Вересковые пустоши

      До конца поездки я читала вытащенный учебник, пытаясь заглушить мысли, мельтешащие в голове. Оторвалась только когда голос кондуктора, похожий на скрип несмазанных колес, прорезал тишину моего купе: «Хогсмид через полчаса! Всем студентам переодеться в форму!». Я вытянула чемодан из-под своего сиденья, вытащила школьную мантию и сложила обратно все лишнее. И только расправляя сложенную мантию, чтоб надеть ее на себя, поняла как трясутся мои руки. Меня откровенно мандражировало. Прям как перед экзаменом у вредного профессора в университете. Я была абсолютно спокойной все это время, но чем ближе было поворотное событие, тем больше я нервничала. Оставшуюся часть пути я провела как на иголках, даже вышла в коридор вагона, чтоб сменить обстановку и не сидеть на месте. Другие ученики тоже начали потихоньку выходить из своих купе и готовиться к выходу. Наконец, поезд затормозил, слегка откатился назад и наконец замер. Я заглянула напоследок в свое купе, проверила, что точно не забыла ничего убрать, что палочка в кобуре на запястье, и, вздохнув как перед прыжком в воду, поспешила выйти на платформу. Это в следующие разы можно не спешить, а сейчас стоит поторопиться, чтоб один большой косматый дяденька не забыл меня здесь.       И он был там. Хагрид. Огромный. Не просто высокий, а монументальный. Он возвышался над толпой первокурсников, как дуб над кустами орешника. Его борода и волосы спутались в один бурный косматый шторм, а в руке он сжимал фонарь, свет которого казался жалкой искоркой рядом с его размерами. Невольно всплыл в памяти стишок из прошлой жизни, ну знаете: «Робин-Бобин Барабек, скушал сорок человек…». Жуть. Самая настоящая жуть, пахнущая лесом и мокрой псиной. И эта жуть стояла посреди перрона Хогсмида, размахивая своим фонарём, словно пытаясь сбить сонных мотыльков. В какой-то момент он просто сказал:       — Первокурсники! Все здесь? — прогремел его голос, заставив пару человек вздрогнуть. — Тогда, за мной! И не отставайте! — «А вдруг не все?» — мелькнула ехидная мысль. Но спорить с горой не хотелось. Мы потянулись за ним, как утята за уткой-переростком, спотыкаясь о неровности темной тропы.       Хагрид повел нас неширокой грунтовой дорожкой через лес. Мы кучно толкались в темноте, цеплялись ногами за торчащие корни и старались не отстать от группы. В этот момент даже тускло светящийся фонарь, казался нам путеводной звездой. И вот, наконец, лес расступился, открыв вид на черную гладь озера и… замок. Хогвартс. Он парил над водой, увенчанный башнями, утыканный сотнями окон, из которых лился теплый, манящий свет. Водная гладь дрожала, отражая эту золотую крепость. Но самым потрясающим было небо. В отсутствие городской засветки, звезды здесь были не точками, а бриллиантами, рассыпанными по черному бархату. Млечный Путь висел тяжелой серебряной рекой. Они казались такими близкими, что руку протяни — и зачерпнешь горсть. А среди этого немыслимого богатства царила почти полная луна. Она сияла спокойным, желтоватым светом, похожая на огромную головку сыра, испещренную темными кратерами, которые были видны невооруженным глазом.       Мы вышли к маленькой пристани, где качались на волнах утлые лодочки, похожие на скорлупки. «По четыре человека в лодку!» — скомандовал Хагрид. Я машинально подсела к двум болтавшим девчонкам, пробормотала «Привет» и замолчала, уставившись на воду. Лодка качнулась, отчаливая. Холодное озерное дыхание обдало лицо. Я втянула носом воздух — влажный, с легким привкусом тины и чего-то древнего, каменного. Замок приближался, вырастая в гигантскую крепость света и тайн, я то разглядывала его самого, то отражение замка в черной глади озера, то залипала на небо. Если на него смотреть достаточно долго, то в какой-то момент наступало чувство дереализации. Возникало ощущение, что оно двигается, что раскачивается так же, как та лодка, в которой мы сидели. Наконец прозвучало «Первокурсники, пригнитесь!», и мы вплыли под свешивающиеся лианы в достаточно большой грот. Ну что ж, Белена, добро пожаловать в сказку. Которая, судя по всему, готова тебя сожрать с потрохами.       В ту небольшую комнатку, куда завели всех первокурсников и выстроили перед дверью, я заходила еще не отошедшая от впечатлений, так что речь профессора в длинной зеленой мантии я прослушала. Слова «распределение» и «факультеты» долетели до сознания, вызвав новую волну нервной дрожи. Нам дали несколько минут на то, чтоб привести себя в порядок и я критически оглядела себя, признав в кои-то веки свою редкую аккуратность. Вскоре нас завели в Большой зал, где уже все студенты сидели за столами, а преподаватели, периодически на них зыркали, чтоб хоть немного угомонить. Народу было столь много, и это так контрастировало с моей тихой поездкой в поезде, что я, чтоб не накручивать себя лишний раз, стала разглядывать потолок.       Да, он показывал небо. И да, это было впечатляюще. Но… брехня, что он «как есть». Ну, созвездия вроде на месте, но вся магия — в иллюзии. В зале было слишком светло от тысяч парящих свеч, их теплый, колеблющийся свет заливал все, делая звёзды бледными, почти ненастоящими призраками. Их красота меркла по сравнению с той дикой, первозданной картиной над озером. Это выглядело как фотография шедевра. Вроде все то же самое, но все равно не то. Живая картинка куда круче. Хотя и стоит учитывать, что это мой личный вкус.       Тем временем Шляпа запела свою странную песенку. А потом пошло-поехало. Имя. Выход. Табурет. Шляпа на голову. Пауза (иногда мучительно долгая). Крик факультета. Аплодисменты. Стол радостно орет. Следующий. Я наблюдала, как лица детей бледнеют, краснеют, напрягаются под грязноватой тканью Шляпы. Экзамен на вшивость. Публичный. Жестокий. Так же я отметила, что и факультеты по-разному встречают своих новичков. Гриффиндор и Хаффлпафф бурно хлопали, будто попасть к ним — выиграть приз. Райвенкло поспокойней, но они достаточно быстро теряли интерес к новичку, переключаясь на свои разговоры или следующее распределение. А стол Слизеринцев же и вовсе демонстрировал исключительно вежливые аплодисменты и прохладный прием чуть ли не к каждому. Хотя, наверное, это лишь проявление воспитания, где дети стараются вести себя максимально сдержанно и по-взрослому.       — Стоунхарт, Белена, — наконец огласила профессор Макгонагл на весь зал, и я спокойно прошла к табурету.       Поздно бояться, пора действовать, а после разгребать последствия. Табурет подо мной скрипнул предательски громко. Мир сузился до ощущения грубой ткани на голове, запаха пота и пыли веков, и темноты, накрывшей глаза.       — Пожалуйста, хочу на Райвенкло, — я вежливо попросила древний артефакт. — Там тихо. Там книги. Там можно спрятаться. Там не будут лезть в душу.       — О-о-о… Интересненько… Голова полна знаний, да еще каких… Осторожная… Очень осторожная… — зазвучал скрипучий голос в голове, а я внутренне сжалась. Не исключено, что эта Шляпа может не только характер определять, а еще в воспоминания смотреть. Совсем об этом забыла! — Райвенкло? — продолжала Шляпа, копаясь в мыслях, как в старом комоде. — Ум есть, да… Любознательная… Но, бедный ребенок, совсем зачахнешь без общения! Зароешься в книги, как нюхлер, и выползешь оттуда через семь лет с дипломом и полным неумением сказать «Привет»!       — На Райвенкло мне будет комфортнее, я не хочу много общения. Пожалуйста! — я продолжила настаивать, в любом случае, этот артефакт уже на моей голове.       — Но, дорогая! — завопила Шляпа с какой-то назойливой жалостью. — Я же вижу! Вижу, как твое сердце, глубоко под всеми этими страхами, тянется к теплу! К большой и любящей семье! К верности! Ты нуждаешься в этом! Место, где тебя примут со всеми достоинствами и недостатками! Где не надо быть самой умной, а можно просто… быть!       — Прошу вас, Райвенкло, я тянусь к совсем другой семье, — я пыталась упорствовать и уже буквально взмолилась.       — Да, милая, я услышала тебя! — Ура! — Твое сердце больше не будет в одиночестве!       — Твою ж мать! — под шляпой я закатила глаза к небесам, — Райвенкло! Как человек вас прошу! Или сошью из тебя трусы для Дамблдора! Он, говорят, любит вязаные носочки, может, и трусы оценит!       — Хаффлпафф! — На весь зал был оглашен приговор.       Этот кусок старой набедренной повязки одного из основателей по ошибке принятый за шляпу, чтоб этого Годрика клещи за яйца покусали, все-таки не услышал меня. И эту драную, вонючую, своевольную дрянь каждый год нахлобучивают на голову каждому несчастному первокурснику! Издевательство чистой воды!       Стол в жёлто-черных галстуках взорвался аплодисментами, радостными улыбками и приветственными криками, с меня уже стянули Шляпу, и я, к сожалению, не высказала ей все что о ней думаю. Но это ничего, я этого не забуду. Сейчас встаем с табурета и топаем за свой стол. Кровь стучала в висках, а ноги подкашивались. Профессор МакГонагалл за моей спиной уже вызывала следующую жертву. Я все же добрела до стола и заняла свое место рядом с другими детьми.       Уже сильно позже я все-таки порадуюсь такому ультимативному решению Шляпы. Но это будет сильно позже, когда я освоюсь и немного разберусь в том, как устроена жизнь в Хогвартсе. Пока же я негодовала. Мне с трудом представлялось, как я буду теперь жить в коллективе, у которого главный девиз «Дружба — это чудо!».       Тем не менее, учеба потекла своим чередом. Чары, гербология, трансфигурация, история магии, теория магии, ЗОТИ и УЗМС, все предметы первые пару месяцев были лишь теоретическими. Кроме Зелий. Там мы перешли к практике уже через пару недель и нельзя сказать, чтоб она была сильно сложной. По крайней мере для меня. У ребят же часто что-то шло не так, они отвлекались, не могли сладить с ножом, а порой и путали свой котел с чужим. Что впрочем неудивительно, ведь подача материала была чисто академической, и первокурсникам быстро становилось скучно. А с учетом того, что неправильно нарезанный ингредиент мог спровоцировать взрыв, то добавлялись строгость и жесткость преподавателя, а потому многие невзлюбили этот предмет. Мне же непривычно было работать с большим количеством специфических животных ингредиентов, вроде гноя бубонтюбера или крыльев магической золовки. Но человек тварь такая, ко всему привыкает. Вот и я привыкла.       Первое время думала начать вести список того, где встречается наибольшая мерзость, чтоб знать, что я не буду пить. Мол, лучше на своих простых отварах посижу подольше, спокойнее будет. А то пить что-то содержащее семя дикого козла с Шестой Луны, что вертится вокруг планеты Восьмой Ноты, ну никакого желания нет. Простая человеческая брезгливость. А потом задумалась над этим с другой точки зрения. В моей прошлой жизни и без магии люди вокруг чего только не употребляли и не мазали на себя. То масочки для лица со слизью с жопы улитки, то какие-нибудь очередные азиатские водоросли, которые бездна знает откуда достали. Так что зелье от прыщей с гноем бубонтюбера, которое должно точечно наносится на проблемные места, уже не выглядело чем-то особенным и необычным. Скорее было интересно то, что я могу теперь сама приготовить что-то поинтересней маски с муцином улитки, что у магглов теперь можно будет только лет через тридцать достать.       Вообще все шло довольно неплохо, даже, как ни странно, общение с однокурсниками. Не могу сказать, что я прямо-таки прониклась атмосферой дружбы и сплоченности. Я для этого слишком интровертна. Но все же хотя бы с соседками по комнате я сошлась вполне положительно, а с остальным факультетом нейтрально. На курсе нас набралось аж двадцать четыре первокурсника, из которых было пятнадцать мальчиков и только девять девочек. Женскую половину расселили в три спальни по трое. Как было у мальчишек не знаю, но они вроде тоже не слишком тесно жили. Соседки по комнате оказались чистокровными юными волшебницами, с которыми я легко наладила общение. Точнее они со мной. Эдит Кейдж и Флоренс Вудворд были простыми, слегка наивными вечными двигателями девичьей болтологии, которые были в курсе всего, что происходило в стенах школы, а порой и за ее пределами. Они щебетали без умолку — об уроках, сплетнях, симпатичных мальчишках из Пуффендуя или Гриффиндора, о новых сладостях, нарядах из «Мадам Малкин» или о чем написали в свежем «Ведьмополитене». Моя молчаливость их нисколько не смущала. Наоборот, они, казалось, были счастливы найти в моем лице идеальные, всегда доступные уши. А когда я вставляла свои редкие едкие комментарии к тем сплетням, что они приносили со всей школы (часто сильно критикуя участников историй или указывая на абсурдность ситуации), они хватали эти ремарки с восторгом, как голодные гиппогрифы — рыбу. «Ой, Белена, это гениально! Так и скажем!» — и выдвигали отредактированную, остроумную версию в массы. Каюсь, заметила я это не сразу, а заметив, не сразу поняла, какое оружие мне досталось в руки. Девочки, к их чести, никогда не выдавали источник «улучшений», так что и моя анонимность была в безопасности. Удобный симбиоз: им — острые шпильки, мне — относительный покой и информация.       Я частенько просто примыкала к их компании при передвижении в Хогвартсе, который была уже готова проклясть. Я всегда была счастливым обладателем такой чудесной черты как топографический кретинизм. В этом каменном лабиринте с двигающимися лестницами, потайными дверями и ступенями, которые норовят исчезнуть у тебя под ногой, мой «дар» расцвел пышным, ядовитым цветом. Стоило мне куда-то отправиться одной или по случайности отбиться от группы, так обязательно начинала плутать. То я поверну не в ту сторону, то лестница поменяет направление. Так что одна я старалась не передвигаться и держалась своих сокурсников. Повезло, что за первые пару месяцев я выучила самые основные маршруты — до большого зала, до кабинетов, в которых у нас были занятия, до библиотеки и до гостиной факультета.       И надо отдать должное, Хаффлпафф оказался по своей сути действительно… приятным местом. Здесь не лезли в душу с дурацкими расспросами, не требовали немедленной душевной близости. Но ощущение, что ты не один, витало в воздухе, как запах свежей выпечки из кухни. Можно было просто и честно подойти к любому — хоть к семикурснику, хоть к такому же первокурснику — и спросить: «Извини, не подскажешь, где кабинет астрономии?» или «А как этот заклинательный жест правильно делать?». И тебя не пошлют в поле ромашки собирать. Объяснят. Покажут. Помогут разобраться. Проведут, если по пути. Не в ущерб себе, конечно — если человек мчался на урок, он так и говорил. Но всегда направляли к тому, кто может помочь или советовали литературу. Пока твои вопросы или просьбы были из разряда простых и разумных, с тебя ничего не требовали взамен сию же минуту. Все строилось на этой тихой, ненавязчивой уверенности: сегодня помогли тебе, а завтра ты поможешь кому-то другому. Может, этому же человеку, а может, совершенно иному. Но тот другой тоже окажется в этой круговой поруке доброты и взаимовыручки. В итоге весь факультет, от мала до велика, дышал этим теплом и сплоченностью. Конечно, если учесть, что эта «семья» состояла из более чем полторы сотни разновозрастных детей и подростков со своими тараканами, то понятно, что без паршивых овец не обходилось. Бывали и случаи травли (особенно в старших классах, где делили парней/девчонок), и когда кто-то слишком зазнавался или воровал чужие вещи. Но большую часть таких ситуаций жестко и оперативно пресекали. Старосты знали все. А декан, профессор Помона Спраут, знала еще больше.       О, декан Спраут. Если б я знала заранее, в сторону Воронов я бы с самого начала не смотрела. У них там Флитвик, как выяснилось из тех же болтологий Эдит и Флоренс, культивировал метод естественного отбора на студентах — выживет тот, кто лучше приспособится, иные падут. Он практически не вмешивался в жизнь своего факультета и считал, что каждый ученик должен сам завоевать себе место под солнцем и право на жизнь. А потому и травля, и всякое хулиганье, и не очень легальная торговля шпаргалками и всякой студенческой запрещенкой, и просто жестокие единоличники — все это процветало буйным цветом на Райвенкло, каждый проявлял себя как мог. Профессор Спраут оказалась полной противоположностью полугоблину. Она была в курсе всего, что происходило на ее факультете, постоянно общалась с нами, дверь ее кабинета всегда была открыта для студентов. Декан действительно заботилась обо всех учениках факультета и часто участвовала во внутренних активностях, а по вечерам пятницы в гостиной устраивалось факультетское чаепитие, где Спраут общалась с нами, интересовалась успехами и делилась мнением. Многие приходили на эти посиделки просто ради того, чтоб почувствовать себя под крылом этой наседки.       В общем, жизнь потихоньку налаживала свой ход, а я потихоньку к нему подстраивалась. Училась. Выискивала в библиотеке дополнительные материалы по интересным темам — от магических портретов до истории древних рун. Тянула к себе все, до чего могла дотянуться, считая хоть сколько-то полезным или любопытным. Частенько засиживалась с книжкой в укромном уголке гостиной допоздна, под мерный шелест страниц и потрескивание камина. Постепенно вливалась в коллектив, но прочно закрепила за собой репутацию молчаливой, но острой на язык тихони. Так что Марку и Миранде я исправно писала в связные блокноты с протеевыми чарами, что все хорошо, компанию сносную нашла, факультет — вопреки ожиданиям — прекрасный, со всеми общаюсь ровно и без эксцессов. Не врала, в общем-то. Просто… опускала детали.       В учебе тоже все шло более чем неплохо. Хорошо шли Зелья — хоть какая-то основа для понимания процессов у меня была (спасибо, бабушка, за уроки травничества!). Хотя различия между зельями Снейпа и отварами из детства были как между сложным химическим реактивом и душистым травяным чаем. А еще я несколько более серьезно относилась к происходящему в котле, чем мои вечно отвлекающиеся однокурсники. Может, потому что видела, к чему приводит невнимательность в реальной жизни. Или просто боялась гнева Снейпа. Как бы то ни было, я чуть реже попадала под ледяной обстрел его сарказма, чем остальные. Не геройство, просто осторожность.       Гербология же шла на ура. И дело не только в природной любви к зеленым друзьям и земле. Опыт жизни в деревне, в бабушкином доме с огородом и садом, давал о себе знать. Я знала, как обращаться с растениями, чувствовала их потребности. Любила возиться в земле, мне нравился запах свежевскопанной почвы, зелени и влаги. Потому я с радостью примкнула к кружку садоводов, который вела сама профессор Спраут. Это было моей отдушиной. Там, среди рассадных ящиков и молодых побегов, под ее нестрогим, но внимательным взглядом, я могла расслабиться и просто заниматься малыми, понятными чудесами — помогать расти чему-то новому.       С большинством других практических предметов появилась загвоздка. Творение магии палочкой давалось мне с трудом. Не знаю почему, но та постоянно словно спорила со мной. Каждое заклинание это попытка переупрямить ее. Там, где другим ребятам требовалось повторить пять раз для нормальной отработки, мне нужно было пятнадцать, и не факт, что заклинание не станет сбоить, когда я захочу его применить в следующий раз. Так что львиную долю свободного времени я тратила не на прогулки вдоль озера или болтовню в гостиной, а на изнурительную практику. Пустынные классы после уроков и наша гостиная Хаффлпаффа после отбоя становились полигонами. Я повторяла движения, шептала заклинания, пока голова не начинала гудеть от напряжения, а рука — ныть. Эдит и Флоренс сначала пытались подбадривать и подсказывать, потом смотрели с легкой жалостью, а потом просто привыкли к моему вечному бормотанию заклинаний. Упорство было моим единственным козырем. И пусть результат закреплялся ненадежно, срывался при малейшем стрессе или усталости — сдаваться я не собиралась.       Этот каторжный труд на ниве палочной магии, плюс мои постоянные бдения в библиотеке, имели закономерный побочный эффект. В библиотеке я рыскала не только по учебным материалам, но и вела свои личные изыскания — поиски информации о переходах между мирами. Любая упоминавшаяся в старых фолиантах аномалия, легенда о порталах, теоретические выкладки о пространственно-временных разломах — все это тщательно выписывалось в зашифрованную тетрадь. Это отнимало львиную долю времени и сил.       В итоге страдала теоретическая часть. Мои домашние эссе по Чарам, Трансфигурации, Истории Магии и прочим предметам едва дотягивали до необходимого минимума по объему. Я записывала в них только самую суть, самую важную, найденную по заданной теме информацию — четко, лаконично, без лишних рассуждений и «воды». Как военный рапорт. Такой подход одобрял только один человек во всем Хогвартсе — профессор Снейп. Еще был профессор Бинс, но тому вообще было почти все равно, что мы пишем в эссе.       Не думаю, что этому весьма желчному и нелюдимому господину в черных одеждах было в удовольствие корпеть над пространными, путаными и часто безграмотными размышлениями студентов-первогодок. Да и я быстро смекнула его систему: чем больше ты написал, тем больше он начеркает на твоем пергаменте. Его перо, остроконечное и ядовито-зеленое, выписывало на полях убийственные комментарии: «Поверхностно», «Не продемонстрировано понимание базового принципа», «А где доказательства этого смелого утверждения, мисс Стоунхарт? Или вы просто фантазируете?», «Это не объяснение, это словесная шелуха». Полезно? Пожалуй. Но после прочтения его пометок самооценка ныряла на дно Марианской впадины, прихватив с собой желание вообще что-либо писать. Краткость была защитой. Он ценил четкость и отсутствие воды. Мои скудные, но точные эссе по Зельям часто удостаивались сухого «Адекватно» или даже редкого «Приемлемо». Для Снейпа это было овациями.       Остальные преподаватели смотрели на мой «минимализм» с глубоким подозрением. Они явно считали, что если студент пишет ровно столько, сколько требует задание, и ни словом больше — значит, он банально ленится, мало искал информации и совершенно не горит желанием учиться сверх положенного. Особенно этим славилась профессор Минерва МакГонагалл. Её острый взгляд за очками-полумесяцами видел в моих кратких работах по Трансфигурации не прагматизм, а недостаток усердия. Она была уверена, как в аксиоме: если не справляешься с практикой (а мои успехи в трансфигурации предметов были не лучше, чем в Чарах) — налегай на теорию вдвойне! Углубляйся! Пиши развернутые анализы! Так, мол, ты хотя бы выкарабкаешься по оценкам на «Выше Ожидаемого» за счет понимания принципов. Её комментарии на полях моих эссе были строгими и разочарованными: «Можно было раскрыть тему глубже, мисс Стоунхарт», «Почему не рассмотрены альтернативные подходы?», «Ожидалось больше деталей». Мне же хотелось крикнуть: «Я трачу время на то, чтобы хоть что-то заставить работать в реальности, а не на пустые слова!». Мне нужно было видимое подтверждение результата — дрожащее, но парящее перо, крошечное, но устойчивое пламя, — а не похвалы за красивый пергамент. Теория без практики казалась мне дорогой в никуда.       Профессор Флитвик на мои краткие эссе по Чарам реагировал иначе. Маленький волшебник, сидящий на стопке книг за кафедрой, видел, как я из кожи вон лезу на практических занятиях. Он замечал мое упорство, красное от напряжения лицо, дрожащую руку и упрямое повторение жестов снова и снова, когда другие уже отдыхали. Поэтому он смотрел на мои скромные теоретические труды сквозь пальцы, сопровождая их оценкой «Удовлетворительно» и коротким «Старайтесь, мисс Стоунхарт!». Дополнительную информацию с моей стороны он поощрял, но только если она была действительно интересной и полезной. Однажды я, исследуя альтернативные способы фокусировки для Lumos, наткнулась на забытый трактат XVIII века и приплела пару цитат в эссе. Флитвик подчеркнул их волнистой линией и написал на полях: «Любопытная находка! Обсудим после урока?». Это был редкий проблеск одобрения. Он ценил не объем, а суть и прикладное значение. Главное для него было — чтобы палочка в конце концов слушалась. А как я к этому приду — через теорию или каторжную практику — его волновало меньше всего. Его подход был мне гораздо ближе макгонагловского, хоть и не избавлял от необходимости часами мучить свою непокорную кизиловую ветвь.       Так, в постоянном поединке с палочкой, библиотечной пылью и собственным упрямством, прошли первые два курса. Я училась, выжимала из себя по капле магию, пыталась узнать больше об этом странном мире, особенно о том, что могло помочь мне уйти, и всячески старалась держаться в тени, как мокрица под камнем. Не всегда успешно, но старалась. Репутация «тихой, но едкой» закрепилась прочно.       На третьем курсе появились дополнительные предметы. Я схватила себе руны, нумерологию и прорицания, со спокойной душой сбрасывая с себя уход за магическими существами. О своем выборе ни разу не пожалела. Каждый предмет стал своей особой отдушиной.       Прорицания… Первые полгода с профессором Трелони были испытанием на прочность. Она вела «введение в искусство», напуская такие облака мистического тумана, что в ее кабинете, в который, чтобы попасть, нужно подняться по веревочной лестнице, можно было заблудиться и в трех шагах от люка. Ее видения о «Темном Существе, парящем над нами» и моя «аура, омраченная печалью прошлых жизней» (ну, тут она, пожалуй, попала в яблочко) вызывали у меня желание спрятать лицо в ладонях. Образ пропитой шарлатанки в гремящем бисере и цветастой шали казался незыблемым. Но! После зимних каникул случилось невероятное. Настал момент, когда можно заменить некоторые предметы и некоторые отказались от курса прорицаний. Трелони словно скинула маску. Она начала давать вполне реальные, осязаемые знания. Туман рассеялся, открыв стройную систему. Тема сновидений и их природы оказалась ее страстью. Она не просто требовала записывать сны в журнал, что я и так делала годами, пытаясь найти ключи к возвращению, а учила анализировать их, видеть символы, отличать обычный мозговой «мусор» от действительно значимых образов. Она мягко, но настойчиво развивала фантазию и интуицию, заставляя нас чувствовать пространство вокруг, замечать знаки — полет птицы, упавшую вещь, странную игру теней. «Не обязательно родиться Прорицателем, — говорила она как-то, ее глаза за толстыми линзами теряли расфокус, становясь неожиданно острыми, — чтобы видеть нити, что ткут ткань будущего. Достаточно лишь… смотреть. Шире. Глубже. Не только глазами». Это было… неожиданно мудро. А потом посыпались практики: гадания на обычных игровых картах, на Таро, на рунах. Трелони превратилась из пугающего призрака в увлеченного, странного, но знающего свое дело наставника. Я ловила себя на том, что жду ее пар с легким азартом. Кто бы мог подумать?       Рунология тоже шла, как по маслу. С профессором Бабблинг мы погрузились в мир Старшего Футарка. Изучали не просто закорючки, а древнюю силу, застывшую в камне и дереве. Значение каждой руны — не только буквенное, но и глубинное, символическое, магическое. Их рождение в суровых землях скандинавов, распространение по миру, изменения у разных народов. Потом пошли связки. Простые сначала: две руны, три. А затем — настоящая руновязь: сложные переплетения знаков, где значение менялось от порядка, соседства, направления резьбы. Стало сложнее, но и в разы интереснее. Чувствовать, как комбинации рун начинают звучать едва уловимым гулом, ощущать их энергию под пальцами, когда вырезаешь их на воске или глине — это был особый кайф. Практичная магия, близкая к тому, что я знала раньше. Тут моя палочка молчала — руны работали сами, через намерение и знание.       Первое время нумерология давала ощущение возвращения в младшую школу. Сложение чисел рождения, определение числа судьбы, элементарные прогнозы совместимости — проще пареной репы. Я щелкала задания, как орешки, позволяя себе расслабиться. «Отличная разминка для мозга», — думала я. Математика структурирует разум, наводит порядок в хаосе мыслей. Это я ценила. Но потом профессор Вектор, маленькая, юркая и невероятно энергичная женщина, решила, что мы созрели для большой магии чисел. И в нашу жизнь ворвались интегралы, функции, графики и прочие чудеса высшей математики. Связь нумерологии с астрономией стала моей персональной головной болью. Вот где началась настоящая засада. Мой интерес к звездам заканчивался ровно на Луне. Ее фазы, циклы, влияние — да, это было понятно, полезно и даже красиво. Положения планет Солнечной системы, их астрологические соответствия дням недели — от этого я тоже не была далека. Но картография неба? Построение сложных астрологических карт с учетом прецессии, домов гороскопа и прочих премудростей? Влияние удаленных звездных систем на магические потоки? Для меня это превратилось в темный, непроходимый лес, где я блуждала с тусклым фонариком базовых знаний. Геометрия в пространстве, расчеты траекторий — мои старые враги из прошлой жизни настигли меня и здесь. Я учила, запоминала, зубрила до головной боли. Мои работы по нумерологии теперь представляли собой странную смесь блестящих инсайтов в простых расчетах и полного провала в сложных астрономических привязках. Профессор Вектор качала головой, но видела старание. «Практикуйтесь, мисс Стоунхарт! Числа — они повсюду! Ищите закономерности в движении планет, как ищете их в рунах!» Легко сказать…       Как итог первых трех курсов – я не стала звездой Хогвартса. Моя палочка все еще норовила устроить бунт на корабле в самый ответственный момент. Теория многих предметов давалась через силу, а астрономия так и осталась моим личным дементором. Но. Я нашла свои островки относительного спокойствия и даже мастерства: зелья, где царил строгий порядок, предсказуемость и желчный сарказм, гербология, где земля и растения отвечали теплом на заботу, руны — древняя, сильная и независимая от капризов волшебной палочки магия. Я научилась обходить острые углы, находить обходные пути, использовать сильные стороны и мириться со слабыми. Хаффлпафф принял меня со всеми моими тараканами, дав ненавязчивое, но ощутимое чувство принадлежности. Я не приблизилась к возвращению домой так сильно, как хотелось бы — библиотечные поиски пока давали лишь обрывки туманных легенд. Но я выжила. Более того, я начала находить в этом мире свои, пусть маленькие и колючие, но точки опоры. И как ни странно, та самая Шляпа, загнавшая меня в «желтый ад», возможно, была… не так уж неправа.       Семья, пусть и факультетская, оказалась не таким уж плохим местом, чтобы переждать бурю. Главное — не забывать, ради чего все это началось. А Луна над Хогвартсом, хоть и не моя родная, все так же напоминала большой кусок сыра в бархатной оправе звезд. И в этом было что-то… успокаивающе знакомое.