Oh, my darling lady

***

В сомнениях моих, разлилась тишина

Она не знает, меры, право.

И в полночь у окна, посветит мне луна

Вот только не услышу я ее восторженного «Браво!»

*** Что происходило после того, как его извилистая подпись была поставлена на последнем документе — он не помнит. Вокруг был шум. Сплошной шум из восторженного голоса Енсана, разочарованного выдоха матери и мятого голоса отца. Омега впервые слышал голос родителя неуверенным и таким тихим — король вовсе не понимал, что творится сейчас в комнате, поэтому лишь прильнул к большинству, которыми стали сам Джин и Енсан. Джин тоже, если честно, ничего не понимал. В голове все выглядело логично, четким планом, однако на деле руки тряслись, словно на морозе, а к горлу подступал ком. На столе лежало много документов, на которых один за другим появлялась ровная и красивая подпись принца о его согласиях. Тэен что-то говорила, что с ее стороны ничего подписано не будет, однако, как понял Сокджин, этого и не требовалось. Голова сильно кружилась, внутри отчего-то все разбивалось, заставляя в глазах мутнеть и свербеть где-то внутри горла. И вот настал момент, когда с его указа в комнату вошли близнецы, чтобы проводить его. Сейчас опять зверски не хватало Чимина, однако Джин не мог себе позволить прервать его встречу с отцом его будущего ребенка, с коим они и так не виделись больше двух недель. Никак не мог, но и того, что его прорвет, он не смог предвидеть. Все смазалось в один момент. Резко, неожиданно и внезапно, затопляя его чернью и заставляя согнуться в ком из костей и кожи, внутри которого где-то глубоко был сам омега. Все стало огнем. Превратилось в огромную бурю, оставляя его истощавшим странником. Он упал в пропасть, из которой не было ни выхода, ни спасения. Ничего… И никого… Лишь темнота. … То утро было самым тяжелым в его жизни. Темные воды заключили его в темнице в самых глубоких и беспросветных уголках бездны его отчаянья. Он впал в истерию, а дальше наступила лишь тишина. Самая беспокойная тишина в его жизни, выгрести из которой он не мог. В тишине было тревожно, абсолютно тихо и даже безмятежно. Безмятежно до немых криков, которые то и дело вырывались из его сухой, болеющей глотки, скрежещие и приносящие еще больше боли. В той темноте не было ничего, кроме навязчивого тихого звука мерно бьющейся обо что-то капели где-то на задворках его же сознания. Со временем истерика утихла, а стук капель уже казался ритмичным и успокаивающим. В его ритм удавалось дышать и именно в этом оказалось его спасение. Словно спасительный обломок мачты во время кораблекрушения был этот стук, дарящий умиротворение, но не отсрочивающий мысль о гибели. Сокджин не понимал, где он находится, но это уже было не важно. Не имело значения и то, что происходит вокруг. Во всепоглощающей тишине был только он и больше ничего. Лишь шум. Лишь он. Лишь спасительная темнота, позволяющая иссохшим от слез глазам отдохнуть. Сколько он был в объятьях этой темноты — он не хотел знать, даже если бы представилась таковая возможность. Он лишь понимал, что она оборвалась сразу после того, как среди темно-синего цвета появилось белоснежное пятно. Эту картину, только немного в ином свете, он уже видел несколькими месяцами назад. В темноте появился знакомый силуэт. Совершенно изломанный, скорченный, и затопленный в воде. В небольшой редеющей луже лежал он во всем белом. Свернутый в калачик, с изломанными руками и совершенно пустыми темными глазами. Это была его внутренняя омега. Та самая, что дремала долгие годы и так тепло и мягко улыбалась ему когда-то давно. Тело его омеги смотрело на него чернеющими безднами глаз, без сил и эмоций. Глазницы были продавлены и лицо казалось совершенно серым. Весь ее вид напоминал Сокджину картину, которую он видел давно. Будучи еще совершенно маленьким ребенком, он гулял по саду матери вместе с молоденькой нянечкой, и, играя в салочки, он убежал слишком далеко от нее. Остановиться его заставила трель птенцов. Где-то там, на дереве было гнездо, и когда Джин хотел уже было подойти поближе, он застыл. В траве он увидел птенца. Оголенного, с выпавшим с кожи пушком. Вокруг него ползали муравьи и прочие жуки. Те залезали в его пустующие глазницы, вылезали через рот, а вытянутое тело местами чернело. Картина умершего птенца, пожираемого насекомыми настолько сильно отложилась в его голове, что прямо сейчас, смотря на свою омегу он вновь начал задыхаться. Тошнота подошла к горлу, и всюду раздался тот невыносимый запах трупов, который до этого он и не заметил. И самое жуткое было в том, что Джин видел далеко не птенца, а самого себя часами ранее, такого же измученного, вот только в лице своей же омеги. Она смотрела на него не мигая, долго и пронзительно, пока тяжелые ресницы ее тенью не упали на глаза, а перед самим принцем внезапно появился бархат балдахина. Вся та темнота была его сном, в котором он пробыл какое-то недействительное время. Тело дико болело, кости выламывало и глаза совершенно не хотели открываться. Было больно телом, но внутри творилось еще большая каторга. Все внутри него ломало и ныло, и уже даже не кричало, а жалко сипело севшим голосом. Голова раскалывалась на части. Веки непосильно тяжелели. Они явно опухли и открыть их казалось чем-то невозможным. От этого из сухих, треснутых губ вырвался сиплый стон. Звон в ушах бил еще сильней о гонг раскалывающейся головы. Все казалось нереальным и болезненным, но опухшие глаза даже не слезились. Было просто больно.

Просто невозможно.

Просто никак.

Чувства жрали больнее. Больнее ноющего тела и горящих глаз. Боль засела в сердце. То билось в агонии, то верезжало, а страшнее всего было второе сердце, только более маленькое и под его собственным. Сокджин едва ли осилил одно движение, едва ли смог приоткрыть глаза. Тело сковала судорога, от чего он с дикой болью скрутился в комок. Пульсировало все, что могло пульсировать, а возвращающиеся чувства и ощущение приносили лишь новые спазмы. Хотелось выблевать пару органов, горящих внутри особо яростно и невыносимо. В эту секунду он думал, что даже смертельная доза опиума не смогла бы и на секунду заглушить его страдания и боль. Приоткрытое окно спасало — доносило легкие порывы прохладного ветра, а вместе с ними и запах меда. Джин едва нашел в себе силы, чтобы на трясущихся руках поднять себя. Прямо за шторой балдахина скрывался сидящий на стуле, дремлющий Чимин. Милый Чимин, совершенно светлый, с пролегшими синяками под глазами. От них Сокджин почему-то пугается так же, как и от своего сна. Не понимая, что он делает, он тянет руку к чужому лицу, оглаживая щеки и убирая волосы. С каждым новым прикосновением Чимин все больше отрывался от сна. Ресницы его начинали дрожать, губы сжиматься, и в конце концов он открыл глаза. Однако открыл он их так быстро, что тело дернулось, и выглядел он так, будто только что его выдрали из оков кошмара, как и самого Сокджина совершенно недавно. — Сокджин, — пропустил сквозь губы Чимин, налетая на друга, сжимая его в тисках объятий. В глазах Чимина, обычно теплых и спокойных, сейчас бушевали ураганы и где-то в карем омуте будто бы поселился синий цвет. Его руки сжимали плечи принца, трясясь, и только из-за этого Джин почувствовал, что трясет ни сколько Чимина, как его самого. Омега попытался улыбнуться другу, но искрасневшие, обкусанные в кровь губы болезненно отозвались новым пульсом. — Который час? — как ни в чем ни бывало отозвался Джин, видя, как ломаются эмоции на лице Пака. — Четыре. — Кратко отвечает фрейлин, но хватка от его рук на плечах стала сильнее, а меж рядов ресниц появились капельки слез. — Сокджин, прошу, расскажи, что вчера произошло? — прошептал Чимин, садясь как можно ближе. — О чем ты? Джин понимал. Но голова просто не хотела работать. Что было вчера он почти не помнил, но, как и присуще его воспитанию, закапывал все свои самые болезненные чувства внутри. «Стоит забыть то, что может сломать твое лицо при других», — этот урок он уяснил от Мунбель, когда-то давно, когда он не смог дать ей хоть какой-то отпор из-за обиды на Тэхена. Однако, в душе боль отзывалась все большими и большими всплесками, билась о камни непонимания в чиминовых глазах, но Сокджин не мог позволить ей выйти наружу. — Не строй из себя принца, — строго произносит Чимин, заглядывая в самые глаза и пытаясь вывести на правду. — Я не строю, я и есть принц, — хмыкнул грустно Джин, чувствуя, как в секунду сильно закололо где-то в груди и стало тяжело вдыхать глубоко. — Что произошло вчера? Почему ты упал в истерику? — оттарабанил Чимин, тоном показывая, что отмазаться от него не выйдет. Иногда, Чимин мог говорить так, будто знает все, но ему важно узнать всю правду от первых лиц. И обычно он этого добивался. Это и происходило сейчас, но Джин был непоколебим. — Ничего не было, — отмахивается принц, отворачиваясь от Пака, чтобы не врать ему в лицо и дальше. — Если бы ничего не было, ты бы не упал в сон на двадцать с лишним часов! Кому ты чешешь? — почти гаркает Чимин, понимая, что Джин опять хочет проглотить в себя все, что его тревожит. Вчера, когда он самолично ходил за Седжином за успокоительным, он видел довольного старика Енсана, который с чувством прикуривал сигарету и закручивал свои рыжие гадкие усы. Барон передал величайшие поздравления принцу за то, что тот наконец-то научился принимать верные решения. Эти слова не могли выйти из головы Чимина. Близнецы сказали, что Джин подписал какие-то бумаги, мадам Тэен была без лица, а Енсан довольствует. Дело пахло чем-то очень опасным. Омега не сообщал никому о произошедшем с принцем, не поднимал шума раньше времени. При дворе сейчас не было людей, которым можно было доверять. Был лишь Юнги, стороживший двери всю ночь и малыши Чонми и Тэхван. И больше никого. — Я знаю, что ты подписал бумаги. — Спокойно, спустя небольшое время поговорил Чимин и почувствовал, как тело Джина пронзила судорога. Он вздрогнул, а из горла вырвался едва слышный стон. — Что это были за бумаги? — Брачный договор. — Тихо, почти не слышно сказал Сокджин, и голос его почти сорвался вновь. В эту секунду Чимин почувствовал, как земля ушла у него из-под ног. Какой еще брачный договор? Какой к черту договор, если Сокджин счастлив с Намджуном. И если сейчас принц плакал на взрыд, то дело было явно не связано с графом. Омега не мог поверить в то, что говорил ему прямо сейчас друг. Сокджин подписал брачный договор… Вот и объяснилось довольство Енсана, вот и выплыли слезы, которые прямо сейчас опять стекали по щекам принца. Не было веры словам. Чимин не мог объяснить, что он чувствовал в эту секунду, когда мурашки от долгой задержки воздуха прошли табунами по телу, но видел, как ломает Джина. Сокджина выламывало пополам. Он вновь скрутился, судорожно зажимая рукой нос, чтобы не завыть в голос, а Чимин резко упал ему в ноги, обнимая и прося успокоиться. — Что за брачный договор? С кем? — прошептал Чимин, как только Джин выровнялся, глубоко и неровно беря воздух носом и уводя красные до ужаса глаза. Его руки были в ладошках Чимина, и младший омега чувствовал, как тепло постепенно покидает чужие пальцы. — С принцем Нотэра. — Едва собирая себя воедино ответил принц, но тут же Чимина перекосило. — С принцем? Но как же Намджун? — и не успев договорить имя полностью, его полностью оборвал Сокджин. — Я больше не хочу его знать, — сдавленно выдал Джин, выдавая это слишком громко для того, что могло сейчас дать ему его горло, и слезы с новой силой полились из его глаз. Потребовалось еще энное время, чтобы Сокджин, полностью вымотанный и убитый, смог найти покой в руках Чимина. Около часа младший молчал, обнимая своего принца и пытаясь успокоить его запахом. Ничего не помогало. Тело старшего будто ломалось изнутри, не признавая ничего из вне. Чимин был бессилен. Все, что ему оставалось, смахивать собственные слезы и быть рядом физически. Он не знал, что произошло в тот вечер. Не имел и малейшего понятия, потому что еще днем Джин был самым живым и радостным на свете, признавался в любви Жизни и Небу, а сейчас сквозь истерику просил задернуть шторы, чтобы не видеть Солнца и Неба и просто побыть рядом. Сколько отмотали вперед минутная и часовая стрелки — оба не знали. Все впало в какой-то транс, из которого вывел обоих тяжелый и долгий выдох с джиновой стороны. Слезы больше не текли. Их как будто не было вовсе. А голос сел, но на это было почти плевать. — Я жду ребенка от Намджуна, — прошептал Сокджин и Чимин в шоке выпучил глаза, но сказать ему ничего не дали. — И прежде, чем ты хоть что-то скажешь, прошу, пожалуйста, не говори ничего. Я не хочу знать об этом человеке. — Почему? — осторожно спросил Чимин. Еще вчера он видел Намджуна, все было в порядке, а сейчас Сокджин говорит о ненависти к своему альфе. — Я застал его вчера с какой-то девушкой, — прохрипел Джин, закрывая глаза. — Она кружила вокруг него, он целовал ее в щеки и мило улыбался. — Откуда-то от сердца вновь в воздух вылетел скулеж. — Не может быть… — шепчет Чимин, но тут же притихает. — Черт его знает, скольких он так же обнимал и целовал, пока я не знал об этом? — вскрикивает Джин, впиваясь ногтями в кожу рук, сложенных полочкой. — Откуда мне знать, что он был верен мне, если так открыто был рядом с другой?! Я не желаю его больше видеть! Я не хочу его знать! — Ты говорил с ним об этом? Спрашивал? — спрашивает Пак, пытаясь думать не горячей головой, где внутренняя омега хочет разнести Намджуну лицо, а чем-то более благоразумным. — И думать об этом не хочу. — Шипит Джин, — Я не хочу видеть его, слышать его, знать его! Ничего о нем! — Хорошо! — соглашается Чимин, чтобы сохранить хоть грамм спокойствия внутри Сокджина, — тогда… что за бумаги? Джин, пожалуйста, расскажи, что за брачный договор? Что тебя заставил подписать Енсан? — Он не заставил. — Качает головой Джин, — Никто не заставлял. Это было то, что я был обязан сделать для своего Родины, как наследный принц. — Выйти замуж за принца соседнего государства — отличная идея отплатить своей Родине за чистое небо над головой? — возмущенно спросил Чимин, пытаясь вызвать внутри Джина то, что бы потушило пожар его состояния. Он старался быть с принцем как и прежде другом и закрывать глаза на ситуацию, чтобы дать ему почувствовать, что все в порядке. Хотя в порядке не было ничего. — Это не просто брак. Этим браком будет скреплен вековой союз стран и будут произведены объединения границ. — выдыхает Джин, пытаясь встать с кровати и уйти, но голова идет кругом. — Что? — с недоумением выбрасывает из себя Чимин, смотря, как Джин внезапно начинает гореть. — Эния и так заключила мир с Нотэром! Зачем нам жертвовать тобой? — А что я еще могу, Чимин? — Ким почти кричит, жалобно, совершенно опустошенно. Он заглядывает Чимину в глаза, и в их отражении видит то, что осталось от него самого. — Я больше не могу ничего! Я надеялся на какое-то чудо, но, в реалии, его нет! Нет никакого чуда! Я омега, не имеющий никаких преимуществ, все, что мне остается — покладисто отдаться кому-то. Моя бабушка была омегой, и что? Она вышла замуж и правил за нее ее муж! Моя мать — омега, тоже вышла замуж и в итоге заправляет страной мой отец! Я не смогу править сам своим государством, я не могу унаследовать престол единолично, а теперь из-за ребенка под моим сердцем, я буду носить вечное клеймо. Это единственный выход, чтобы сохранить все. Если я этого не сделаю, то мир вокруг меня падет, и поднимется буря! — Джин, притормози, прошу тебя, все можно решить… — Чимин не успевает договорить, когда его прерывает сам Джин. — Прости, но оставь меня сегодня одного. — Просит старший, наконец-то осиливая встать с кровати, и уходит в дальнюю часть комнаты, где были двери в его личную ванную. — Буду ждать тебя завтра, как обычно. — Но… — Чимин осекает себя и выдыхает, — Да, мой принц… И покидает комнату, оставляя Сокджина наедине с устроенной вчера разрухой и самим собой. Внутри был шторм, а он — одинокая в нем лодка с пробоиной в левом борту. *** Лицо Сокджина отпечатывается под веками, с каждым разом становясь все темнее, но так и не пропадая. Чимин не знал, что чувствовал внутри, не понимал, что произошло и как Намджун мог так поступить. В голове не укладывалось. Чимин все это время четко знал, что Намджун — практически единственный, не беря в расчет чету Чонов, кому можно было вверить принца, а сейчас весь его мир, построенный за эти месяцы просто растаял прямо на его небольших руках. Омега связался с пажами, приказал сторожить у комнаты принца тихо, а так же запросить аудиенции у королевы. Предчувствие ничего хорошего не вещало, а невольный трепет и страх перемен душил горло. На них надвигалась огромная черная буря, облака внутри которой выбрасывали из себя черный, смешанный с сажей снег, а курс ее был взят с Севера. Нотэр — стал подобен грозе, от которой не знаешь, когда ожидать шаровую молнию. Все, что сейчас оставалось Паку — спешить к Юнги в кабинет. Альфа точно ждал его, периодически посылал Даля, но бета все это время возвращался к бывшему господину с ничем. Мысли глушат, от них хочется уйти, и вот двери, за которыми его ждал относительный покой. Деревянные створы открылись сами по себе, Чимину даже не пришлось сбавлять шагу, — лишь кивнуть в благодарность белоголовым дворецким. — Юнги, надо поговорить, — с ходу объявляет Чимин, идя напрямки к Мину. Юнги в наполовину застегнутой белой рубашке заметно нервно сидел за своим столом, пытаясь отвлечь себя бумагами. Приход Чимина он почувствовал заведомо, поэтому прямо сейчас молча кивнул ему, в знак того, что готов слушать. — Ты видел Намджуна сегодня? — спрашивает Чимин, садясь с помощью Даля на кресло рядом со столом альфы. — Нет. — Отрицательно качает головой старший, становясь только более тревожным. — Если бы ты вчера не угнал к Джину, я бы свято верил, что этот прохвост у принца. Чимин стал озадачен. Лицо его исказили тени, брови сомкнулись на переносице, а в глазах не было ничего хорошего. Юнги все чувствовал, и от этого становилось тревожно. За это время он так ко всему привык, что стал каким-то трепетным, вечно беспокоящимся и, как выразился однажды придурь Тэхен — стал курицей на яйцах. От части, от этого даже убежать никуда нельзя было. Он с некой опаской ждал вердикта Чимина. Тот отчаянно о чем-то думал, складывал все «за» и «против» в голове, но в итоге испустил весь воздух носом, и откинулся на кресле. — Даль, прошу, найди графа Намджуна, — просит серьезным тоном Чимин, и как только оба брата испаряются за пределами комнаты, он вновь смотрит на Юнги, — Сокджин видел, как Намджун обнимался и целовался с какой-то девушкой, и с горяча подписал брачный договор о фиктивном браке с принцем Нотэра. Лицо Юнги вытянулось. Произошедшее казалось абсурдом. Во-первых, — он знал Намджуна не первый день, и Джун просто не мог изменять кому-то. Намджун был псом по своей натуре, преданный, до невозможности добрый и вечно виноватый. Ему лишь не доставало хвоста, чтобы тот мог махать им из стороны в сторону при виде принца. Его принца. Юнги впервые видел, чтобы Намджун в кого-то вкладывал душу, отдавал все, что у него было, жертвовал работой. Жертва намджуновой работой — непостижимая роскошь. Хосок вечно шутил, что Намджун пожертвует ею ради лучших друзей только в случае похорон, и то не факт. И Юнги был с этим утверждением крайне согласен. Намджун неразлучен с работой в пути, дома, во сне, — везде, где он только мог. За все эти годы он так привык работать, что это стало не привычкой, а образом его жизни. Образом жизни, который он легко предал ради омеги. Истинного ему омеги. И Джин. Юнги знал принца с тех самых пор, как скончались его родители и он стал частым гостем двора. Знал так, чтобы с уверенностью сказать, что этот человек — один из самых нерешительных и осторожных людей, каких ему доводилось видеть. На все предложения Сокджин думал еще десять раз и только тогда давал ответ, на авантюры от Боны и Тэхена никогда (почти) не поддавался, а в последнее время все перевернулось. Скажи ему еще с полгода назад, что Джин на горячую голову начнет подписывать брачные договоры, проклянет Намджуна или еще что-то в этом духе, — Юнги бы обвинил Тэхена. Но Тэхена рядом не было. Он был не виноват. Поэтому все, что оставалось Мину — глупо смотреть на своего омегу и хлопать глазами. — Что? — единственное, что мог выдавить из себя Юнги, после пары минут тишины. — Я о том же, — кивает Чимин, — мне кажется, тут что-то не чисто… а для того, чтобы подтвердить это, нам нужен Намджун. И только Чимин успевает это договорить, в дверях появляется сконфуженный Даль, кланяясь господам. — Прошу прощения, господин, — Мун поправляет очки на носу, а брови его выразительно складываются домиком, — Граф отчалил вчера от двора с девушкой. В стране их сейчас нет. И в этот момент все будто бы разбилось волной об скалы. ***