — Он же ненадолго? — Всего на три дня, — кивает омега, с выдохом и грустной улыбкой. — Потом ему нужно будет уехать в Нотэр на несколько дней. Нотэр… Про этот город Сокджин слышит в последнее время слишком много. О нем много шумело общество на званных вечерах, говорил Намджун, общаясь на родном холодном языке его жителей, сам перед сном любил внезначай что-то о нем упоминать и… иногда уплывал куда-то не туда, погружаясь в серые воспоминания с головой, от чего что-то странное начало тускло, словно сквозь пелену тумана, гореть в его глазах. Намджун… Его милый Намджун тоже стал один из изменений, которое настигло Сокджина за эти месяцы. Последнее время он стал задумчив, иногда уходил глубоко в себя или мог забыться. Он стал похож на этот самый Нотэр, в котором Сокджин не было уже очень много лет, но уже от чего-то не любил всем своим естеством. — Не хочешь съездить домой на это время? — переспрашивает младшего омегу Сокджин, отвлекая себя от мыслей. — Нет, — отрицательно качает головой Чимин, растрепывая светлые кудряшки, — я нужен здесь. — Как знаешь, — кивает Сокджин, потягиваясь и наклоняясь за своими ботинками. — Пошли? Он смотрит на Чимина и тот весело кивает, подходя к нему близко и идя в ногу к экипажу, где их уже ждал Даль, все так же не отходящий от младшего омеги, Жак и небольшой груз серьезности и маски, которая возвращалась на лицо Джина всякий раз, когда нужно было вернуться во дворец. Что ж, этот чудный день ничего не могло омрачить. Во всяком случае, почти ничего. *** Белый зал безумно светел, наполненный светом из окон и музыкой, что расходится будто тонкой струйкой шлейфа запаха, пропитывая и воздух вокруг, и всех в нем находящихся. Енсон доигрывает последнюю композицию сама, прикрыв глаза и скользя по клавишам бледными пальчиками с ровно подпиленной формой остреньких ноготков. Ее губы были мечтательно сомкнуты, как-то совершенно красиво и ласково, будто старались показать эмоции за нее саму. Сокджин лишь слушал. Слушал ее сочинение и не переставал восхищаться той воле, которая была в каждой ноте и клавише под ее пальцами, когда она играла забвенно, пылко, будто старалась отдать душу старому роялю и пробудить древний ветер, что положил одно из Начал. Он любил в ее сочинениях эту бойкость, однако любил и другую ее сторону. Он любил, когда она играла, примерно как сейчас — неуловимо ласково, тихо, но с все той же долей пылкой страсти, выражаемой не в пошлости, а в рвении души. Такое ощущение, что на досуге она, как и ее супруга, в прочем, не была прочь поразмахивать шпагой в изысканной манере «Танца смерти и жизни», что лишь раз показала для него, «танцуя» со шпагами против Мунбель. Последняя нота звучит долго, растянуто и мелодично, провожая всю композицию, выписанную аккуратным почерком на листах сшитой тетради, где на обложке было нарисовано солнце и луна. Сокджин слушал не отрываясь, и когда композиция все же завершается, восторженно выдыхает, хлопая едва слышно кончиками пальцев о тыльную сторону ладони. — Понравилось? — с полу открытыми глазами спрашивает Ким, смотря на восхищенного принца. — Очень, — улыбается он, стараясь сдерживаться и не показывать слишком ярких, не подобающих эмоций, — Ваше сочинение очень хорошо написано! В нем чувствуется, почему Вы дали ему названия летнего ветра, очень лирично. — Я рада, — улыбается она, поглядывая на часы, — Ой-ёй, кажется, время уже превысило наши с Вами часы, мой милый принц, — произносит она с толикой грусти в голосе, — Что ж… Тогда прощаюсь с Вами до следующего месяца! Сокджин ей улыбается, ласково и понимающе. Она говорила, что собирается покинуть дворец с Мунбель до середины октября по личным причинам, поэтому это был их крайний урок. Омега встает, протягивает ей руку и помогает выбраться из-за скамьи, на что она посмеивается и благодарит его, а потом провожает в дверях. — Вы сегодня один? — интересуется она, не видя Чимина, что всегда предупреждал их о конце занятий. — Да, Чимин решил отдохнуть, — кивает Джин. — Благородно с твоей стороны давать своим подчиненным продых, — посмеивается она, — Что ж… Я буду скучать по Вам. — Я тоже. — честно отвечает Сокджин, — мне будет не хватать Вашей музыки, госпожа Енсон. — А мне твоего внимания и восхищения, — так же искренне парирует она, — до встречи, мой милый принц. — До встречи. Последнее, что говорит Джин прежде, чем оставить свою учительницу одну в большой светлой зале, а самому удалиться в даль коридоров. Еще одно изменение, которое настигнет его жизнь в ближайшее время — отсутствие губительного фехтования, от которого он не смог отказаться только из вежливости, и чудных уроков музыки, во время которых Джин мог отдать душу чему-то запредельному. Музыка для Джина была словно любовь, чувства были теми же. Они окрыляли, уносили куда-то ввысь, заставляя воспарить над собственным бренным телом и отдаться. Он не сильно любил играть, куда больше любил слушать, и это была очередная маленькая страсть. Намджун научил его понимать свои пристрастия. Альфа всегда говорил, что жить без страсти невозможно. Она у всех разная, совершенно не похожая и почти не имеет ничего общего с постельными пошлыми играми, за исключением любви. Любовь — самая большая страсть, а за ней уже идут те, которые наполняют жизнь красками и которые, в сути своей, не отъемлемы. Страсть она такая… просыпается к чему-то, горит огнем внутри и заставляет глаза сиять в самые темные моменты жизни. Как однажды сказал Намджун, у его милого принца четыре страсти: свобода, любовь (говорил он про нее не в понимании чувств к человеку, а в понимании общности. Задевая любовь ко всему и его дарование к ней), музыка и смех. В тот раз, когда они были в имении альфы и он, как раз, и перечислил страсти своего возлюбленного, Джин нашел удивительным последнюю страсть. — Смех? — омега прохлопал глазками, поднимаясь с чужой груди, на которой лежал во время обеда, когда жара на улице стала нестерпимой и они пошли отдыхать, — Почему ты считаешь смех моей страстью? — Потому что когда ты смеешься искренне, ты будто начинаешь сиять, — улыбается Намджун, поправляя длинный волос своего омеги за ухо и улыбаясь ему тепло, до ямочек, так откровенно и интимно, что кажется, будто этой улыбкой он показывал Сокджину прямо сейчас душу в ее нагом состоянии, — Нет ничего лучше, когда человек улыбается со всей страстью к жизни, а ты это умеешь превосходно. И с тех самых пор Джин начал замечать страсти и других людей. Как забавно было видеть, как придворные, с всегда натянутыми масками общества, сияли глазами от таких простых вещей, как хороший чай, игры в шахматы или даже мимо пробегающая по окну на важном собрании пташка. Люди начали светиться от своих пристрастий в глазах юного принца, уча его еще одной истине жизни, который одну за одной ему показывал Намджун. Из окон все еще по коже пробегался свежий и теплый воздух, оглаживая неприкрытую шею, щеки и запястья, позволяя утонуть в последних моментах почти покинувшего их лета. Сейчас омега направлялся к Седжину на плановый осмотр, который они проводили каждый месяц, контролируя состояние принца. В минувшем месяце течка не пришла, однако доктор сказал, что ничего серьезного в этом не было. Просто организм все еще чудит с непривычки, и вот, когда близился срок для следующей, Сокджин идет на осмотр. Волнений внутри не было, от чего-то по венам вместе кровью разливалось спокойствие и некое разнеженное умиротворение. Оно окутывало его коконом последние несколько недель, за которые он стал очень хорошо слышать свою внутреннюю омегу. Та будто уповала, что-то урчала вечерами, пока Джин гладил волосы Намджуна, лежащего на его груди в тихой дреме, которая наступала на него от мерного стука биения сердца своего принца. Граф умудрялся быть странным, немного растерянным последнее время, но таким ласковым и нежным, будто отдавал все свои милые чувства омеге, сокрушая их, словно ливень в разгар юного июня. От его запаха становилось так хорошо и спокойно, глаза тоже невольно прикрывались, а в душе пели скрипки. Сокджин особенно любил эти вечера — почти единственное сейчас время, когда они были вместе, поскольку занятость Намджуна с осенним сезоном возрастал в разы. Как только мир за окнами скрывался за вуалью ночной перины, что сияла маленькими каплями-звезд, в комнате на третьем этаже господского сектора разжигался пожар любви. Огонь не жёгся, не был пылким и страстным в примитивном своем понимании, а игрался мягким, совершенно теплым живым дыханием, окутывая тела и души. Всего час… может едва ли больше, до той секунды, как оба провалятся в сон, позволял Сокджину чувствовать это тепло, чужое, мягкое и родное, от которого внутри становилось безгранично хорошо. В мыслях, Джин и не заметил, как дошел до больших дверей дворцового лазарета, в котором его уже ждали. Он аккуратно приоткрыл двери, стуча о их резную гладкую раму, и на него тут же обратили внимание несколько медсестер, что носились, будто пчелы, из стороны в сторону и разносили то склянки, то еще что-то. Омега вошел внутрь, принимая приветствия и улыбаясь так ярко и откровенно, как улыбаться научился рядом с Намджуном. От чего-то сейчас хотелось так улыбаться. Хотелось быть счастливым, именно сейчас в эти секунды и мгновения своей свободы и жизни. Хотелось дышать. — Господин Седжин уже ждет, Вас, наш милый принц! — кудахчущим голосом проговорила низенькая медсестра, указывая на коридор в личный кабинет врача, и Джин кивнул ей. — Спасибо, — кивая головой, проговорил он, тут же направляясь в сторону, идя по коридору сплошь провожающего его большими окнами. Вокруг все белое и воздушное, пахло препаратами и чем-то еще, неуловимо приятным, что многим может показаться гадким. Во всяком случае, Джину этот запах очень даже нравился. Длинный коридор привел его к дверям, давно ему знакомым, даже как-то выглядящими приятно и радушно, в которые он поспешно стучит и открывает до приятного «Войдите». Внутри все так же, как и годы до этого: окна, пропускающие колоссальное количество света в большую комнату; шкаф почти во всю стену, где стройно стояли записные книги и карты почти половины господ дворца; широкий стол, а рядом ширма и место для осмотров, где каждый раз скрывались доктор и его пациент. Седжина он находит взглядом за той самой ширмой, стоящего у умывальника в углу и промывающего свои руки, — он замечает гостя, но оборачиваться не торопится, беря в руки полотенце и с ним же на руках, поправляя свое пенсне. — Добрый день, — проговаривает Сокджин, и доктор бросает взгляд на часы, тяжелым брусом стоящие меж кон на полу. — Уж почти вечер, — посмеивается Пак, однако улыбается в ответ и косит головой к креслу. — Здравствуйте. Ким падает на кресло, складывая ноги вместе, и дожидается, когда напротив него за столом не вырастет фигура самого доктора. Седжин откладывает полотенце и в ту же секунду оказывается сидящим напротив Джина с его картой, которую он открывает на запиши месячной давности. — Ну-с, посмотрим, — проговаривает он, — прошу, пока я смотрю, можете рассказать мне о том, что Вас беспокоит, если такое есть. Сокджин задумывается, прислушивается к телу, но то будто напиталось теплом лета, совершенно нежное и распаленное. — Нет, — улыбается он, — все прекрасно! Я не чувствую ни одного недуга. Седжин хмыкает, не скрывая улыбки и почти сразу показывает руку к ширме, проговаривая что-то вроде «Давайте посмотрим», и Джин понимающе встает и за ширмой принимается расстегивать свою пышную рубашку, сплошь ушитую кружевом. За ним стоит кушетка, на которую он ложиться и Седжин возникает над ним, убирая руками и мягкими пальцами ощупывая низ живота. — Вы чувствуете симптомы течки? — спрашивает Пак, принимая вид глубоко озадаченный и внимательный. — Нет, — честно отвечает принц, — что-то мне подсказывает, что в и этом месяце она не навестит меня. Доктор не отвечает, лишь почему-то становится только более озадаченным и продолжает ощупывать низ живота. Джин чувствует, как его умелые пальцы будто проникают сквозь кожу и что-то там ищут, пытаясь выяснить причину затишья его организма. «Встаньте» — просит Седжин и Сокджин, уплывая куда-то в свои мысли послушно садится, доверяя врачу. Руки доктора падают на его шею, ощупывая ее у кадыка и ближе к самому подбородку, а потом спускаются к груди, почти не чувствуя, как от такого жеста вздрагивает тело принца. — Припухлость щитовидной и молочных желез и увеличение матки, — шепчет сам себе доктор, — Можете одеваться. Джин хмурится. Рука тянется за рубашкой, но голова тут же пытается понять, что же значат слова доктора, которые он так безучастно произнес сам себе. У Седжина была привычка — пока он не запишет диагноз в свои бумажки, то выражение его будет одно — не важно, в порядке все, умираешь ты или это что-то не значимое, что лечится простым чаем с какой-то особой добавкой. — Что это все значит? — тут же задает вопрос Сокджин, выходя из-за ширмы, видя, как Седжин указывает древком пера на кресло перед столом. Джин сел, смотря внимательно и озадачено, выжидая секунду, когда Седжин наконец-то все запишет и скажет свой вердикт. — Помните, в каких числах провели последнюю течку с альфой? — спрашивает он, и Джин будто спичка вспыхивает от одних только воспоминаний той недели. Ее он готов лелеять в памяти годами, оставляя ее, как одно из самых нежных и пылких воспоминаний. — В двадцатых числах июня, — отвечает Сокджин, вспоминая буквальности, — С девятнадцатого по двадцать шестое, ровно неделя, — кивает он. — Чудесно. — проговаривает больше себе Пак, краем глаза открывая листы календарика, лежащего рядом и смотря сегодняшнюю дату. –Теперь понятно, почему течка не пришла ни в том месяце и не будет ждать в этом. Уже едва больше четырнадцати недель. Джин ведет головой в бок. — Четырнадцати недель чего? — хмурится он. Седжин снова оставляет его без ответа, доводя буковки в своих тетрадях и только после закрытия поднимает глаза с некой искринкой, а на губах его ползет улыбка. — Зная о Вашем открытом статусе с графом, могу поздравить, — с мягкой улыбкой говорит доктор, — Течка не пришла, потому что Вы сейчас вынашиваете ребенка, — довольно проговорил Пак, с присущей ему привычкой сообщать такие новости со странностями. Голова поехала от таких слов и Джин удивленно захлопал глазами, смотря прямо на лицо напротив. Седжин все так же улыбался, ожидая дальнейшей реакции, и та тут же отразилась на лице принца. Он выпучил глаза, поразительно заморгал и замотал головой, смотря то на свой живот, то снова на доктора, который раздался в смехе. — Да, — улыбается док, — он там, — словно объясняя что-то ребенку прохохотал Пак, — Срок небольшой, и плод тоже — настолько, что я его и не смог нащупать на первом месяце, когда Вы приходили ко мне тремя неделями ранее, — проговаривает уже по-умному он, — удивительно, что на таком сроке Вас не тревожит тошнота или слабость, но Ваша мама тоже не жаловалась ни на что такое, когда носила Вас, так что тут нет ничего сверхпоразительного. — То есть… Я беременный? — как после какого-то транса почти перебил его Джин, кладя руку на низ живота, откуда чувствовал тепло. Седжин еще раз посмеялся и кивнул. — Совершенно верно! — улыбается он. Джин удивленно покосился еще раз на собственный живот, все такой же плоский, каким и был, вот только сейчас совершенно другой в ощущениях. Он и подумать не мог о таком. Честно, никогда и не за что, он даже не допускал мысли о том, что он мог иметь ребенка, носить его под собственным сердцем и чувствовать, как внутри него растет жизнь. Он всю свою сознательную жизнь, за исключением этих месяцев, был простым бетой, без прав и привилегий, а сейчас, когда он только начал чувствовать себя дома в собственном теле, его огорошивают этой новостью. В ту неделю, с того самого утра, когда Сокджин застал Намджуна за инъекцией подавителей и с полной готовностью расплакаться упросил его не делать этого, они оба будто погрязли в этой пучине похоти, отчаянного желания тел друг друга и большей близости. В те секунду, казалось, что было мало даже то, что альфа в те же секунду был глубоко внутри его тела, было мало его рук, его губ, его всего. Его собственное тело горело от течки, чужое же изнемогало от пылкого гона, которым болел его альфа, желая забрать любимую омегу. Сколько у них было сцепок, Джин и не считал… Раз за разом, его тело было прижато так плотно к кровати, стенам и даже полу, чувствуя, как разрывает все внутри узел Намджуна, от чего разум плыл настолько, что перед глазами разносилась рассыпь звезд. Близость с Намджуном была запредельной. В ту же секунду, как гон Намджун, больше ничем не сдерживаемый, полностью захватил его тело, дни смешались в одно. Одно нечто больше, приятное и жутко интимное, делая все сцепки не просто актом рвения инстинктов, а признанием в чем-то, что нельзя было сказать словами или выразить любым другим жестом. Даже вне гона и течки, желание почувствовать друг друга настолько близко росло к числу всех небесных тел, повещая степень за каждой секундой. С таким раскладом, уже спустя секунды размышлений, то, что внутри него появилась жизнь от столь яркой любви было уже и вовсе не поразительно. Джин выдохнул воздух, чувствуя, как кровь бурлит внутри так, что щеки запунцовели, а на губах неожиданно расцвета улыбка, трепетная и счастливая. У них с Намджуном будет ребенок… Такой же, как и тот, что растет сейчас в утробе Чимина, и такой же, как и все те, которых он посещает в пансионе из месяца в месяц. И единственным отличием его ото всех будет то, что он будет маленькой частичкой именно их с Намджуном любви, их маленьким признанием. По крайней мере, Сокджин считал именно так. Он быстро поднялся со стула, пролепетал что-то неразборчивое и счастливое для Седжина и выпорхнул из кабинета врача. Все вокруг было таким же светлым и теплым. Он провожало его на выход и отправляло вперед, под рвением чувств. Джин должен был рассказать все Намджуну. Прямо сейчас, немедля ни секунды, прийти к нему и упасть в руки, рассказывая в мелочах о испытываемых чувствах и о том, как же он влюблен в жизнь. Намджун точно будет рад. Несомненно! И иначе быть не может, ведь он столько раз тихо шептал на ушко слова любви, проговаривал их ласково и так трепетно, что сомнений не оставалось никаких. Намджун тоже любил детей и это было видно по тому, как мило он общается с ними в пансионе, где бывал вместе с Джином ни раз и не два, сидя с ними на траве и рассказывая умные истории и сказки. Сокджин бежит вперед, не замечая ничего вокруг себя. На лице горит улыбка и радость, что будто оставляет за ним слез из искр в глазах. Намджун сейчас должен был быть в выделенном ему кабинете, куда ушел еще по утру, разбирать пришедшие из Нотэра бумаги. Он сейчас, несомненно опять сидит за столом с этим своим умным видом, щуря за оправой очков драконьи глаза, когда в очередной раз проверяет конструкции чертежей и расчетов. Наверняка… До дверей в его кабинет остается всего ничего, буквально пара поворотов, и он уже будет рядом, смеяться и висеть на шее его первой настоящей любви. Он пробегает вперед, тормозя лишь немного, потому что дыхание грозится сбиться, и идет торопливо вперед, заворачивая за угол, где должен увидеть дверь в кабинет Намджуна, и она его встречает, открываясь пока Сокджин еще только вывернул из-за поворота, и из ее омута выходит Намджун. Джин хотел было побежать, однако перед ним стало одно единственное «но». После Намджун из кабинета вышла девушка, тут же что-то задорно пролепетав вокруг альфы и упав в его руки, просясь в объятья и Намджун ей ответил, оставляя поцелуй на щеке. ***