Oh, my darling lady

***

Были ли наши чувства настоящими?

*** Губы… родные губы, которые дарили ему свое тепло и любовь сейчас целовали другую. Дыхание будто остановилось вместе с биением сердца. Звуки перестали существовать, а все вокруг сузилось лишь до этой картины, как какая-то невысокая девчушка скачет вокруг его Намджуна в красивом бархатном платьице, улыбаясь и в его руках что-то нежно проговаривая. Кто она? Почему Намджун улыбнулся в ответ? Почему держит в руках так мягко и аккуратно? Что происходит? Голова ненамеренно поехала от того, как он перестал дышать, а картинка вокруг смазалась. Слезы… Они сами выступили на глаза, что мерцали когда-то глубоко внутри чем-то пурпурным, ласковым и мягкий, а сейчас наполнились стеклом от разбитой вазы и осколками хрустальных люстр, падающих внутри отчего-то медленно и совершенно тихо. Оставалась только боль. Обнаженная, словно святая стоящая у реки прощания и смотрящая в ее чистые воды. Хотелось кричать, выпустить из самого нутра истошный вопль, но за место него душа издала лишь жалкий скрип. «Иди отсюда… Уходи!» Будто взаправду проголосило что-то внутри него, — то же, что не давало стону боли сорваться с губ, не давало всхлипнуть и даже просто выдохнуть едва шумнее, чем срывались, словно с обрыва, редкие и короткие вздохи. Тело трусило, сотрясаясь от подкатывающей истерики, которую Джин умело сморгнул, не давая себе утонуть в ней и захлебнуться в этом отчаянном черном океане. Оторвать ноги от пола было сложно, развернуться и попытаться не видеть под закрытыми веками картину, где Намджун обнимает и целует кого-то, — тоже. Куда сложнее, чем проглотить, как крокодил солнце, собственные чувства и слезы, — к такому его готовили больше двадцати лет его жизни… к предательству близкого и любимого человека его не готовил никто и никогда. Мысли… они бабочками хаотично мотались вокруг его головы, ударялись о нее, нанося глубочайшие раны, что не сойдут, кажется никогда. Бабочками… Теми бабочками, коими назвали раскладные ножи. Тихий шаг перерос в бег. Он кое-как заставил себя выйти из того коридора, не слыша ни звука вокруг, потому что уши будто заложило беспорядочным шумом, больше похожим на гомон китовых песен. Сердце в груди то ужасно быстро стучало, делая больно, отбиваясь от ребер, то в миг прекращало свой припадок, режущим чувством от чего каждый вдох оставался новой болью. Боль…

Боль…

Боль…

Сколько прошло? Всего минут десять, как он чувствовал себя окрыленным и счастливым, а сейчас в голове вертелось только это слово и чувство. Все резало, все невероятно сильно било и кололо изнутри, будто избивая его омегу. Настолько быстро он еще никогда не торопился, даже не зная путем куда. Сейчас ему было некуда идти. Не было никого, к кому он прямо сейчас он прийти и упасть на колени, выплакивая туда всего себя. Рядом с Чимином сейчас был Юнги, Чонов не было при дворе, а у Тэхена и Чонгука слишком много забот меж друг другом и последний месяц их вообще почти не видно.

Никого…

Слезы уже почти не текли, он не позволял им скатываться росой на собственных глазах, умело запихивая все эмоции и чувства глубоко внутрь себя, где они причиняли боль только ему и оставались закрытыми. «Мама…» — мысль, пришедшая внезапно и так нужно сейчас, от чего Сокджин тут же меняет свое направление, сворачивая по коридорам. Один черт у них была запланирована встреча, так какая разница, когда именно он прибудет к месту — сейчас или через положенные полчаса. Коридоры меняют друг друга, вокруг много незнакомых и пустых лиц, на которых не было ничего, будто одно сплошное гладкое место с напудренными румянами или ровно выстриженными усами — ничего больше. Сокджин торопится, идет как можно скорее — уже не бежит только от того, что ноги гудят, голова плывет, а рука неосознанно коснулась живота, где в секунду затянуло, но скоро отпустило. Неужели это была своеобразная просьба, почти мольба, успокоиться и не делать только хуже? Джин не знает, и думать об этом страшно. Сейчас он просто хочет как можно скорее прийти к матери, рассказать ей все, дать волю слезам. Рабочий кабинет родителей уже за очередным поворотом, отчего-то он просто уверен, что оба сейчас там. Ни сколько потому, что об этом как-то упомянал Чимин этим утром, сколько его вел родной цветочный запах матери и твердая отдушка тяжелого запаха отца, смешивающиеся в одну композицию с каждым джиновым шагом. Он шел уверенно, но тихо, понимая, что неправильно будет залетать в кабинет вот так, и это стало для него спасением. С каждым новым подступом, он слышал голоса. В частности один единственный голос, глубокий, немного с грубцой от сотен скуренных трубок, которые и делали, когда-то голос настоящего командира — бойкий и басистый, прокуренным и в секунды резко сиплым. Это точно говорил Енсан. Его голос мало с кем можно было спутать, ведь именно его Сокджин представлял голосом судьи за каждый свой проступок, да и, собственно, почти всегда так и было. Ли со своими нравоучениями и духовной тщедушностью преследовал омегу всю его жизнь, следуя тенью, как еще без толстого тома нотэрсткого «Домостроя». Голос заставил остановиться прямо у двери. Только сейчас Сокджин понял, как все это время тяжело вбирал в легкие воздух и как тяжело было стоять — в глазах понемногу мутнело, периодически подкидывая перед собой сплошь черную картинку. В ушах стоял звон и сквозь него Джин только через секунды начал различать слова за гладью дубовой двери. — …и это предложение могло бы стать просто чудной возможностью! — явно увлеченно проговаривает Енсан, но дальше реплику продолжить не успевает, потому что внутри комнаты тут же расходится возглас его матери. Сдержанный, ровный и очень озлобленный, внутри которого слышался рык. Сокджин тяжело сглатывает, никогда ранее не слыша такого тона его милой и сердобольной мамы. — Енсан, это исключено. — Твердо припечатывает она, от чего мягкий голос пропитывается чем-то тяжелым и стальным. — Я не дам происходить такому средневековью в мой век и с моим единственным ребенком! Сокджин вздрогнул. Речь шла о нем?

О чем именно они говорили?

Какое еще в черту предложение?

От этих вопросом дыхание и вовсе сократилось настолько, что его перестало быть слышно. Успокоив сотни криков внутри головы, он продолжил слушать, опираясь рукой о стену и пытаясь устоять на ветхих ногах. — Госпожа Тэен, прошу, только подумайте! — тут же осекает королеву Енсан. Тема, над которой они толковали, была явно весьма выигрышна со стороны политики и законотворения, иначе этот рыжий уволь, не заинтересованный ничем в силу поехавшей головы, не рвался бы со стольким рвением в словесный бой убедительно и даже собранно с мыслями, — Если принц выйдет замуж за принца Нотэра, это же откроет нам столько возможностей! Союз двух сильнейших государств! Империй! Север и Запад еще никогда не были в союзе, но представляете какой это будет прорыв! Союз силы техники и силы культуры! — Мой отец ни на то потратил пол своего правления на утверждение столетнего мирного соглашения с Севером, чтобы я на половине его срока торговала своим сыном! — выкрикивает Тэен, не давая ему продолжить перечисления того, как это выгодно. — Это исключено! Он дебютировал на «Солнцестоянии» со своей парой! Как Вы себе это даже в мыслях дозволить можете? — Это ничего не значит, — отмахивается с полным безразличием Ли и в этих словах Джин чувствует, как он махнул рукой, хмуря рыжие брови и отворачиваясь от правительницы. — Есть этот дебют, нет его. Он не официальный с точки зрения документов, а значит его не существует! Это все равно, что сказать, что единороги — вымершая порода. В них кто-то верит, а на деле не было никогда коней с рогами! Простое суеверие, моя милая госпожа! По тяжелому вдоху матери, Сокджин понимает, что он почти задыхается в возмущении, пока он сам… Трясется. Его… Хотят выдать замуж за принца Нотэра? Без любви, без чувств, а с простой формальностью, чтобы объединить две могущественные державы? Но как возможно пойти с кем-то под венец без любви? Джин трясет головой, прикладывая руку к низу живота. Ну, как-то же они с Намджуном смогли создать жизнь с неполной любовью, только от него одного… Значит… Значит и это не грех, так ведь? Сокджин чувствует, как на глазах вновь появляются слезы. Он не представляет, что будет дальше. Намджуна рядом не будет, он останется с ребенком, которого ни за что в жизни не сможет потерять, и вот это уже будет социальный грех. Разве может принц, наследный и, более того, единственный, быть с ребенком без его отца. Точнее… Если выражаться сейчас словами все того же Енсана — без хоть какого-нибудь отца. И не важно какого. Это бы могло спасти репутацию… Могло бы соответствовать этикету, без которого его учил жить тот, чье имя сейчас Джин даже в собственных мыслях называть не желает, мечтая, что образ с глубокими ямочками и горящими нежностью глазами сгорит внутри его сердца, словно те глупые бумажки с желаниями, сложенные бабочками, его научил жечь Чимин в канун Рождества. Брак поневоле… Еще одна вещь, которая бы не отличалась от его жизни буквально меньше, чем полгода назад. Вернуть все назад. Вернуть свою жизнь, такой какой она была, прямо сейчас, за парой исключений. В ней больше не будет Чимина, который точно должен будет остаться здесь, вместе со своим истинным и их будущим малышом. Не будет и шумных Чонов, которые останутся при дворе членами Совета, по той же причине не будет больше рядом и взбалмошного Тэхена, вечно заходящего к нему в комнату с ноги и выражаясь глубоко вульгарно, но так весело и породному. Не будет рядом родителей и всего, что было когда-то. За-то останется маленькое родное воспоминание обо всем этом и то, что сможет заставить жить дальше. Рука на рубашке сжимается все сильнее, когда он смаргивает все слезы. За дверью продолжается ругать, в нее уже вмешался и его отец, что спокойно пытался парировать о том, что идея и в правду сомнительная и ее нужно решать на месте в Нотэре.

Не надо будет.

Дверь открывается резко. Внутри все по-прежнему так же, как и годы до. Тот же кабинет, отличающийся сейчас только тем, что Енсан стоит у стола с гордо выпяченной широкой грудью, его мама, словно раненная волчица, взлохмаченная и озлобленная стоит напротив, а отец держит ее под локоть. Лицо ее было искаженно какой-то эмоцией, которую Джин даже никогда не видел и не знал, как ее обозвать, что не скажешь о нем самом. Прогрохотавшая дверь, чей шум на деле было простым тихим скрипом, привлекла внимание всех, показывая образ принца, гордо стоящего в дверях. На лице Сокджина сплошное ничего, а из губ вылетает это губительное, тихое, но такое уверенное и горестное: — Я выйду замуж. *** — У меня дурное предчувствие… — тяжело выдыхает Чимин, чувствуя, как рука Юнги мягко гуляет по его пояснице. Слова омеги разбивают стекло тишины, которое повисло над ними приятной пленкой. Они молчали уже около второго часа, лежа в постели гостевой комнаты Юнги. Он прибыл ко двору еще до того, как Чимин вернулся с принцем с пансиона, успел доделать все свои дела и встретить истинного прямо по пути к месту встречи. Долгая разлука, как кажется, только сейчас тоскливо начала поднывать где-то в центре грудной клетки с едва ощутимым смещением в лево. Пол месяца они были разлучены друг от друга и вот наконец-то губы смогли слиться в приветственном трепетном поцелуе, а пальцы переплестись друг с другом. Время, будто вернуло их в то время, когда Чимин еще до беременности проводил дни с Юнги. Все так же. Такая же обстановка за обедом, который альфа организовал специально для них в саду, там, где никто их не увидит и не найдет. Те же чувства, что кружили вокруг них, когда они гуляли меж полок тихой огромной дворцовой библиотеки, и сейчас, лежа на постели и попутно избавившись от лишней одежды. Чимин был на четвертом месяце беременности и та сказывалась на его теле весьма ощутимо, напоминая омеге, что теперь его тело с ним делит кое-кто маленький и очень любимый. Живот был большой, ходить с таким было тяжело, ныла поясница и под рубахами всегда приходилось носить корсет для ее поддержки, который еще надо было умудриться затянуть. Раньше этим занимался Юнги по утрам, помогая надевать его и снимать вечером, а с переездом при дворец это приходилось делать самому. Во всяком случае первое время, — на долго Чимина не хватило и гордость пришлось отодвинуть в сторону, прося о помощи Даля, что смогло упростить жизнь. Сейчас в комнате было тепло, мягкая ткань хлопковых рубах и не давящих штанов приятно прилегала к телу, а усталость брала свое, уморительно клоня в сон. Юнги думал, что Чимин давно задремал, лежа у него на плече и утыкаясь носом в ароматную железу. Омега, словно ласковый кот, лежал рядом, почти на нем, пока сам Юнги с содроганием чувствовал, как за тонкой хлопковой рубашкой в животе Чимина периодически пинался их ребенок. «Точно альфа». Мин был в этом уверен. Однако тихий сосредоточенный голос истинного опроверг всю уверенность своего альфы, разбиваясь всюду еще и не особо хорошим посылом. — Почему же? — аккуратно спросил Юнги. Он аккуратно перевернулся на бок, перемещая голову Чимина на собственное предплечье и встречаясь с глазами Пака напротив. Внутри них гулял туман мыслей, и Юнги не смог удержать себя от того, чтобы не огладить конопатую щеку, а губами не приблизится к чужим, нежным и красивым. Чимин на поцелуй ответил, сминая мягко и отдавая какое-то немереное тепло, подобно которому сейчас дышал разгоряченный воздух за открытой рамой зашторенного окна. — Не знаю… — тихо произносит Чимин прямо в губы Мина, прикрывая глаза и обнимая настолько, насколько может. — Просто волнение поднялось внутри… Что-то нехорошее случилось… Юнги хмурится и становится серьезнее. С началом беременности, не только у Чимина, но и у омег и женщин в целом, до сумасшедшего развивается седьмое чувство. Об этом ему как-то рассказывала Бона, — тогда он не хотел это слушать, считая бесполезной для себя эту информацию и неактуальной, отчего чувства были такие, будто он был заложником в ученических познаниях подруги, однако сейчас рад тому, что та выбрала специальность акушера. Благодаря тогдашним рассказам Чон, он имел хоть какое-то представление о том, что происходит с Чимином и мог ориентироваться в его словах и желаниях. — Ты в этом уверен? — сипло спрашивает Юнги, поджимая губу и Чимин кивает ему. Значит это правда. Юнги тут же начинает думать о том, что могло произойти, однако почти ни о чем в голове растолковать не успевает так, как в дверях раздается уверенный стук, а потом в пороге появляется Даль. Юнги его не видит, но чудесно слышит его почти невесомый шаг, разительно отличающийся от шагов его же брата. Чимин тоже его слышит, приподнимаясь не без помощи альфы, что тут же суетится, поднимая его и усаживая рядом с собой. Мун стоит в пороге с полуулыбкой, вновь тонким пальцем поправляя свои очки, в коих отражается тонкая полоса света, что как раз падала на дверной проем. — Господа, к вам Чон Чонми, она побоялась тревожить вас сама, — проговаривает он, и за его спиной тут же вырисовывается образ маленькой альфочки, что едва ли доставала ростом по линию груди дворецкого. — Спасибо, Даль, — кивает быстро Чимин, обращая внимание на глаза вошедшей девочки. Он знает близняшек Чон слишком хорошо и с слишком юного возраста, так что читает их по глазам. Сейчас ее глазенки, круглые, словно у олененка, совершенно детские и пылкие были с тонкой пеленой неразберихи. Обычно всегда уверенные глаза и поза сейчас были совершенно неузнаваемыми. Брови сведены в домик, губы приоткрыты, а руки она держала кулачками прижатыми к груди. Юнги тоже заметил взволнованность Чимина, прижимая его сильнее за бок. — Чонми, что случилось? — спрашивает обеспокоенно Чимин, уже не тревожась о том, что он не любит, когда их застают с Юнги в столь интимной обстановке. — Я… — она оглядывается, останавливается взглядом на Юнги и заминается, уводя взгляд. — Я… — Не бойся, говори как есть, все в порядке, — просит граф, чувствуя нарастающую тревогу, которую сейчас разделяет с Чимином на двоих и старается перенять на себя как можно больше. Настолько, насколько научился за эти месяцы и даже перенимая от омеги едва ли половину, чувствует, как его собственный непробиваемый дух, повидавший не одну смерть, начинает трястись изнутри. — Я… не знаю, — кивает Чонми, начиная тараторить. — Нас сейчас вызвал к себе принц в господскую аудиенцию, они что-то обсуждали о заседании касательно коронации, у королевы лица не было, она просто стояла около окна, пока сам принц, король и Енсан стояли перед столом с кучей документов и принц подписывал их один за другим, а как только мы пришли в его комнату, его как прорвало. У него началась истерика, там Тэхван, мы не знали, что делать, поэтому я побежала к вам… Она произнесла все на одном дыхании, пока голос ее трясся, а вместе с ней начинало трусить и Чимина. Пак выдохнул, пытаясь держать себя в руках, и тут же начал подниматься с постели. Юнги засуетился, начал помогать, и только при прикосновении к его рукам можно было понять, как сильно он удерживает дрожь. — Я сейчас соберусь и приду, пожалуйста, подожди немного. — Бегло отвечает Чимин, чувствуя, как в горле пересыхает. Голова резко закружилась и Юнги встал позади него, позволяя полностью облокотиться спиной на его грудь. Чонми и Даль вышли, оставляя их одних и с губ Чимина сорвался взволнованный выдох. — Как чувствовал… — выдохнул Чимин, протягивая руку в оставленному на кресле корсету и тут же стягивая с себя домашнюю рубашку. — Затяни, пожалуйста. — Чим, прошу, не переживай сильно, — просит тихо за спиной Юнги, затягивая как положено корсет, делая это мягко и стараясь не причинить Чимину дискомфорт, хоть кончики пальцем едва немели от чувств младшего, что жили и в нем тоже. — Тебе нельзя. Ты уже израсходовал все свои лимиты. — Интересно, из-за кого? — в шутку шикает Чимин, чтобы успокоить и себя и Юнги, однако Мин лишь тяжело выдыхает, завязывая вязочку на корсете и прислоняя Чимина к себе. Он аккуратно оставил поцелуй на тонком плече с едва видными веснушками, — Собирайся давай. И после этого они ни говорят друг другу ничего. Юнги быстро собирается сам и помогает полностью переодеться Чимину, после чего по прошествии трех минут они оба выходят за порог комнаты и, насколько себе может позволить положение омеги, они торопятся к господскому сектору, к спальне Сокджина. Внутри все превратилось в сплошную трясучку, заставляя Юнги на ходу пытаться успокоить истинного своим запахом, от чего Чонми вела носом, а Даль и вовсе пропал спустя секунды. То, как они добрались — наверное, не помнит никто из них троих. Все будто перемешалось, стало одной смесью из светлых и темных коридоров и вот та самая лестница, что винтом поднимается на нужный этаж. Чимин тяжело выдыхает, чувствуя сильный запах Сокджина, такой встревоженный и забитый, что внутри все сперло и самому Паку стало тяжело дышать. Он тут же выдыхает воздух вместе с вставшим поперек горла комом, отрывая руку от большой ладони Юнги и просит уйти. — Я сам, — заверяет Чимин, однако Юнги смотрит битым псом. — Тебе там делать нечего, сам же понимаешь. Мин, словно ребенок рядом с матерью, преданный, нежный и сейчас взволнованный, смотрит неуверенно, потому что хотел бы довериться, однако разделяет одни чувства со своим истинным и понимает в чувствах каждую ноту его запаха. Приторный запах липового меда, отдушка жасмина и такой четкий только для него запах их ребенка, что растет в утробе его нежного Чимина, все они сейчас растворяются такой взволнованной бурей, которую омега старательно прячет, но от Юнги это, к сожалению, укрыть не получится. Выдохнуть получается тоже тяжело, от чего он подходит близко, быстро обнимая и берет руки Чимина в свои. Времени у них нет, Мин чувствует, как торопиться сам омега, поэтому быстро подносит ладони истинного к губам и оставляет на них поцелуй. Отпускать не хочется, особенно сейчас, но ситуация вынуждает. Чимину тяжело не меньше, однако он тут же клюет Мина в щеку и разворачивается на небольшом каблуке туфель, торопясь к дверям джиновой комнаты. Чонми преследует его тенью, воровато оглядываясь на графа. Она никогда не видела еще этих двоих рядом и такие отношение меж ними стали для нее открытием, на которое, как и на прочее, времени не было. Чем ближе они подходят к комнате, тем больше трясучка одолевает тело. То дурное чувство, что мучило Чимина с самого возвращения ко двору, сейчас превратилось в панику, заставляющую нестись быстрее, чем хотелось бы в его положении, суммируя все уже пережитое. Дубовая дверь открывается без стука, не громко, а с точного толчка чиминовой руки, являя комнату. Честно, в эту же секунду у омеги подкосились ноги от двух вещей — оттого как тяжелый запах, наполненный несвойственной горечью и скорбью сбил его, сейчас особо восприимчивого к любого рода запахам, с ног, а второй вещью стало то, каким он увидел Джина. Сокджин сидел на полу, опираясь сгорбленной спиной о подножье кровати, весь зареванный, скрюченный в один комок. Комната была наполнена сумраком, внезапным беспородном, разбросанными всюду бумагами и вещами, а рядом с тем, что буквально несколько часов назад было принцем, сидел напуганный Тэхван. В его глазах горело что-то взволнованное, утопленное в ужасе, пока он тянул трясущиеся руки к своему господину, пытаясь успокоить, сделать хоть что-то, но не выходило ничего. — Ч-чим-ин… — почти неслышно проскулил младший Чон, беззвучно захлебываясь в собственном чувстве, что слезами капало с глаз. Сердце будто остановилось, когда Пак наконец-то смог вдохнуть и двинуться с места. — Сокджин… — выдохнул Чимин, только сейчас слыша, какой всюду раздавался вопль. Джин буквально вопил. Захлебывался в истерике и слышалось это так, словно ему выламывали все кости изнутри. Он держался руками за живот, опуская голову на острые колени, а на спине, которую Чимин впервые видел сгорбленной, проступил рельеф позвонков, кои не скрывала тонкая хлопковая рубашка. Ужасающая картина, наверное, самая страшная, которую помнит Чимин. Даже смерть родителей, искажённое в страхе лицо матери не отдается в памяти столь ужасающие, чем Сокджин, прямо сейчас выглядевший вовсе не как человек. В ужасе Чимин бросается вперед, садится рядом с Джином на пол, отгоняя детей и прося их сейчас же выйти, чтобы они не видели ничего, из того, что прямо сейчас происходит в этих стенах. Руки быстро обвили силуэт Сокджина, с губ срывалось имя старшего, однако он даже не думал на него реагировать. Сокджина здесь и вовсе будто не было. Он был где-то настолько глубоко, что прямо сейчас перед Чимином была лишь обезображенная оболочка, совершенно кошмарная и ужасающая. Воздух пропитался горечью чужого запаха, и от него сильно кружилась и давило в голову. Чимин с силой прижал к себе принца, пытаясь выпустить как можно больше успокаивающего феромона, но это почти не помогало. Джин лишь уронил свою голову на его плечо, от чего черные пряди волос упали на лицо, касаясь губ. Никогда… Никогда в жизни Пак не видел принца в таком состоянии, от чего страх заставлял трястись каждой частичкой глубоко изнутри. Джин не отвечал ни на одно слово, впал в это пагубное состояние и, к сожалению, Чимину ничего больше не оставалось, как сделать то, что он теперь делал всегда в самых критичных ситуациях: — Даль! — истошно прокричал он, чувствуя, как от чужого феромона на глаза проступили слезы и он сам неосознанно начал задыхаться в подобной истерике. — Даль! Омега внутри, словно собака под дрессировочным свистком, извивалась, прижималась грудью и головой к земле и выла от тяжести. Это стало нестерпимой каруселью, что крутилась с каждой секундой все сильнее и сильнее, и не оставалось больше ничего. Чимин это понимал. Даль, как и прежде, явился сразу же, как только его имя слетело с губ господина. Картина ужасающая даже для него — обе омеги сидели на полу: один бился в истерике, а у второго беспорядочно с глаз капали бесконтрольные слезы. — К Седжину за сильным снотворным, быстро! — выкрикивает Чимин, — никого не пускать, просто принеси сам! И это последнее прежде, чем Даль просто кивнул, убираясь прочь, а Чимин обнял Сокджина настолько, насколько мог. Не оставалось ничего больше… Ни одного ответа, только пропитанный болью запах, бардак повсюду и они вдвоем, словно на тонущем судне, идут ко дну. ***