Семь причин быть вместе

      Психотерапевт не раз говаривал, что истина всех моих неурядиц заключается в гипертрофированном чувстве вины. Мол, стоит только отпустить сие гнетущее чувство, как я тут же избавлюсь от большинства своих печалей и проблем.       С каждой сессией мне всё больше и больше открывается реальное положение дел. Похоже, в обществе меня попросту принимают за недоумка, который спился то ли из-за ненадлежащего воспитания, наслоившегося на слабый характер, то ли под влиянием дурной компании.       «У сына Абраксаса настолько плохо с мозгами, что он вовсе не осознаёт, насколько всё плохо. Представляете, Люциусу Малфою приходится беспрекословно следовать рекомендациям своего психоаналитика. Только благодаря эдакому медицинскому трансу он и впрямь выходит из затяжной депрессии».       Затяжная депрессия… Словно позорное клеймо, выжженное в моём сердце, начертанный вечными чернилами приговор — «пасынок судьбы».       В последнее время я всё чаще отбрасываю перо, чтобы схватиться за флакон с настойкой от депрессии. Иной раз Морфей одолевает меня прямо за письменным столом.              «Неужто ваша супруга собственноручно заливает вам в глотку виски, запирая в собственном поместье? С чего это вы взяли, что она к вам охладела? Отчего вы не берёте в расчёт её поступки? Эта женщина не оставила вас после неудавшегося суицида, она приняла решение навестить вас после выписки. Неужто вам хватает наглости ждать от неё громких объяснений в любви да пылких объятий?»       То, что я услышал во время последней сессии от моего душевного целителя, я должен был бы понять как можно раньше. Спасибо моему доктору: без стеснения обнажив скрытую истину, он преподнёс её мне решительно и хладнокровно.       Ну что ж… На моём письменном столе лежат три билета на финал чемпионата мира по квиддичу. Скоро… Скоро всё решится.

***

      Маленьким хлопотливым домовикам пришлось немало потрудиться, чтобы разбить нашу немаленькую палатку.       Хотя, позвольте заметить, называть так сие произведение архитектурного искусства просто язык не поворачивается. Три полноценных этажа позволяют с комфортом разместить дюжину жильцов, а роскошная терраса из святочного белого мрамора вся выстлана персидскими коврами. Ковры эти когда-то были приобретены моей дражайшей супругой, да так у меня и остались. И вот теперь матушка решила прихватить всю эту заморскую роскошь с собой («чтобы ножки от мрамора не помёрзли»), а посему наша «палатка» сейчас напоминает самую настоящую резиденцию падишаха. По лагерю даже прокатился слушок, что подивиться на заморские соревнования прибыла турецкая принцесса на сносях.       Вход в наш походный дворец организован в виде парадного крыльца, отделанного тем же белоснежным мрамором. Внутри палатки царит приятный полумрак. Стены первого этажа обшиты планками из морёного дуба и украшены гравюрами с морскими батальными сценами.       Тяжёлый чугунный камин, выложенный тёмными кафельными панелями, обеспечивал теплом почти всё наше жилище. С помощью поддерживающего заклинания нагретый воздух мог циркулировать по первому и второму уровню, третий же этаж был оснащён своим маленьким каминчиком. Последний был сделан из оникса и при нагревании начинал светиться полупрозрачным нежным светом. А поскольку вся комната была обтянута шёлком нежно-голубого цвета, то розоватые всполохи придавали ей особое очарование.       К слову сказать, комнаты третьего уровня традиционно предназначались для самых младших членов семьи — сейчас там разместился мой сын. Но вернусь к описанию наших покоев — я знаю, я точно знаю, вам любопытно послушать, как Малфои устраивают свой быт!       Итак, первый этаж обыкновенно занимает глава рода со своей супругой, третий, как я уже упоминал, сейчас в собственности юного Драко, а вот второй этаж достался мне. Вся обстановка здесь была создана Нарциссой, а поскольку она обладала весьма притязательным вкусом не только в одежде, то, несомненно, находиться здесь было очень приятно. Затягивать стены шёлком Ци-Ци тогда не пожелала. Вместо этого стены частично расписали цветочными букетами под мейсенский фарфор, частично покрыли сусальным золотом. С потолка, украшенного изысканной росписью в виде цветочной гирлянды, свешивалась люстра горного хрусталя. А изящные бронзовые бра в виде корзин с ирисами как нельзя лучше подходили к гарнитуру красного дерева. В ванной комнате к моим услугам всегда готов средних размеров бассейн, в котором так весело было резвиться когда-то с моей ненаглядной…       А всё-таки великое благо эти настойки, изгоняющие тревогу и лишние переживания. Моё сознание настолько замедлилось, что сил на печальные воспоминания уже просто не хватает.       Утреннее солнце приятно ласкает моё лицо. Совсем недавно им плотно занимался один известный бразильский маг-косметолог, и теперь я чувствую, как подтянулась кожа вокруг глаз. Щёки, начавшие плавно перетекать в брыли, вернулись на своё место, чем я был очень доволен.       Утренний кофе — чем не идеальный заменитель шардоне? Подумать страшно, сколь рано начинал я пьянствовать… И как предивно осознавать, что мне удаётся полностью исключить это явление из своей жизни. Лишь одно не даёт покоя: я так и не получил ответ на невысказанный вопрос, что разъедает мою душу едва ли не с первого дня развода.       Воссоединимся ли мы?.. Случится ли так, что Цисси сбросит с себя порочное клеймо «Вандекамп» и вновь озарит обитель Малфоев своим воцарением?       В сей же миг моё сознание ядовито шипит: где вы оставили свою хвалёную гордость, Люциус? Неужто вы столь низко пали, что гоняетесь за нравственно опустившейся женщиной?! Быть может, и так… Однако, по коварному замыслу судьбы, сия «падшая» женщина была моей законной супругой двадцать три года. А посему… Из мира высоких материй меня выдёргивает собственный отец. Он тоже ещё не полностью отошёл ото сна, поэтому его возглас звучит расслабленно:       — Выгляни наружу — не твоя ли там ненаглядная возле палатки околачивается? Неужели рассчитывает на завтрак в нашем обществе?! Ну, если только по старой памяти…       Словно ужаленный, я срываюсь со стула и, конечно же, опрокидываю на себя чашку с горячим напитком. Палочки под рукой не оказалось, быстро навести порядок не получится. Стиснув зубы и оттягивая пропитанную кофейным духом ткань халата как можно дальше от ошпаренного живота, я подлетаю к зеркалу. Матерь божья! Ну так и есть… Синяки под заспанными глазами, взъерошенные волосы и покрасневшая от утренних процедур кожа… И это вы называете «профессиональный омолаживающий пилинг»?! Ах, зачем она пожаловала столь рано…       Запаниковав, грубо расшвыриваю многочисленные баночки и флакончики на своём туалетном столе, пока не нахожу крем для лица. Эффект у него не совсем подходящий — он предназначен для жирной кожи, и пользуюсь я им лишь изредка, по необходимости. Но, чёрт побери, лучше так, нежели предстать перед Нарциссой с красной шелушащейся мордой! Зажмурив глаза и щедро зачерпнув крем, я резким движением покрываю всё лицо зеленоватой субстанцией. Разлепив веки, я оторопело уставился на себя в зеркальную гладь. В голове моей пронеслась витиеватая матерная рулада. Сейчас меня увидит Ци-Ци и, пожалуй, решит, что я вновь вернулся к янтарному пойлу. Или даже к чему-то более забористому…       В то же мгновение у меня за спиною раздался нежный голосок, что так ласкает слух:       — Люцик, я тут проходила мимо… Ой!       Нарцисса застывает с приоткрытым ротиком, потому что предстаю перед ней я в донельзя неприглядном виде — торчащие спутанными вихрами волосы, лицо цвета нежной молодой травки и мокрый халат, испачканный в кофейной гуще. Хорош жених, нечего сказать!       В глазах Ци-Ци скачут озорные бесенята; видно, как хочется ей весело расхохотаться. Однако она великодушно сдерживает свой порыв, понимая, что я очень уязвим сейчас.       Совсем недавно моего психотерапевта посетила одна идея, которую я сразу счёл малопривлекательной: я и мои родные должны почти полностью отказаться от работы домовиков. Речь шла о своеобразной трудовой терапии. Тот сеанс буквально предстаёт пред моими глазами…       «Поймите, если вести образ жизни, подобный вашему, а именно целыми днями предаваться утончённому безделью да пережёвывать воспоминания, разуму вашему станет очень скучно. Не буду перегружать вас медицинскими подробностями, но как раз от человеческой скуки-то и возникает изрядная часть ментальных проблем. Вы только вдумайтесь, насколько уныл этот замкнутый круг: вы бездельничаете, не испытывая при этом никаких эмоций, никакой новой информации в мозг ваш не поступает. Тогда вы начинаете копаться в себе, выискивая недостатки и упиваясь жалостью к своей личности. Эти тягостные, давящие чувства не получили должного выхода, а в итоге они подвели вас к черте в виде попытки суицида. Надо сказать, что среди больных депрессией это рядовая ситуация».       Помолчав с полминуты, мозгоправ добавил:       «Даже не думайте мне возражать. Многие люди с ситуацией, похожей на вашу, твердят одно — якобы им так комфортно… Да ни черта им не комфортно! Таким способом такие, как вы, лишь оправдывают свою слабость! Я прошу прощения за грубую откровенность, по щелчку пальцев вы можете сменить лечащего врача — мы оба об этом знаем… Но, мистер Малфой, давайте же будем реалистами! Как зрелый образованный человек, вы не можете не осознавать мою правоту».       Подумав, я согласился с доводами моего врача. Я буквально вынужден был наступить себе на горло, приняв решение на время отказаться от львиной доли услуг домовых эльфов. Домовики с домовухами впали в нескончаемую истерику. Они бились своими маленькими сморщенными головёнками о стены и дорогую мебель так неистово, что только вмешательство моей маман — она провела со слугами долгую разъяснительную беседу — спасло ситуацию. Я же настолько втянулся в непривычный для меня процесс, что в отдельных комнатах и вовсе стал наводить порядок голыми руками, без помощи магии… Словно какой-то урождённый маггл!       Вот поэтому-то перед моей бывшей (ожидаемо будущей?) женщиной и предстала столь невообразимая картина — невовремя раскрасневшееся лицо, обильно намазанное странной субстанцией, и гора немытой посуды, скопившейся после завтрака. Остатки продуктов и недоеденные кусочки, живописно валявшиеся на столе, добавили недостающие штрихи. Весь этот «творческий хаос» гениально подчёркивал то, насколько я себя запустил.       Однако же все эти мелочи жизни уходят на задний план, поистине меня волнует лишь одно: готова ли моя ненаглядная дать чёткий ответ на вопросы, чего она хочет и как намерена поступить.       Ох, нетерпеливый бедняжка Люциус, вспомните же, как усердно наставлял вас в своё время батюшка — радостное нетерпеливое предвкушение одно из самых опасных чувств. От него много важных дел срывается.       Так что не я один в этой комнате стискиваю зубы, чтобы успокоиться и продолжить свои утренние процедуры как ни в чём не бывало. Пусть не думает, что одно её присутствие заставляет меня трепетать от обожания. Мол, и без вас неплохо провожу время.       Нахалка не подозревает о смятении, разыгравшемся в моей душе. Она лишь мило улыбается, приближаясь ко мне. В мгновение ока, отточенным профессиональным движением руки, Нарцисса распределяет чёртов крем по моему лицу.       — Ты неправильно делаешь. Прежде чем вбивать крем, нужно его равномерно нанести на всю поверхность лица. А так ты своё покраснение рискуешь никогда не убрать.       Действительно, я тут же почувствовал значительное облегчение, кожа медленно начала успокаиваться, и зуд пошёл на убыль. Моя же голубка деловито вопрошает:       — Что именно ты делал — пилинг или сильнодействующую маску?

***

      Седьмое июля, восемь часов вечера — этот момент из истории своей жизни Корбан Яксли не забудет никогда.       Примерно за сутки до него, часу в третьем ночи, Корбан услышал стук в свой дом. Звук был слабый, прерывистый. Мужчине даже показалось, что кто-то по ту сторону двери пытался биться грудью о дубовую дверь. Спросонья хозяину даже почудилось, что это скребётся вампус.       Потирая заспанные глаза, Корбан спустился вниз и приоткрыл дверь. На пороге стоял не кто иной, как Люциус Малфой. Но что-то… Что-то с ним определённо было не так.       Блондин был мертвецки пьян. Он едва держался на ногах, слабо хватаясь за резной дверной косяк. Мантия из дорогой ткани в грязи и свёрнута набок. Кажется, Люциус умудрился основательно изодрать чёрный шёлк. Может, зацепился за гвоздь, а может, напросился на взбучку в очередном дешёвом пабе. Нет, Малфой и раньше напивался в стельку, но сейчас от него удушливой волной исходила какая-то обречённость. Серое осунувшееся лицо не выражало ничего, кроме страшной усталости. Глаза же были опухшие и красные, как будто их владелец совсем недавно заливался пьяными слезами. Что на этот раз? Неужели его ненаглядная вышла из дому за сигаретами и была в столь восхитительном платье, что он готов прямо сейчас перерезать себе глотку? Или же это очередная истерика накануне её свадьбы? А может, и то, и другое? В какой-то момент Корбан понял, что устал. Устал от вечно слюнявых разговоров и обилия выпивки, которое так и норовит утянуть Яксли в замечательную страну алкоголизма рука об руку с его вечно поддатым другом. Да… Именно сегодня он чертовски устал и не был готов пожертвовать своим сном, чтобы развлекать этого безнадёжного пьяницу.       «— Корбан… Я… Мне очень… Очень плохо…!       Из-за ненароком вырвавшейся мощной эруктации Малфой стыдливо прикрыл рот рукой.       — Ты сдурел, что ли… Ты время-то видел? — В подтверждение своих слов Яксли широко зевнул.       — Я… Прости… Я не… — Икота прерывала слова блондина, ещё немного, и Корбан вконец потерял бы терпение. — Я ненадолго… Просто, мне кажется… Мне кажется, что я скоро умру… Да, непре… непремененно… О, неп-ре-мен-но! Да… Я уверен, что вскоре умру…       У Корбана вырвался негромкий стон.       — О, Мордред Всемогущий! Наша песня хороша — начинай сначала… С чего ты это взял, придурок?»       При этом воспоминании Яксли в задумчивости прикусывает изнутри свою щёку. Он пытается сдержать подступающую скупую мужскую слезу… Слезу отчаяния от совершённого им предательства. Если бы он тогда пустил Люциуса к себе… Хотя бы на ночь, хотя бы на пару часов! Он пропустил бы с ним стаканчик виски, разговорил бы его и ни за что не отпустил бы одного домой. И какое же, позвольте спросить, Корбан имеет право до сих пор называться его другом?!       «— Пообещай мне… Что ты не оставишь Драко одного, если… Если со мной что-то случится. Обещай, что… Что не бросишь Драко и… Всегда… Всегда будешь рядом! И с ним, и с Цисси!       В ответ на недовольное и определённо сонное чертыханье старого друга, шатающийся Люциус выкрикнул буквально из последних сил:       — Нет… Дай непреложный обет!       В тот момент внутренний голос как бы прошептал Корбану: «Раньше он никогда не просил тебя о чём-то подобном. Может, всё действительно так плохо?» Однако Яксли не привык слушать своё нутро, и уж тем более в три часа грёбаной ночи.       — Даже если опустить тот факт, что для заключения обета такого рода необходимо как минимум трое участников… С чего ты, мать твою перемать, взял, что здоровый аки бык маг вот так возьмёт и помрёт в расцвете лет?!       — Для заключения сделки… подойдёт и домовой эльф!..       Отлепившись от дверного косяка, Люциус схватил товарища за грудки и неожиданно сильным порывом притянул к себе:       — Умоляю… Кроме тебя у меня никого не осталось!..»       В тот вечер Корбан совершил ужасную ошибку: после подтверждения договора он отправил Малфоя восвояси, после чего, как ни в чём не бывало, завалился спать. Благо на следующий день совесть сподвигла мужчину заглянуть в поместье Малфоев… Тогда он успел почти вовремя.       От тягостных воспоминаний Яксли отвлёк детский голосок:       — …А потом я проснулась и захотела пить… А тебе что снилось, папа?       Папа… Громко сказано для того, кому собственная любовница принесла в подоле негритёнка… Да ещё и с таким гонором, мол: «Коль живёшь со мною, так женись на мне, хоть на брюхатой, хоть с шестимесячным бастардом на руках! А как ты хотел? Кто меня, целованную, теперь замуж-то возьмёт?»       Так и живут они с тех пор: Яксли, шалава средних лет (благо хоть чистокровная) и внебрачная падчерица-негритёнок.       Надо было гнать её в шею… Такие ушлые бабы и в сорок ещё могут замуж выйти, да не за абы кого! Запросто окрутила бы знатного наивного малолетку, и ничего бы его родня не сделала. Даже пикнуть бы не успела…       Однако же всё сложилось так, как сложилось. И, признаться честно, Корбан был доволен. Вот уже пятый год, как у него появилась замечательная дочурка, в коей он — как бы мужчина ни пытался это скрыть — души не чает!       — Папаша твой в Африке, бананы под пальмами жрёт! — по обыкновению своему ворчит Яксли, поддразнивая дочурку.       — Нет! — пищит четырёхлетняя малышка, притопывая ножкой. — Ты меня вырастил, ты и папа! Я тебя люблю, а ты — меня!       — Ну, может… — в задумчивости тянет Корбан, ласково подталкивая девочку по направлению к «скромной» Малфоевской резиденции.       Отныне всё изменилось. Теперь Корбан не позволит этой наглой свинье так легко распрощаться с жизнью, ибо по капризному велению Фортуны Люциус Малфой является его единственным другом.

***

      И вот Яксли входит в просторную, до смешного роскошную палатку, чтобы узреть поистине ошеломляющее зрелище — Люциуса Малфоя.       В который раз Малфой доказал, что умеет удивлять. Всего-то месяц назад блондин заявился в поместье Корбана в самом неприглядном виде, а теперь предстал пред ним в совершенно ином обличии: стройный, посвежевший Люциус стоял рядом с роялем и картинно опирался на него рукой. Одетый в бархатный приталенный халат мужчина пел арию Клода Фролло своим родителям. Сочный, хорошо поставленный голос было приятно слушать, не опасаясь, что проскочит фальшивая нотка. Корбан вспомнил: они с другом как-то посещали эту маггловскую оперу и, кажется, были не очень трезвы тогда… В этот миг большие, мерцающие глаза останавливаются на вошедшем, на исхудавшем лице поющего расцветает широкая улыбка. Песня обрывается на полуслове. На мгновение, когда взгляды закадычных приятелей встречаются, кажется, что они оба попросту растворились в этом всплеске довольства друг другом. Корбан понял, что этот дурень, Малфой, вновь чувствует себя живым.

***

      — Мне сменили антидепрессанты. — Я словно оправдываюсь за своё утреннее выступление. — Точнее, как сменили… Та настойка, которую я принимаю утром, меня хоть и бодрит, но в то же время вводит в состояние несколько туманное. После её приёма я могу отмочить в буквальном смысле что угодно…       Тут уж мой возбуждённый новыми препаратами разум не выдерживает: я срываюсь с места, чтобы похвастаться своей новой игрушкой! Её мне столь великодушно выделило психиатрическое отделение Святого Мунго на моей последней сессии, посвящённой выходу из экзистенциального кризиса.       — Вот! Это таблетница, она в форме единорога… Я её сам выбрал! — Вцепляюсь в пластиковое новшество, да с такой силой, что под моими пальцами раздаётся тихое поскрипывание. — Тут все мои настойки, распределённые по капсулам, и каждая капсула лежит в ячейке, обозначающей определённое время… Вот эти я принимаю в десять утра — именно из-за них я сейчас… Вот такой.       Я потрясаю плечами, дабы убедительнее продемонстрировать своё взбудораженное состояние.       — А вот эти я должен принять сейчас, чтобы нивелировать побочный эффект от первого препарата, потому что в таком состоянии я тараторю, нервно чешусь и могу даже из окна выпрыгнуть от излишка энергии!       В сей же миг, не выдержав переизбытка дофамина, я принимаюсь размахивать руками подобно ветряной мельнице.       — Вот эти, жёлтенькие, чтобы поменьше рыдать, вот эти, с полоской, чтобы побольше рыдать, если я вновь опущусь на эмоциональное дно, а вот эти — чтобы мне не хотелось шагнуть с крыши своего «палаточного» дворца!       Отметив несколько опешившее выражение на лицах своих домочадцев, буквально выкрикиваю:       — Дайте мне чёртов стакан воды, иначе меня сейчас разорвёт! Мне нужно принять мои таблетки!       Отец, плотно сжавший губы, налил из графина воды и протянул мне кубок. Руки его при этом слегка подрагивали. Матушка же готова была в любую минуту разрыдаться при виде того, как судорожно я начал запивать лекарство. От спешки я начал захлёбываться, часть жидкости пролил на себя, потом закашлялся, так как вода попала не в то горло. В итоге я стоял с безумным видом: с багровым от кашля лицом и тёмным расплывающимся пятном на груди.       Право же, сыворотки эти начинают действовать очень скоро, едва ли не моментально: стоило только капсуле тяжело опуститься в желудок, как разум мой обретает желанную ясность. В изнеможении опускаюсь на гнутый стул и чувствую, как улетучиваются излишки чуждой мне энергии.       — Я… Я приношу глубочайшие извинения за этот концерт.       — Уж лучше так, чем как раньше. — На лице моей матушки появляется вымученная улыбка, которая в одно мгновение дарит столь желанное облегчение.       Меж тем замечаю присутствие ещё одной гостьи. Для моего привычного круга общения она уж больно мала, а ещё невообразимо всклокочена и темна лицом.       Испокон веков женщины нашей семьи уделяли особое внимание своему внешнему виду. Если речь шла о платьях, то это были изящные, сшитые вручную по последней магической моде произведения портновского искусства. Представительницы древнего рода чередовали фасоны robe à la française с robe à l’anglaise и всегда выделялись на светских мероприятиях.       Волосам тоже уделялось особое внимание. Множество средств для ухода, разнообразные щипчики, шпильки, заколки и гребешки были неотъемлемыми атрибутами любой дамы, носящей фамилию Малфой, с пяти до 99 лет. Наши женщины тщательно следили за модными тенденциями и всегда были идеалом красоты для света. Нередко причёски увенчивали композиции из живых цветов, чью свежесть поддерживала магия. А иногда в волосах хрупких красавиц можно было увидеть чучела заморских птах небывалой красоты и даже небольшие макеты архитектурных сооружений и кораблики с парусами.       Именно поэтому то безобразие, что творилось на голове у подопечной моего друга, стало для меня настоящим эстетическим шоком.       — Что… Что это такое?! — Вскрикиваю я, обращаясь к непутевому папаше. — Каким это образом ты выпустил её из дома в таком… В таком виде!       В сей миг приятель мой ухмыляется, обращаясь к замершей от напряжения девочке.       — Говорил я тебе, мартышка непослушная, что лучше дома причесаться? А теперь всё — шутки в сторону, ты попалась на глаза дяде Люциусу!       Применяю нужное заклинание, и гребень мгновенно оказывается в моей руке — уж кого-кого, но такую неряху в своих владениях я не потерплю! На расчёсывание девчонка плетётся словно на казнь — а зря! Пара-тройка заговоров, и волосы мулатки становятся шелковистыми и податливыми. Расчёсывание занимает считанные минуты!       — Какую косичку хочешь — свободную или как у комсомолки? — Помню, как матушка задавала подобный вопрос, когда занималась папенькиными волосами.       — Как у косомолки! — умилительно-неправильно выговаривает Розитта новое, непонятное ей слово.       Сказано — сделано! Ровно через три минуты на макушке юной аристократки красуется довольно тугая косичка, что девочке едва ли удаётся моргать.       — Не больно тебе, дитё? — задумчиво вопрошает Корбан, подперев голову рукой.       В ответ Розитта срывается с места и принимается радостно скакать вокруг стола — уж больно ей понравилась новая причёска!       И тут из угла комнаты доносится недовольное фырканье. Это моя милейшая супруга не смогла удержаться от едкого комментария:       — Ну и ну! Первый раз вижу такого неухоженного ребёнка!       Не веря своим глазам, Яксли разводит руками, как бы интересуясь: «Какого, мать его, хрена?!» В ответ я лишь подмигиваю, что означает: «Вечером узнаешь». Но в гляделки играли не только эти двое. Абраксас с Гертрудой также обменялись многозначительными взглядами. Плохо скрытая брезгливость проступила на их лицах, как реакция на действия Люциуса. Иметь многочисленных ублюдков на стороне аристократу не возбранялось, даже приветствовалось: в конце концов, распространить свои гены в максимально возможном количестве хотели все мужчины. Но допустить в своей жизни появление беспородного щенка, да ещё и столь благодушно отнестись к этому!.. Нет, это совершенно неприемлемо.

***

      — Эй, хорош спать, весь день, считай, продрых!       Голос старого друга словно громом врывается в сознание, заставляя окончательно стряхнуть с себя сладкую дремоту.       — Неужто уже вечер… — Слипшимися от долгого сна глазами я вглядываюсь в тускло освещённую палатку — мне хочется отыскать хоть что-то, что подтвердило бы реальность текущего времени.       — Это, наверное, из-за препаратов… Или из-за нервов… А, скорее всего, из-за всего сразу. Со мной так бывает.       — Тю… А вот мне на нервной почве всегда жрать хочется.       Рассеянно почесав за ухом, Корбан окидывает меня укоризненным взглядом:       — Матч по квиддичу начнётся через два часа. Лучше пойти сейчас, а то в этой толкучке хрен потом продерёшься. Цисса уже на подходе, тебя только, прЫнцессу, ждём!       Ну что ж, приготовления не заставили себя ждать. Волосы были красиво уложены парой отработанных заклинаний, а туалет подобран тонко и со вкусом. Сегодня я являл собой образец английского джентльмена расцвета викторианской эпохи: на мне был тёмно-серый фрак, сшитый строго в талию, узкие брюки, жилет в клетку и галстук. От цилиндра я решил отказаться. Ко всему этому прилагалась пара запонок и галстучная булавка, всё из белого золота, украшенного некрупными бриллиантами. В общем, скромно и со вкусом, дабы не сильно выделяться на фоне крикливой толпы.

***

      На меня обрушивается шум, волнами расходящийся от пёстрой толпы. Слух мой буквально сражён обилием несдержанного хохота, пьяной брани и мата на нескольких языках разом. Подумать только, какая невероятная разница пролегает между нашим, островным менталитетом и менталитетом дикарей-болгар!.. Чёртовы славяне, всего-то у них с избытком! Однако же, право, мистер Малфой, чья бы корова мычала…       Сие многочисленное сборище народа напоминает разномастную цыганскую толпу. И толпа эта вовсе не скучает. Организаторы постарались на славу: магические развлечения поджидают гуляющих на каждом углу! То тут, то там раздаются шутливые заклинания — это подростки стараются поразить воображение девиц, а заодно и продемонстрировать соперникам, что с ними шутки плохи. Молодые люди с напомаженными волосами раздают приглашения на шабаш всем желающим. От этого наблюдения меня откровенно коробит: шабаш — он для избранных. Приглашать туда всех подряд — большая ошибка. Молодёжь должна сначала доказать, что имеет право присутствовать на священных горах. Но мало кто из вчерашних сопливых ребятишек усердно трудится над заучиванием ритуальных заклятий, всем подавай разнузданную оргию да поскорее! А ведь смысл этого собрания абсолютно в другом… Мысленно желаю одному белому шмелю хорошенько проикаться. «Благодаря» именно его талантливой политике омагглившиеся выпускники Хогвартса с каждым днём всё дальше отходят от настоящих, кровных традиций! Но, к сожалению, старый толераст прочно уселся в своём золочёном кресле. Чтобы сбросить его оттуда, понадобятся недюжинные усилия. Впрочем, Мордред с ним…       А что у нас здесь? Ага, ведьмы и колдуны разных возрастов решили вспомнить древнюю магическую традицию, устроив прыжки через костёр.       Помнится, как я, будучи ещё совсем молодым, упившись вином на Вальпургиеву ночь иль же попросту поддавшись всеобщему веселью, не пропускал шанса принять участие в этом развлечении. Да… Давно это было, ещё не познал я в те времена тяжести родового проклятия, что коварно поразило моё правое колено. Хорошо, что сейчас всё иначе. В последнее время больное колено меня не донимает, а транс успокоительных настоек и вовсе заставляет отвлечься от давнего недуга.       Корбан заприметил в моих очах тот самый блеск азарта и былых воспоминаний. Он криво ухмыляется:       — Ну что, тряхнём стариной?       Недавно присоединившаяся к нам Цисси не даёт мне ответить. Горделиво устремив вверх курносый нос, она задорно щебечет:       — Не тряхнёт. Слабо трусишке!       Что ж, моя донна, на сей раз по-вашему не будет! Разбежавшись, я что есть мочи отталкиваюсь от земли.       Время словно бы останавливается, и, сдаётся мне, я вновь молод. И за моей душой ничего не остаётся: ни развода, ни войны, ни чёртовой попытки самоубийства — пламя ритуального костра выжигает всю тьму из моего нутра. Невесомое счастье родом из юности охватывает меня и наполняет радостными искорками, заставляя едва ли не молить о том, дабы сей миг не завершился никогда…       Но вот ноги мои встречаются с землёй, спину обдаёт лёгкое тепло. Слышу лаконичные аплодисменты моей ненаглядной. Со стороны Драко доносится вульгарное присвистывание:       — Ну ты жжёшь, пап!       Однако, кем бы я был, если бы позволил наследнику излагать мысли в подобной форме?!       — Я против таких выражений, мистер! Ещё раз услышу — уши надеру!       — Прошу прощения, пап, — Драко притворно тушуется, только меня не проведёшь.       Нарцисса ухмыляется в сторону Яксли, и, кажется, он тоже одаривает её презрительной полуусмешкой.       В целом празднования в честь матча организованы весьма достойно: беспорядков я нигде не увидел, молодёжь веселится, маги постарше тоже не теряются. И наша троица отправляется к трибунам, чтобы заблаговременно отыскать свои места.

***

      Матч… Такой шумный и сумбурный, что с первых минут опрокидывает моё сознание. Перед глазами проворно мелькают игроки, стремительно проносятся бладжеры, так и норовящие угодить в чью-нибудь зазевавшуюся голову!       То и дело в разных частях трибун раздаются ужасающе громкие кричалки безумствующих фанатов. Внизу тоже не всё спокойно: некто умудрился раздеться донага и выскочить прямиком на поле для квиддича (всё ради внимания прессы). Терпеть не могу такие омерзительные публичные проявления эмоций, но чего только не сделаешь, дабы вернуть расположение любимой женщины!       Испокон веков именно Блэки удостаивали развлечения подобного рода своим вниманием, а иной раз и непосредственным участием.       Азарт — есть истинная страсть этого старинного рода, и Нарцисса была подвержена ей как никто иной. Ах, сколько раз мне приходилось едва ли не за шиворот вытаскивать свою жёнушку из разудалых маг-казино!..       Иной раз она умудрялась просаживать столь баснословные суммы, что несколько раз я обнаруживал в своём кабинете угрожающие красного цвета конверты, присланные моим отцом. В конце концов огромные счета поступали именно ему, как главе старинного рода. Будучи вынужденным их оплачивать, он разносил меня и мою дражайшую половинку на чём свет стоит, обещал оставить всё имущество внуку, а нас обойти стороной в завещании. Потом, конечно, успокаивался, но лишь до следующего феерического захода Нарциссы в казино.       Вот и сейчас моя голубка, словно бы позабыв о благородном происхождении, свистит, подбадривая блестящих от пота ирландцев. Сидя рядом с ней как раньше, я расплываюсь в блаженной улыбке.       Но неужто наивный читатель вообразил себе, что день мой кончится на столь счастливой ноте? О нет, дамы и господа! Как там говаривал батюшка? Да будет шоу! Откуда-то сбоку я услышал этот омерзительный голос, окликнувший мою драгоценную спутницу. И вот что самое удивительное: встав со своего места, Нарцисса начала пробираться к Вандекампу через зрителей, не повернув даже головы в мою сторону. Легкий толчок под рёбра — это Драко пытается обратить на себя мой взор.       — Проследи куда она пошла… — проговаривает он одними лишь губами.       — Проследить? Ещё чего не хватало! С места не тронусь, пускай сама со своим нибликом разбирается…       Однако же я непоследователен. Сорвавшись с места, я спешу последовать наивному совету неискушённого чада. Само собой, лучше бы я этого не делал.       Осторожно спустившись к основанию трибуны, куда направилась Нарцисса, я замечаю широкую щель между досками. И, сосредоточив на ней свой взгляд, вижу омерзительную сцену: стоя на коленях пред моей супругой, Вандекамп держит её маленькую ручку. Поднеся её к своим липким губам, недостойный муж сей покрывает руку многочисленными поцелуями, словно клеймит!       В секунду покрываюсь ледяным потом, а в горле чертовски пересыхает. Я спешу отвести взгляд от этого бесстыдства. Более нервов моих не хватает, чтобы смотреть на эту вакханалию лжи и похоти.       Пить… Мне срочно нужно промочить горло! Однако домовые эльфы не подавали гостям воду. Единственный напиток, который здесь можно найти, — это сливочное пиво. Да какая разница?! В конце концов, Драко его пьёт с тринадцати лет! Сколько там градусов и есть ли они там вообще?       Не задумываясь, выхватываю бутылку из рук случившегося рядом домовика и всего лишь парой глотков осушаю её до дна.       Наслаждение растекается по всему телу, как будто в желудок изнутри меня поцеловали ангелы. Ощущения эти столь остры, что я чувствую, как у меня возникает спонтанная эрекция. Всё это так прекрасно, что во мне возникает непреодолимое желание продлить сие удовольствие. Оглядываюсь в надежде, что разносчик напитков ушёл не слишком далеко. К моему величайшему счастью, так и оказалось: подлетаю к домовику с лотком, чтобы сграбастать ещё одну бутылку. Свернув шею этой ненавистной, но столь вожделенной стерве, я целиком втягиваю в себя жидкость.       Пиво… Отрада для заводских работяг да уличных разгильдяев, но, чёрт побери, сейчас оно для меня как глоток свежего воздуха, ибо я задыхаюсь в этом вакууме ненависти и кровной обиды.       Но безумное счастье обрывается в один миг, так и не успев достичь своего апогея. Кажется, у меня скрутило желудок… Как же больно! Под кожей словно бегают крохотные кусачие муравьи, вот сейчас они доберутся до головы, и привет семье!..       Что же со мной происходит?! Это всего лишь лимонад с добавками, его дети пьют пинтами, а мне, выходит, даже его нельзя?! Меня повело в сторону, пришлось опереться о деревянную балку. И тут меня снова швыряет в горячечный жар — ибо из-за деревянной перегородки вышла Нарцисса.       Она вздрагивает, словно бы от неожиданности, однако, быстро взяв себя в руки, эта ветреная женщина прищуривается. Глядя на меня в упор, она словно пытается просверлить мою черепушку своим надменно-подозрительным взглядом. И тут меня словно пикси укусили:       — А чего это ты на меня так на меня вылупилась? Или тебе сказать мне нечего?!       В сей миг Цисси явственно осознала, что происходит: она попятилась, словно увидела дементора. Лицо у неё вытянулось, губы невольно подобрались. Она явно хотела сказать какую-то колкость, но не успела. Меня шатало из стороны в сторону, перед глазами мельтешили разноцветные точки.       — Сука! Подстилка ты дешёвая…       Что же я творю… Будто бы не я, а некто другой управляет моим телом, словно марионеткой! Что-то странное происходит с моим разумом, я вижу… Вижу всё словно со стороны. Но разве так бывает? Это же бред, сюр, да и только! Хотя, помнится, мой психотерапевт что-то говорил мне об этом… Кажется, в магической психиатрии это явление носит наименование «Morte di un alcoolo». Сознание моё разделились надвое: моё истинное «Я» и моё сокровенное, то, кое хранится где-то глубоко в подсознании. И в сей миг разумом моим овладевают демоны, кои до сего мира покоились в царстве Психеи.       Естественно, никто из окружающих не узрел моих метаморфоз, а посему я вновь предстаю пред высшим магическим обществом в до ужаса неприглядном свете… Магические антидепрессанты нельзя принимать с алкоголем, но я и представить себе не мог, сколь серьёзный характер имеет этот запрет! Однако же, право, моё второе «Я» вовсе не намерено закрыть свою гнусную пасть:       — Как же тебе стыда хватает вот так стоять передо мной?!       И тут мою птичку сразила невыносимая догадка — она медленно приблизилась ко мне и осторожно втянула воздух своим хорошеньким носиком:       — Ты что, пьян?!       Второе «Я» насмешливо-сокрушённо отступает назад; сейчас разразится такое шоу, о коем нормальная часть моего сознания будет вспоминать каждый день, причём обязательно перед сном!       — Я… Я стёкл как трезвышко! Огурчик!       Развожу руками и ощущаю, как ребро ладони натыкается на нечто твёрдое. Вскрик боли и липкое осознание собственной никчёмности, ибо кричал мой сын. Оборачиваюсь и вижу, как Драко, схватившись за нос, истошно вопит от боли! Но моё второе «Я» не собирается оставаться в стороне:       — Дракуля, сыночек… Папа случайно!       Не удержав равновесия, я всем телом наваливаюсь на многострадальное чадо, заставляя тех, кто сидел подле нас, разбежаться в разные стороны.       — Что вы творите, мистер Малфой! — Голос министра магии раздаётся прямо над моим ухом, однако же моё нутро, вот уж успевшее подняться на ноги, лишь отмахивается да по-хозяйски упирает руки в бока.       Применив исцеляющее заклятие, Нарцисса наконец-то отмирает, чтобы начать свою отповедь:       — Скотина! — верещит моя пассия, выкатив свои прелестные глазки. От избытка эмоций её кукольные ручки трясутся, а на глаза наворачиваются слёзы. — Да как ты посмел… Ты — настоящая скотина! Ты о родителях подумал? А о себе? Неужели не жалко своих же трудов?! Признавайся, сколько и какого алкоголя ты употребил, придурок!       Нарцисса разъярилась не на шутку, даже поток оскорблений в свой адрес не смутил её. Но и мне уже было плевать на всё, кроме того, что меня в очередной раз предали. Собравшись изо всех своих сил, я прохрипел:       — Пара бутылок сливоч… Сливочного пива!       Раздавшаяся хлёсткая пощечина на секунду перекрыла даже шум, производимый очумелыми болгарами, а шум был знатный. Перехватив белую ручку, грубым движением я притягиваю к себе злющую бывшую.       — Водишь меня за нос, дурака из меня делаешь всем на потеху и ещё чего-то смеешь требовать? Это ты мне ответь, что я сейчас видел? Чего хотел от тебя этот недоносок? Ты… Ты с ним теперь, да?       Голос… Голос мой звучит низко и гортанно — но это не мой голос! Это рык, доносящийся из моего гнилого подсознания! И знаете, что самое ироничное? Истинный я не в силах сдвинуться с места, дабы вернуться обратно в рассудок. Лишь стою в стороне и гляжу… Гляжу на то, как своими же руками рою могилу для своей жизни.       От жалости к себе и горечи за всех обманутых мужей у меня засвербело в носу, а глаза позорно заволокло.       — Этот недоносок является моим законным мужем, если ты запамятовал. Что и неудивительно, Люциус, ты ж мозги свои напрочь проспиртовал, — холодно цедит Нарцисса.       На миг поджав свои прелестные губки, она добивает меня окончательно:       — Вот что: спасать я тебя больше не намерена. Ты не оправдал мои надежды. Прощай!       В немом исступлении моё второе «Я» топает ногой на манер придурка Вандекампа:       — Ну и катись, шалава вандекамповская!.. Давай-давай, проваливай…       Я грязно выругался и хотел пнуть столб, к которому были наспех приколочены золотистые доски, но не удержал равновесия и шлёпнулся на землю.       Сидя в пыли, я ощущал себя полным неудачником. Мне было невыразимо горько и стыдно — за слабовольного себя и за эту распутную девку, мать моего наследника. Да и пропади всё пропадом. Не сумел удержаться, а значит, накидаюсь сегодня в слюни, благо ситуация располагает. Кстати, где Корбан? Он-то мне и нужен…

***

      Но для того, чтобы вконец одурманить мой сражённый очередным предательством разум, двух бутылок бы явно не хватило. Потому-то юный официант и был отправлен за очередной порцией креплёного вина, в то время как сам я остался сидеть, облокотившись на хромоногий стол. Оказавшись между двумя пустыми бутылками, словно между безмолвными суровыми стражниками, я понимал, что не имею сил ни на что — ни самостоятельно дойти до барной стойки, ни забыть о случившемся. Лишь сидел и смотрел, как при свете коптящей свечи передо мною кружились в дикой пляске призраки, которых Нарцисса Блэк черными аки смоль чернилами расплескала по страницам моей жизни, влажным от вина и слёз.       — А ведь я мог убить Вандекампа тогда, в том переулке… Да, бесспорно. Мог бы свернуть его поганую шею и прикопать на заднем дворе моего временного дома, как последнюю мразь, а после ежедневно приходить, дабы отливать прямо на его могилу. Да… Мог бы, но не стал. Как там говорил Долохов? Кишка тонка…       А Корбан меж тем задумчиво смотрит в сторону хорошенькой брюнетки неподалёку от нашего столика. Хорошо ему, право: жены толком-то и нет, свободен как ветер! Не знает он ни предательства, ни боли, ни этой выгрызающей нутро черной дыры, которая заставляет меня в очередной раз тянуться за бутылкой.       — Ой, блять, лучше поверь мне на слово: искать ссоры с человеком — плохое средство понравиться женщине, которая этого человека любит.       Затем, с секунду помолчав, Яксли добавляет:       — Уж я-то, в отличие от тебя, в бабах разбираюсь! Тем более, таких… — икота прерывает его повествование, — как я… Осталось очень мало!       — А что ты мне тогда предлагаешь?..       — Не искать у змей сиськи, а просто отпустить!       Скверный, но забавный лексикон моего друга в очередной раз вызывает на моём опьяненном лице слабую улыбку.       — Да, Корбан, остались только мы с тобой — кривой да корявый…       В ответ на это друг мой, звонко цокнув, откидывается на спинку кресла. Внезапно для меня выражение его лица меняется. До ушей моих доносится неожиданный вопрос.       — Каково это, когда бабу любишь?       — Что, прости?       Признаться честно, этот вопрос ошарашил меня.       — Ну, каково… Когда семья нормальная, когда в ней все носятся друг с другом, как с куриным яйцом… Когда, чёрт побери, бухаешь от того, что тебя предали, и было ж ведь кому предавать…       И тут мой старый друг поднял на меня свои покрасневшие от подступивших слёз глаза. Таким его я видел впервые.       — Хотя знаешь… Да ну их к чертям, этих баб. Мы с тобой тоже хороши, только и знаем, что по ним тосковать — один от того, что баба от него свалила, а другой от того, что жены-то, по сути, у него никогда и не было. И вообще… Всё, что не убивает, — протягивает мой изрядно поддатый друг, салютуя стаканом в трясущейся руке, — делает нас сырнее!..       — Может, сильнее?       — Нет! Сырнее!       Как бы в довершение своих слов Яксли что есть мочи стучит по столу кулаком. Я не нахожу, что ответить, ибо алкоголь в край затуманил мой разум.       — Воистину.       В этот же миг я и сам ощущаю, как по щекам моим текут слёзы. Нажрались, как свиньи, и рыдаем…       Смачно утерев громадной пятернёй свои покрасневшие глаза, Яксли спешит поведать мне один случай из своей жизни. История, действительно, вышла душещипательная.       — Еду я, давеча, со службы на Ночном рыцаре — метла забарахлила, а из Министерства трансгрессировать же нельзя… Рядом со мной примостились двое работяг, фабричные, я полагаю. Здоровые, как два тролля, и воняют так, что Мерлин упаси. А у одного из этой, как её… Из куртки торчит котячья головёнка. А у котёнка этого ещё такие ушки маленькие, ну просто игрушечные. Да ещё сидит так спокойно. А рядом же ведь второй сидит, напарник его, наверное. Ну не котёнка, а другого работяги, естественно…       Пьяно ухмыляюсь в ответ на оговорку Корбана и тянусь за выпивкой, чтобы стакан не пересох.       — Вот… Сидит, короче… А потом взял и погладил животинку пальцем — ладошкой нельзя, больно махонький — и говорит, мол, ты его отмой, хороший будет кот. Назови его Персик. Ты представляешь вообще, какая трогательная была картина?..       Секунд десять помолчав, Корбан задумчиво протягивает:       — Вот были б у нас коты, может, мы бы и не бухали, как черти.       В сей миг голову мою озаряет идея… Да… Как же я раньше до неё не додумался?..       — Мне срочно нужен кот. Да… Этот маленький комочек… Быть может, именно он способен заполнить пустоту этой неприглядной тьмы в моей…       Обрываю фразу на полуслове — жидкость, которая, несомненно, является старым добрым огденским, стекает с макушки прямо мне на лицо! Оборачиваюсь, дабы узреть рожу наглеца, который позволил себе подобную дерзкую выходку. Взору моему предстаёт нечто неожиданное: передо мной своей собственной персоной, крестом сложив руки на цыплячьей груди, стоит Ричард Вандекамп.       — Как вы смеете…       Из его пасти вырывается низкий, утробный рык. Мне удивительно слышать это — эта личность почти всегда демонстрировала мне невероятно жалкую свою сторону. За всё время нашего с ним «знакомства» Вандекамп вёл себя, по меткому выражению Корбана, как эдакий полупокер, и вдруг такой пассаж!..       — Как смеете вы столь подло врать своей супруге?! Как смеете вы предавать Цисси, растаптывая её чувства?.. Хах! Вот видите… Я говорю «супруге», совсем забыв о слове «бывшей»…       Силы, возбудившие в нём гнев и ярость, покинули молодого мужчину. Он устало опустился на потрёпанный стул и меланхолично откинулся на спинку. Однако Корбан вовсе не собирается прогонять незваного гостя!       — Глотни-ка, приятель!       С залихватской ухмылкой Яксли берёт собственный стакан и, наполнив его доверху, протягивает этому герою-любовнику! В ответ на мой вопросительно-возмущённый взгляд мой друг лишь лениво тянет:       — Слышь, не будь такой сволочью! Парнишке явно нужно выговориться!       Признаться честно, я и сам это понимал. В тот самый миг, когда Вандекамп, без тени сомнения, опрокинул в себя содержимое заляпанного жиром бокала, меня пробило на классическую пьяную беседу:       — Любите ли вы мою жену? — вопрошаю в подлинно малфоевской манере: кратко и чётко, словно удар баселарда в грудную клетку.       Ответ паршивца столь же краток, что это не может не вызвать тени улыбки на моем лице:       — Я её обожаю.       — И как давно?       — С тех пор как мы знаем друг друга, то бишь с моих пяти лет. Ей тогда было шестнадцать…       В ответ болезненно жмурюсь, чем вызываю хмельной вскрик моего оппонента:       — Вы не представляете каково это — всю свою жизнь любить чужую женщину!       — Ну уж насчёт «всю свою жизнь» вы явно погорячились!       — Да какая разница! — О, а вот и знакомый истеричный визг вырывается из его уст, но тут же глушится очередной порцией виски. — Да вы никогда… Никогда в своей чёртовой буржуазной жизни не поймёте, каково это, когда ваша собственная жена без памяти влюблена в другого человека… Когда она думает о нём беспрестанно, срывается со свадебной церемонии, чтобы успеть к нему в больничную палату, в которую этот тупорылый скот угодил из-за своей же тупорылой недальновидности и непомерной гордыни! Когда она читает молитвы перед сном, но не о вас, а о «друге своего детства», дабы он наконец перестал прикладываться к горлышку бутылки, как к материнской груди когда-то!       Корбан украдкой наклоняется к моему уху. Он заговорщически шепчет:       — Слышь, мне кажется, или это он про тебя?       Отмахнувшись от в край охмелевшего друга, не без пафоса начинаю свою не раз отрепетированную речь:       — Вы сидите тут, как последний трус, и рвёте на себе волосы, вместо того чтобы пойти и высказать ей всё в лицо! Чёрт бы вас побрал! Я думал, что не так заведено в наших кругах!       — Да как же я могу…       «Светлая» мысль озаряет спутанное сознание этого не менее патетично настроенного влюблённого в мою смертоносную валькирию голубка:       — Я могу… Я могу ударить вас кинжалом! Но, увы, в моём распоряжении лишь перочинный нож…       Вот оно! Настоящий и долгожданный исход, который принесёт мне выстраданный и такой желанный покой! В едином порыве раскидываю руки, вскрикивая что есть мочи:       — Бей! — Хрипота прорывается сквозь глас трагической ярости. — Бей, гад, и мы покончим с этим раз и навсегда!       Внезапно наступившую тишину разрывает хриплый, унизительный смех моего старого друга:       — Блять… Вот же грёбаный Шекспир… — Беззастенчиво матерясь и хватаясь за бок, Яксли продолжает потешаться над нами: — Фух… Какие вы всё-таки конченые, а! Что один с детства вприпрыжку бегает за шлюхой, что другой!.. Тоже мне «звезду» выискали. Что у неё там, мёдом что ли намазано?! Ох, прямо как в том пошлом анекдоте…       Но вот его хохот стихает, и на лице Корбана проступает деловитая задумчивость:       — Значится, предложить я вам могу лишь одно: мы все сейчас дружно собираемся и заявляемся в поместье к Вандекампу, хватаем вашу паршивку за шиворот и обстоятельно так спрашиваем: «Кого ты выбираешь, сучка?»       — С чего это ты взял, что Цисси отправилась в поместье? Хотела ж ведь в палатке переночевать, порталы только завтра откроют… — пьяно бормочу я, растеряв пыл разгоревшегося было конфликта.       — С чего я это взял? А ты выгляни в окно!       А ведь на улице и впрямь творилось что-то неладное: красные всполохи, крики… Кто-то завизжал явно от боли. Что же это творится, мать вашу?!

***

      «П-аршивенько нам с тобой, — весело бухнуло в моём подсознании, кое ещё не до конца заняло положенное себе место. — Тем более что наша ненаглядная, по ходу, надумала свинтить от нас окончательно».       «Молчать, я, кажется, погибаю!» — беззвучно приказал я плавящимся мозгам и приоткрыл глаза.       Комната явила мне весьма унылую картину, не сулящую ничего хорошего: почти всё моё немногочисленное семейство, расположившееся на незнакомом мне диване, с нетерпением ожидало моего пробуждения. По обыкновению заплаканная матушка, судорожно сцепившая кисти рук, из которых чуть виднелся клочок её же собственных волос, могла у кого угодно вызвать горячую волну раскаяния. Видимо, у кого угодно, кроме меня, изрядно мучимого похмельным синдромом. Рядом с ней устроилась моя бывшая жёнушка. Она скучающе-отстраненно взирала на меня с вершины своего величия и была холодна, как сливочный пломбир.       Папенька мой, вцепившийся в подлокотники нервно попискивающего кресла, лишь таращился на меня и каменел челюстью. Понятно было, что сдерживается он изо всех сил, иначе страшная нецензурная брань уже давно бы неслась из окон нашего временного пристанища. Слишком уж непристойное зрелище представлял я сейчас. Не буду томить вас долгими прелюдиями и постараюсь рассказать всё коротко и по делу (хоть это мне и не свойственно). В том самом трактире, в котором я заключил с избранником любимой женщины столь неожиданное перемирие, давало свое выступление «Свободное магическое кабаре». «Свобода» заключалась в том, что в актёры принимали всех желающих, за солидное вознаграждение, разумеется. И наша изрядно надравшаяся компания не выдумала ничего оригинальнее, как принять участие в этом балагане!       Употребив ещё по стаканчику горячительного — пили мы, конечно, за успех нашего предприятия, но что-то подсказывало мне, что это было исключительно для придания храбрости, — мы рванули по направлению к тесной гримёрке. Шатаясь из стороны в сторону и осыпая друг дружку тычками локтей, мы кое-как принарядились. Разглядывая себя в тускло освещённой каморке, мы прыскали со смеху. А потом, дождавшись сигнала тощего мажонка в драном берете, гуськом двинулись по направлению к сцене. О, мой дорогой читатель, попробуйте же угадать — какая роль досталась мне? Долой сомнения! Это была роль принцессы.       Признаюсь откровенно, в тот момент я не имел возможности задуматься, как именно выгляжу со стороны. Оказавшись в свете софитов, я с грацией раненого бегемота двинулся прямо к рампе, ибо сиротливо жаться в последних рядах явно не входило в мои амбициозные планы. Закованный в пышное фатиновое облако розовато-серого цвета, именуемое «парадным выходом» принцессы, с громадным бантом, прикреплённым мне на макушку, сам для себя я был сногсшибателен! И неважно, что из зрительного зала раздался глумливый свист, сопровождаемый развязным хохотом.       Пьеса, в которую мы угодили, была довольно незаурядной. За основу был взят традиционный сюжет спасения юной принцессы, похищенной коварным троллем. Примчавшийся на своём верном скакуне рыцарь сражался с хозяином местной горы, конечно же одерживал победу и увозил невинную деву прямо под венец. Но местный «драматург», по всей видимости, желая прослыть большим оригиналом, внёс следующие изменения: проживающая в строгих условиях принцесса восприняла похищение как самое увлекательное приключение в своей жизни, влюбилась в горного тролля и пожелала вступить с ним в законный союз. В итоге обалдевшее чудище почти радостно встречало припылившего за наследницей всего королевства отважного рыцаря и… само становилось жертвой внезапно нахлынувших чувств небесно-голубого оттенка.                   Королевская дщерь была оскорблена сложившейся ситуацией, но всё же находила своё счастье, хоть и «в объятиях» рыцарского жеребца (его, к слову, вызвался изображать мерзавец Вандекамп). По сценарию она уходила с любимым жить в лес, чтобы впоследствии населить его златокудрыми кентаврятами.       Так вот, внезапно ощутив себя на сцене как рыба в воде, я затянул старинную, всем известную песню. Была она о девичьей тоске по сильному мужскому плечу:       …Всей душой полюблю своего милого я,       Хоть корона повсюдусо мной.       Оба в сердце моём, на уме у меня,       Но мне тяжко с короной одной…       Несмотря на моё разбитное состояние, боковым зрением я приметил какую-то странную тёмную фигуру, которая уверенно двигалась к сцене. Человек, наглухо закутанный в мантию, взобрался на сцену и плавно пошёл прямо ко мне. Не придав этому факту никакого значения — мало ли что пришло в голову нашему автору, вдруг так и задумано?! — я самозабвенно голосил дальше. И был бы я хоть чуточку трезвее и адекватнее, то непременно оказал бы сопротивление, но увы! Чья-то сильная рука что есть мочи схватила меня за волосы, яркая вспышка — и вот я уже в поместье Вандекампа пред моей супругой и бедной матушкой, а рядом со мною расположились ещё два загулявших молодчика: Корбан в обличии горного тролля и мертвецки пьяный Вандекамп в обличии рыцарского скакуна (рыцарем в нашей пьесе выступал незнакомый нам трактирный посетитель, но к чему уж, право, эти подробности!).       Неважно перенеся спонтанную аппарацию, Яксли, обряженный в драные лохмотья, вырубился. Уснул он настолько крепко, что пустил клейкую слюну из уголка рта. И тут батюшку моего прорывает. Вместо тысячи слов он выбирает действие: звук от хлёсткой оплеухи разносится по всей комнате! Непослушные ноги мои подкашиваются, хорошо, что рядом оказывается кресло!       Развалившись в нём, как распоследний маргинал, я сипло цежу:       — Papa, tu ne comprends pas du tout…       — Всё я понимаю, неблагодарная ты дрянь! Уж кто как не я знает о том, что чувствует мужчина в твоём положении… Да, в былые времена я и сам куролесил на славу, однако никогда не позволял себе валяться на диване в бабских тряпках! Посмотри на себя, на свою рожу, вымазанную помадой и румянами!.. Смотреть тошно! Тьфу!..       Потирая ушибленное об меня запястье, папенька грозно сверкает своим фирменным взглядом, втаптывая в грязь остатки моего самоуважения. Да черта с два! Не поведусь я на ваши гляделки, сударь!       — И прекрати разговаривать со мной по-французски! Ты прекрасно знаешь, что «языком влюблённых» я владею… Скажем, не в совершенстве.       — Уж если бы вы меня понимали, то знали бы, что наилучшим с вашей стороны решением было бы оставить меня в покое! Моя жизнь была разрушена буквально одной единственной женщиной, которую, боже милостивый, я всё ещё обожаю всем сердцем…       Незнакомая домовичка протянула мне кубок с неизвестным напитком, который я, захлёбываясь, жадно втянул в себя. Напиток оказался невероятно освежающим, отчего я громко икнул и уставился в пол. Внимание моё привлекли бархатные туфельки на ногах Циссы. Они были прехорошенькие и так мило смотрелись на своей хозяйке, что меня захлестнули слезливо-романтичные философствования.       Одному лишь мне было известно, сколько разнообразных оттенков в этой женщине. Лишь я видел, насколько она может быть маленькой и обидчивой. Только я замечал, как прелестно она топает ножкой, когда видит кружево золотых украшений, а какие у неё делаются глаза, стоит ей заметить крупный бриллиант… Лишь я знал, сколь теплы её нежные руки, и только я видел, как искренне она может любить.       Только я мог видеть её настоящую и видел всё, что с ней происходило в нашем не самом простом браке, — глаза, лучащиеся счастьем, и глаза, исторгающие из себя водопады слёз. Порой моя девочка плакала столь безутешно и горько, что мне хотелось заткнуть свой грязный рот навсегда, оставив лишь крохотную возможность вымолить себе прощение.       Опомнившись, я вдруг сообразил, что моя бывшая супруга всё ещё находится в комнате! Мордред всемогущий, она слышала мою унизительную исповедь!.. Хмельной, растерявший остатки своего достоинства, падаю на колени, в унизительном жесте подползаю к своей ненаглядной:       — Циссонька, миленькая…       — С ишаками не разговариваю, — отрезала Цисси, однако тут же поспешила исправиться: — Хотя нет, ослик — это красивое, сильное животное. А ты…       Капризно надув щёчки, моя пассия судорожно вспоминает наиболее обидное сравнение, кое наилучшим образом смогло бы описать мою падшую натуру:       — Морщерогий кизляк!       В ответ на сие грозное «оскорбление» у меня не выходит сдержать слабого смешка:       — Знаешь, а я… Я всё-всё на свете понял… Знаешь… Да я ведь болван! Самый, что ни на есть, милая…       Милая…       Тут в моём подсознании всплывает стихотворение одного дикого коммуниста, произведения коего моя матушка тайно любила всем сердцем (даже самые мелкие очерки его авторства скупались ею без раздумий). Как же там было… «Прости меня, Лиленька…» Ну что же, это имя легко заменимо! Схватившись за длинную юбку моей очаровательной возлюбленной, молвлю, что есть мочи:       — Прости меня, Циссонька, миленькая, за бед…       Творческий всплеск прерывает внезапная икота, но я отчаянно стремлюсь закончить «своё» жалкое четверостишие:       — Прости меня, Циссонька, миленькая,       За бедность словесного мирика.       Книжка… Книжка должна называться «Циссонька»…       А называется «Лирика»!       И вновь пощёчина, но сколь она упоительна! Ей всё-таки на меня не плевать! Обхватываю её прелестные ножки, уткнувшись носом в круглые коленки, угадывающиеся сквозь шелковистую ткань юбки.       — Не отпущу, не отпущу тебя больше никогда и никуда, слышишь? Ты моя, на веки моя… Никому больше не отдам!       Я и дальше бы продолжил бубнить что-то высокопарно-идиллическое, если меня не прервали. Драко, который до этого момента тихо сидел в кресле в тёмном углу комнаты, не вынес накала страстей. Обречённым голосом он обратился к Нарциссе и совсем некуртуазно пробормотал:       — Мам, там Ричард, ну… Короче, обоссался по ходу…       Я ошарашен. Медленно оборачиваюсь и понимаю, насколько всё плохо… Скорчившись на кресле, Яксли храпит, что есть мочи. Вандекамп же от количества выпитого совсем потерял контроль над своим телом. Он сполз с бархатной софы, и, кажется, дела у него обстояли именно так, как подметил мой сын. Ничего поделать уже нельзя, а потому я лишь тихо всхлипываю да прячу лицо во вспотевших ладонях.       Тем временем мой отец пронзительно цокает и закатывает глаза:       — Долго ещё ты собрался позорить честь нашего рода?       Тут и я не выдерживаю:       — Это я-то позорю?! Вспомните себя в моём возрасте! Или считаете, мне память отшибло? Думаете, я не помню, как вы со своими дружками морфий себе кололи и даже не считали нужным прятать все эти жгуты с иголками?! Как смеете вы меня осуждать, зная, что у самих рыльце в пушку?!       Моё откровение стало для главы Малфоевского клана последней каплей. Побагровев, он подлетел ко мне и выпалил одним махом:       — Разве я когда-нибудь досаждал при этом твоей матери? А ты что творишь? Не смей портить девочке жизнь!       Схватив меня за волосы, он единым рывком встряхнул меня и поставил на трясущиеся ноги — право же, ярость прибавит любому сил! Но на мою беду отец не рассчитал этой самой силы…       По злой иронии судьбы за спиной у меня находился лестничный пролёт. Следующие события я помню очень скомкано: сдавленный вскрик матушки, болезненное падение и спасительная тьма, в которую заволокла мне очи.       Неужели это конец?

***

      — Да он просто сидел в одной из комнат… Впрочем, когда мы его нашли, он уже был мёртвый. Даже остывать начал…       Вальяжно раскатистый голос старого друга — первое, что доносится до моих ушей сквозь похмельную пелену этого утра.       После того как моя исстрадавшаяся матушка залечила мои переломы от давешнего падения, Нарцисса великодушно предложила на ночь остаться у неё. Сказано об этом было с присущей ей прямотой:       «Не хочу, чтобы ваш дурковатый сын свернул себе шею, пока будет трансгрессировать в поместье. Вы только поглядите на него — в женских кружевных тряпках, перемазанный собственной кровью и дешёвой пудрой!.. Про расфокусированный взгляд завзятого морфиниста и говорить нечего…»       Встать в такую рань и, будучи в невообразимо кошмарном состоянии, готовить блинчики для бывшей супруги, дабы умилостивить её сиятельство…       Ей-богу, Корбан тогда правильно выразился: всё, как в пошлом анекдоте! Прознай он, что Люциус ещё и готовил на сковороде, принадлежащей новому избраннику Нарциссы, и скабрезных шуточек в адрес Малфоя хватило бы до конца его жизни. Неужели всё взаправду? И я в самом деле снова был пьян, чем пробил дно своей гордости и напускного приличия? Неужели вновь посмел я оскорбить чувства моей ненаглядной… Внутри всё скукожилось и задыхается, словно тело моё стремительно идёт на дно Чёрного озера.       Ах, наивный мистер Малфой… Думали, всё так просто? Думали, что пройдёт, потому что всё дерьмо когда-нибудь проходит… Да чёрта с два!       Отражение в глади отполированной до блеска столешницы напоминает о моей беспросветной глупости, сатаной хохочет над моим горем. Мраморной пустотой сдавливает грудную клетку, заставляя тихо скулить, словно умирающего пса или, скорее, ослепшего крота, не пережившего яркую световую вспышку.       Нет, я не смею равняться с животным — последнее живёт сообразно своей природе, и никакого греха на нём нет. Я же пьяная мразь, вечно ноющая слизь, но никак не невинное существо. А как же Драко… О, мой бедный мальчик! Кто бы хоть раз подумал о нём! Мой сын ещё слишком незрел, дабы созерцать своего отца в обличии пьяной скотины, скачущей в женских нарядах!       Наша вчерашняя стычка огнём полыхает в гудящей голове.

***

      Скатившись кубарем по бесконечным острым ступеням, я приземлился на небольшую площадку. Болевой шок от переломанных костей и разбитой головы был так силён, что даже алкоголь не помог — сознание меня покинуло. Выжил я только благодаря расторопности моей матушки да её искусным рукам. Трясущейся от ужаса палочкой она провела полную диагностику моей тушки, остановила внутреннее кровотечение, соединила сломанные кости, убрала гематомы с лица. Борясь с подступающей тошнотой, я похромал вверх по той же лестнице, опираясь с одной стороны на матушку. Доковыляв до второго этажа, я столкнулся с оторопевшим сыном.       — Отец!.. Ты что, пьян?! — Драко был шокирован моим видом.       — Сынок… У меня на то были веские соснования… — промычал я, больше всего опасаясь позорно извергнуть из себя содержимое желудка.       — Сволочь! Какая же ты сволочь и пьянь!.. Мама, она ради тебя наперекор всему пошла, а ты?.. Ненавижу тебя…       Эмоции переполняли его. Драко побагровел, глаза его налились непрошенными слезами. Окончательно потеряв контроль, он размахнулся и съездил мне по скуле изо всех своих недетских сил. В глазах моих сверкнуло багровым, в голове словно всё помутилось — сколько же ещё меня будут ломать, унижать, испытывать на прочность в моей же собственной семье?! С чувством вернув сыну оплеуху, я взял его за грудки и как следует встряхнул. Если бы не дед, который разнял нас и затолкал меня в тёмную комнату, быть бы Драко позорно выпоротым на манер магглокровных детей.

***

      Дверь на кухню тихонько отворяется. Перед моим взором предстаёт фигура моего сына. Сколь же противно мне прятать взгляд — угрызения совести терзают меня ещё со вчерашнего вечера. По сути, мальчик мой ни в чём не виноват, однако я не собираюсь умалять свои родительские принципы, и вместо сбивчивых извинений из уст моих вырывается язвительное:       — Что, Иудушка, позавтракать захотелось?       — Ну, пап…       Кажется, чертёнок мой сменил гнев на милость, но всё же не стоит столь явно демонстрировать облегчение, которое умиротворяющим бальзамом разливается в груди.       — Христопродавец ты эдакий… Отца родного да по морде… Как совесть тебе такое позволила?       Потупившись, Драко делает едва уловимое движение назад. Что ж, самое время ослабить вожжи, дабы сын окончательно на меня не разобиделся.       — Ладно, сам виноват. Если и есть здесь христопродавец, то это только я. А ты молодец! За матушку вступился, меня на место поставил, и не побоялся ведь.       Ощущаю, как лёгкая слезинка гордости подступает к моим очам, благодарение Мерлину, сей очередной приступ излишней сентиментальности мне удаётся сдержать.       — Виноват, это уж точно! — Начав распаляться, сын мой мгновенно успокаивает своё вновь взбунтовавшееся нутро. — Знаешь… Я ведь думал, что ты уже не вернёшься. Мне… Мне почему-то казалось, что раз уж ты решил уйти, значит, уйдёшь навсегда. Как мама, к кому-то другому, другим или к другой, оставишь меня одного с моей вечно рыдающей матерью и её ненормальным мужем. Я так испугался!       Глаза его влажны от подступивших слёз, о, мой исстрадавшийся ребёнок! Мне становится невыносимо плохо… Столь плохо, что я вцепляюсь в кухонный нож изо всех сил, чтобы подавить на корню горячее желание полоснуть себе по запястью. Это становится последней каплей.       — О, Мерлин милостивый! — Не выдержав груза вины, я единым, неумолимым порывом сгрёб своего сына в объятия.       — Что с тобой, пап?       — Никогда себе этого не прощу!       Единственный немногословный свидетель этой сцены, Корбан, задумчиво выпускает колечко дыма. Его губы изгибаются в ядовитой усмешке, когда я пытаюсь покрепче прижать к себе своё измученное дитя. Да и плевать! Плевать, как это смотрится со стороны, сейчас я как отец должен успокоить своего ребёнка и снять с него тот непомерный груз ответственности, что Драко взвалил на себя добровольно. Ибо, право же, истинное мучение для любого родителя — видеть страдания собственного ребёнка, кои он причинил ему своими руками. Впрочем, как иронично бы это ни звучало, руки эти и без того по локоть в крови!..       — Обещаю… Нет, я клянусь тебе, что больше никогда в своей чёртовой жизни не оставлю тебя на произвол судьбы… Я… Я буду стараться, бороться! За себя, за тебя — за лучшую жизнь нашей с тобой маленькой семьи. Я люблю тебя, сынок, люблю, как никто другой на всём белом свете!       — И это говорит бывший пожиратель смерти! — визгливый, до боли омерзительный голос раздаётся откуда-то сбоку.       В дверях этой премилой кухоньки стояла моя недавно пробудившаяся ото сна жёнушка. В полупрозрачном муслиновом платье она нетерпеливо постукивала по паркетному полу своей лёгкой, быстрой ножкой. Утренние лучи падали прямо на Нарциссу, и я мог видеть её изящные икры, которые по утреннему капризу ещё не были затянуты в чулки. Своенравная Цици по своему обыкновению попирала каноны маг-аристократической моды без малейших сомнений. Картина была бы дивно хороша, если бы не Ричард Вандекамп, стоящий в трёх шагах от Нарциссы. Само собой, именно он отпустил сие дерзкое замечание!       — Какое право имеешь ты судить меня за былые прегрешения?! Да будет тебе известно, пожирателей смерти пытали с особой жестокостью! Их трупы были выброшены прямо на главную улицу магического Лондона, как предупреждение. И кто после этого звери?! Люди, что воспевали идею чистой крови и ратовали за сохранение наших традиций, или те, кто безжалостно истреблял цвет нации?!       Немного помолчав, я с горечью цежу:       — Конечно, со временем многое изменилось… К пожирателям смерти примкнули полукровки, а уж после втёрлась в доверие и другая мразь, оскверняющая клан истинных магов. Тут-то резьбу у всех и сорвало. Начались дикие выходки, множащиеся с каждым днём, бессмысленные убийства и откровенный беспредел, но изначально всё было иначе! Мы боролись с верхами, уж начали обсуждение с маггловским парламентом о полном разделении магов и магглов, а тут такой пассаж!..       К моему немалому удивлению, Вандекамп подлетел ко мне со скоростью снитча. Еле слышно, но довольно отчётливо он проблеял:       — Люциус, миленький, ну сделай же вид, что я поставил тебя на место! Иначе мне конец, она меня к чертям собачьим выставит, притом из моего же собственного поместья!       Вот теперь я протрезвел окончательно. А Вандекамп, оказывается, до сих пор где-то блуждает в театральном закулисье. Не ожидал… Появилось навязчивое желание обложить придурка с ног до головы, но оно не успело воплотиться в жизненные реалии, он снова обошёл меня и заверещал на одной ноте:       — Люциус Малфой, вы — подлец! Вы хронический алкоголик и трус, вы портите жизнь всем, кого посылает вам судьба. Посмотрите на своих несчастных, угнетённых родителей! Ваш сын терзается противоречиями — жалость к вам и стыд опять же за вас выматывают его, я это прекрасно вижу. Что до Нарциссы… Вы потеряли эту женщину и должны принять этот факт. Жены у вас больше нет. Даже ваши приспешники в погоне за светлым образом чистокровного мага брезгливо покинули вас. Нет, это никуда не годится. Вчера я сделал всё, что мог в сложившихся обстоятельствах, но сейчас требую, чтобы вы немедленно покинули мой дом и никогда больше не тревожили покой моей семьи!       Дослушивать весь этот высокопарный бред я не собираюсь. Оттолкнув удачливого соперника, порывисто приближаюсь к миниатюрной женской фигурке:       — Циссонька, душа моя, я…       — Я не намерена более выслушивать твои измышления, а уж тем более дарить тебе какие-либо шансы.       Голос её словно лезвие танто — входит в плоть, перерезая сухожилия и отсекая мясо от костей:       — Убирайся отсюда, Малфой.       Это и стало спусковым крючком, который разнёс в клочья остатки моего достоинства.       «Ну нет, теперь мой черёд», — громовым раскатом пронеслось в моём сознании.       Получите и распишитесь, дорогуша!       — Нет, моя красавица. Думаешь, всё так легко? Считаешь, вскружила всем голову, поиграла в семью и осталась такова? Да чёрта с два!       В истеричном порыве складываю некую фигуру из пальцев (матушка обычно именует её «dulya») и сую её своей дражайшей супруге под нос.       — Я сыт по горло твоими курбетами! Скажи мне прямо: чего ты от меня хочешь? К чему была вся эта блажь в виде семейной идиллии?!       Лишь сокрушённый вздох был мне ответом:       — Я и сама хотела бы знать, зачем мне было это нужно. Изначально я лишь жалела тебя, после же мне казалось, что начали воскресать былые чувства…       Обратив наконец внимание на искажённое лицо своего «особенного» муженька, Цисса поспешила добавить:       — Но сейчас же во мне ничего не осталось. Не хочу знать, кто ты. Не хочу ни видеть тебя, ни слышать твой голос… Мне… Мне омерзителен один только факт твоего присутствия в моём пространстве!       Голубка моя в столь умилительном жесте сжала свои кукольные кулачки, что на моих глазах выступили слёзы. Что же мне остаётся?! Да ничего! Лишь слабо усмехаюсь, с горечью осознав, что вновь оказался бессилен против женского коварства. Я в очередной раз превращён в рыцаря в мире, где вовсе не собирался быть героем. И на этот раз рыцарь ранен в самое сердце.       Я — лорд Малфой, представитель древнего магического рода, одна из самых выдающихся персон маг-аристократии. Мой отец — доверенное лицо министра магии (а когда-то и самого Тёмного Лорда). Но как только Нарцисса Малфой сжала свои кулачки и пронзительно взглянула на меня — пала не она. Пал я. Можно вообразить, что это я запятнал себя вульгарным грехопадением, пребывая в законном браке! Бульварный французский роман, да и только!       В этот же миг Корбан сорвался со своего места и вклинился между мной и моей донной:       — Всё, хорош уже! Заканчивайте!       Эге, да у него глаза воспалённые, как у кролика, а челюсть напряжённо подрагивает! Пара секунд, и мой друг разрыдается как сопливый мальчишка! И тут я сам не выдерживаю — солёные потоки ручьями сбегают по моим щекам.       — Правильно говаривал папенька, коль чёрт сам чего-то не может, так обязательно бабу отправит! Пошла ты, Нарцисса, со своим детством в одном месте! И забери свои незрелые увёртки вместе с ненавистью и любовными интригами… Я почему-то решил, что знаю тебя. Так вот, я ошибся.       Неожиданно я хрюкнул от смеха, представив, как я выгляжу со стороны, и хрюкнул ещё раз:       — А знаешь, я ведь дважды ошибся! Ричард твой — неплохой мужик в общем-то… Ты уж хоть с ним отношения постарайся не изгадить.       На этих словах я крутанулся на пятке и отбыл к родным пенатам да орущим павлинам. В голове колоколом звенела одна только мысль – сиятельному лорду срочно необходимо нажраться. Как раньше. Тем паче, поводов накопилось немерено.