Вересковые пустоши

      Пыль.       Она танцевала в единственном солнечном луче, пробившемся сквозь окно и застрявшем между клубами еще не осевшей серой взвеси. Мириады золотых частичек, кружащихся в медленном, бессмысленном вальсе, словно маленькие феи. Я сидела, раскачиваясь на скрипучих задних ножках единственного уцелевшего стула, и смотрела на них. Смотрела, пока дыхание не перестало рваться короткими, надрывными рывками, пока пальцы перестали судорожно сжимать теплый от напряжения кизил. Смотрела и пыталась понять, как к этому все пришло. И мысль, липкая и едкая, выползла наружу: что ж, разберём подробно мир порно. И иначе как порнографией палочковую магию не назовёшь. Смотришь картинку и описания — красивая картинка, прям возбуждаешься и хочешь также. Начинаешь пробовать сам — тяп-ляп и главное не видеть это со стороны, а то вообще желание отобьёшь, когда-нибудь этим заниматься.       Ter-ge-o. Заклинание полировки и очищения. Четвертый курс, ага. Казалось бы, что проще? Волшебная тряпочка, только без тряпочки. Смахнуть пыль, придать блеск. Идеально для этой проклятой комнаты, забитой хламом и вековой грязью. Я выбрала старую парту — массивную, дубовую, покрытую толстым слоем серого налета и какими-то засохшими каплями, похожими на воск или старую смолу. Жест — уверенный полукруг сверху вниз. Слово — отточенное, без запинки. Фокусировка — острая, как жало.       — Tergeo!       И ничего. Пыль даже не дрогнула. Как будто не я тут распинаюсь перед ней. Неудача.       Повтор. Тщательнее. Вдох — выдох. Представить, как грязь отслаивается, уступая место гладкой, темной древесине. «Tergeo!»       Легкое шевеление пыли. Как от сквозняка. И все.       Третий раз. Четвертый. Пятый. Рука начинала ныть от напряжения, голова — гудеть от натужного сосредоточения. Каждый раз — жалкий пшик. Ни блеска, ни чистоты. Только насмешливая неподвижность векового слоя грязи. В ушах зазвучал скрипучий голос Флитвика: «Концентрация, мисс Стоунхарт! Воля! Уверенность!» Уверенность? Да я уже ненавидела эту парту. Ненавидела пыль. Ненавидела свою тупую, упрямую палочку, которая словно нарочно глохла в самый ответственный момент. В отработке заклинания я уже дошла до того момента, когда произносимое слово начинает казаться неправильным, несуществующим. Попробуйте как-нибудь на досуге повторить вслух раз двадцать какое-нибудь простое словечко, и вам начнет мерещиться, что произноситься оно должно иначе. А потом еще пару часов помучайтесь с мыслью о том, как оно звучит в правильном варианте, а главное где ошибка.       Внутри начало закипать. Знакомая, липкая волна раздражения. «Ну что с тобой не так?» — мысленно прошипела я, глядя на кизиловую палку в своей дрожащей руке. «Вингардиум Левиосу ты делала! Люмос делала! Даже этот дурацкий Ридикулус у тебя выходил, когда боггарт того болтливого зомби показывал! Почему ты не можешь просто… СДЕЛАТЬ ЭТО?!»       Мысленный вопль перерос в реальный крик, сорвавшийся с губ хриплым, чужим звуком. Я в ярости тряхнула палочкой, направляя на ближайшую парту не силу щита, не попытку очистки, а всю свою бессильную злобу, всю накопившуюся за годы борьбы фрустрацию. Не заклинание. Не формулу. Просто дикий, неоформленный выплеск энергии — крик души, переведенный в магию. И я начала бесформенно выпускать магию просто в пространство через палочку. Без заклинаний. Без намерений. Просто выпустить магию, чтоб убедиться, что она действительно есть и работает.       И комната взорвалась.       Не громом, а какофонией хаоса. Та самая парта, на которую я целилась, не очистилась. Она вздрогнула, как от удара молота, и рухнула на бок, разлетаясь на щепки с оглушительным треском. Соседний стул взмыл в воздух, закрутился бешеным волчком и врезался в стену, оставив паутину трещин в древней штукатурке. Один из столов начал низко летать по комнате, повинуясь направлению палочки и сшибая своих близнецов на пол. Стулья будто веником смело к одной из стен. Обломки дерева, клочья паутины, клубы поднятой пыли — все взвилось в безумной пляске. А преподавательский стол, стоявший чуть поодаль… просто сморщился. Не исчез, не рассыпался. Казалось, невидимый великан сжал его в кулак и бросил обратно… огромной, бородавчатой жабой, размером с бывший стол. Она сидела посреди руин и глупо квакала, выпучив глаза.       В этом вихре разрушения, под аккомпанемент кваканья и шипения оседающей штукатурки, мой взгляд поймал летящий прямо на меня осколок доски. Инстинкт. Без мысли, без надежды, на чистом адреналине и остатках той же ярости, я рванула палочкой навстречу.       — Tergeo! — выдохнула я приказ, почти прошипев.       Осколок… замер. Не просто остановился в воздухе. Он… засверкал. Буквально за долю секунды. Весь серый, шероховатый, покрытый старой краской, он вдруг стал гладким, чистым, почти отполированным! Как новенький. Потом магия схлынула, и он рухнул на пол рядом с моими ногами, но чистым и отполированным.       Силы ушли мгновенно, как вода в песок. Я едва доплелась до уцелевшего стула и рухнула на него. Теперь я сидела, качалась на скрипучих ножках и смотрела на пыль, танцующую в солнечной ловушке. В носу щипало от гари и пыли, в ушах стоял звон, руки дрожали мелкой дрожью. Хаос вокруг — разбитая мебель, трещины на стенах, квакающая жаба, щепки — был немым укором. И свидетельством.       Мысли текли медленно, вязко, как хорошо охлажденный ликер.       Заклинание… Оно не просьба. Не молитва к духам стихий, как в бабушкиных заговорах. Не акт гармонии, как с живой зеленью в оранжереях Спраут. Не кропотливое плетение силы в узор, как с рунами. Не предсказуемая реакция ингредиентов в котле.       Заклинание — приказ. Жесткий. Безапелляционный. «Будь так!» И весь твой мир, все твое существо, должно знать это. Не надеяться. Не хотеть. Знать. Словно это уже свершившийся факт мироздания, а ты лишь озвучиваешь его. Вот где песок в шестеренках. Мое сознание могло выучить жест, вызубрить слово, понять теорию Флитвика. Но где-то в глубине, в подвале души, где прячутся самые жирные тараканы, сидел шептун: «А вдруг не выйдет? А вдруг я не смогу? А вдруг это… не мое?» Этот шептун перегрызал провод приказа еще до того, как ток достигал палочки. Сознание орало: «Очистись!», а подсознание бубнило: «Ты ведьма. Твоя сила — в травах, в знаках, в терпении. Ты должна принимать этот мир, какой он есть, а не коверкать под себя!»       Ярость… Ярость была кувалдой, которая на миг размазала шептуна. Она выжгла сомнения, оставив голую, раскаленную волю. «БУДЬ ЧИСТЫМ!» и палочка, этот капризный инструмент магов, вдруг дрогнула и подчинилась. Потому что за приказом стояла вся ярость, вся выстраданная годами борьбы уверенность в том, что это должно случиться. Хотя бы на миг. Пока ярость не выдохлась.       Руны… Там не было этого раздора. Я понимала каждую черту, чувствовала, как энергия течет по резным каналам, как складывается смысл связки. Это было ремесло. Знание. Контроль через постижение. Зелья — наука и чутье, как в бабушкиных отварах. Гербология — терпеливый диалог с живым. Трансфигурация… та была сложнее, ближе к хаосу заклинаний, но все же опиралась на понимание структуры, на образ, который нужно было удержать до и во время. И получалось чуть лучше. Потому что образ рождался из знания материи, а не из пустоты веры.       Я ведьма. Моя магия — в знании кореньев и свойств трав, в силе знаков, вырезанных в дереве или камне, в терпении наблюдателя и понимании процессов. В связи с землей, с древними камнями, с циклом луны. Я должна наблюдать мир, стараться гармонично в него встроиться, общаться с ним. Маги… они приказывали миру измениться силой воли и куском дерева. И моя суть, мое нутро, восставали против этого. Подспудно. Отсюда этот вечный саботаж. Палочка была чужим жезлом в моей руке.       Я опустила взгляд на свою все еще дрожащую руку, на кизиловую палочку, теплую и непокорную. Упрямая, своевольная. Может, в этом и был подвох? Она выбрала ведьму, которая инстинктивно отвергала путь мага.       — Ну что ж, Белена, — прошептала я осипшим голосом, глядя на жабу. — Похоже, ты не волшебница. Ты… гроза школьного имущества. Дешево и разрушительно, — стул подо мной жалобно скрипнул, словно вторя моей мысли. Где-то сбоку жаба снова раздула свой зоб и оглушительно квакнула.       Эхо от последнего, особенно громкого кваканья жабы-стола еще вибрировало в запыленном воздухе, когда дверь класса с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В проеме, очерченная светом коридора, замерла фигура профессора Макгонагалл в строгих изумрудных мантиях. Ее острый взгляд за очками-полумесяцами скользнул по локальному апокалипсису, который я устроила: щепки, трещины, сметенные к стене стулья, летавший стол, застрявший теперь в груде обломков, и… гигантская, глупо выпучившаяся на нее жаба посреди всего этого великолепия, которая кажется даже смутилась от пристального внимания. Обычно безупречно собранное лицо профессора на миг стало похоже на тот самый преподавательский стол до трансформации — покрытым трещинами абсолютного, ледяного шока. Брови поползли к линии волос. Все, приехали, сейчас меня будет карать местная Немезида.       — Мисс Стоунхарт! — ее голос, обычно как удар хлыста, на этот раз звучал приглушенно от изумления. Она сделала шаг внутрь, осторожно переступая через осколок парты. — Что здесь произошло? — Ее взгляд, наконец, нашел меня, все еще раскачивающуюся на стуле, с палочкой, безвольно свисающей из руки. Вид у меня, должно быть, был соответствующий — покрытая пылью и мелкой стружкой, волосы выбились из хвоста, лицо бледное, как мел, под глазами синяки усталости, да еще и эта абсолютная отрешенность во взгляде, устремленном в пыльный луч. Я даже голову не повернула, только слегка перевела взгляд на нее. Движения были медленными, как в сиропе.       — Пыль… — хрипло пробормотала я, кивнув в сторону солнечного столба с танцующими частицами. — Она танцует. Смотрите, — и это была единственная осмысленная фраза, которую я смогла выдать в тот момент.       Профессор Макгонагалл не посмотрела на пыль. Ее взгляд сканировал меня с возрастающей тревогой, цепляясь за дрожь в руках, за мутный взгляд, за еле слышное дыхание.       — Мисс Стоунхарт, — ее голос резко заострился, потеряв нотки шока, но приобретя ледяную твердость преподавателя, видящего ЧП. — Вы осознаете, где находитесь? Что вы сделали?       Я медленно моргнула, словно переводя ее слова с чужого языка.       — Это был… эксперимент, — выдавила я. — Небольшой… Не выходило. Потом… вышло. Немного, — я перевела взгляд на сверкавший, как новенький, осколок у своих ног.       Ее взгляд скользнул по отполированному обломку, затем вернулся ко мне, к разрушенному классу, к жабе. Она шумно втянула воздух в легкие и словно забыла выдохнуть. Выражение лица стало еще строже, если это возможно. В нем читалось не только возмущение, но и стремительно растущее подозрение.       — «Эксперимент»? — повторила она, и каждый слог звенел, как упавшая игла. — Мисс Стоунхарт, это похоже на поле битвы после нашествия великанов! И… это? — Она ткнула палочкой в сторону квакающего монстра. — Спонтанная трансфигурация такого уровня сложности и размера… Это… Это совершенно невероятно для четверокурсницы! И крайне опасно! Вы понимаете, какой силы выброс магии должен был произойти?!       Я снова медленно моргнула. Понимала? Теоретически, да. Наверное. Ощущала — еще как. Каждой дрожащей клеточкой. Но слова застревали где-то в горле, вязкие и тяжелые. Я лишь слабо дернула рукой с палочкой в сторону хаоса и пожала плечами, словно говоря: «Ну вот, как-то так».       Профессор Макгонагалл сжала губы в тонкую белую нить. Она подошла ближе, и теперь я видела не только гнев, но и профессиональную оценку в ее глазах. Она пристально вглядывалась в мое лицо, будто читая симптомы по учебнику.       — Вы выглядите ужасно, мисс Стоунхарт, — произнесла она уже чуть тише, но не мягче. — Дрожь, бледность, апатия, расширенные зрачки, заторможенное восприятие. Симптомы тяжелого магического истощения, — она сделала паузу, ее взгляд стал пронзительным. — Вы вылили в этот класс весь свой магический резерв за раз, не так ли? Без контроля. Без цели. Просто выплеснули!       Ее слова попали в точку. Мне оставалось лишь многозначительно покивать на ее слова. Какое-то движение в углу глаза — жаба неуклюже подпрыгнула, пытаясь сдвинуться с места, и громко квакнула. Профессор вздрогнула от неожиданности, но быстро взяла себя в руки. Ее лицо снова стало непроницаемой маской строгости.       — Порча школьного имущества в особо крупных размерах, — начала она холодно, перечисляя пункты обвинения, — создание небезопасной обстановки. Спонтанная трансфигурация с непредсказуемыми последствиями. И… крайняя безответственность по отношению к собственному магическому здоровью, — она выпрямилась во весь свой невысокий, но внушительный рост. — Двадцать баллов с Пуффендуя. И немедленно — в лазарет. Сейчас же, мисс Стоунхарт!       Последние слова прозвучали как ультиматум. Она не ждала возражений. Ее палочка была уже наготове, явно для того, чтобы либо поддержать меня, либо применить понуждающее заклинание, если я не встану сама. Я вздохнула. Глубоко. Со скрипом. Лазарет. Мадам Помфри. Там меня замотают в простыню, уложат на койку и будут читать вечные нотации о «неразумных учениках». Но сил спорить не было. Совсем. Я попыталась оторвать себя от стула. Ноги подкосились. Я едва не рухнула обратно, но вовремя ухватилась за спинку. Мир поплыл перед глазами.       Профессор Макгонагалл резко шагнула вперед и крепко взяла меня под локоть. Ее хватка была твердой, почти железной, но не грубой. Она чувствовала мою шаткость.       — Держитесь, мисс Стоунхарт, — сказала она уже чуть менее резко, но все так же строго, — и не вздумайте терять сознание. Мадам Помфри разберется с вами. А потом… потом мы с вами очень серьезно поговорим о том, что здесь произошло. И о вашем подходе к… «экспериментам», — она бросила последний уничтожающий взгляд на квакающий памятник моей истерике. — И заберите это с собой. Обратная трансфигурация — ваша домашняя работа, когда придете в себя. Если, конечно, мадам Помфри сочтет ваш резерв восстановленным хотя бы наполовину.       Макгонагалл не отпускала мой локоть, направляя к выходу, заставляя делать шаги, которые казались мне неподъемными. Я шла, спотыкаясь и загребая ногами, чувствуя, как каждое движение отзывается пульсирующей слабостью во всем теле. За спиной оставался разрушенный класс, золотая пыль в луче солнца и одинокое, недоуменное «Квак?» огромной жабы.       Воздух в Большом Зале гудел от сотен голосов, звенел ложками о тарелки и пах жареными сосисками, свежим хлебом и чем-то сладким. Спустя пару дней после инцидента, я сидела за столом Пуффендуя, методично ковыряя вилкой картофельное пюре. Оно было идеально гладким и сливочным. Моё восстановление шло медленно. Слабость все еще висела свинцовым плащом на плечах, а где-то глубоко внутри, ощущалась пугающая пустота, как высохший колодец. Даже простой люмос сейчас требовал концентрации, какой раньше хватало на щит. Но главное — я была на свободе. Вырвалась из царства белых простыней, бодрящих зелий с отвратительным послевкусием старой резины и бесконечных причитаний мадам Помфри о «безрассудстве, граничащем с самоубийством».       — Белена! Ты жива! — Эдит буквально врезалась в скамью рядом, ее глаза сияли азартом охотника за сплетнями. Флоренс села напротив, отодвинув тарелку с пирожками, ее взгляд был полон беспокойства и любопытства. — Говорят, ты устроила землетрясение в заброшенном классе на седьмом этаже? Или это был ураган? Или… — она понизила голос до драматического шепота, — тебя истязал Ужас летящий на крыльях ночи?!       Я вздохнула, отодвинув тарелку. Аппетита не было. Только легкая тошнота от запаха жирных сосисок.       — А вы, я смотрю, уже и похоронить меня успели? Надеюсь хотя бы на поминках была вкусная еда, — сил было мало, но на сарказм уже хватало. — Не было никакого Ужаса, просто… интенсивная практика. Слишком интенсивная.       — Практика? — Флоренс нахмурилась, ее взгляд скользнул по моему все еще бледному лицу. — Белена, ты выглядишь так, будто это на тебе практиковали заклинания для переработки мяса в фарш. Что случилось на самом деле?       Я потянулась за кувшином с тыквенным соком. Рука дрогнула, едва не пролив. Чертово истощение начинало раздражать.       — Попыталась освоить Тергео, как Флитвик велел, — начала я, наливая сок в стакан с преувеличенной осторожностью. — Знаешь, не просто пыль стряхнуть, а реальную полировку с восстановлением поверхности. В том старом классе… там было что полировать, — я сделала глоток. Сок казался безвкусным. — Не шло. Совсем. Ни в какую. Дошло до того, что само слово «Тергео» начало казаться абракадаброй. И… сорвало крышу.       Я коротко описала хаос: летающую мебель, трещины, жабу размером с небольшого пони. Эдит ахнула, прикрыв рот рукой, ее глаза округлились от восторга. Флоренс побледнела.       — Мерлин великий! — прошептала Флоренс. — И… и ты превратила стол в… это? Спонтанно? Белена, это же… это невероятно! И страшно!       — Страшно — это когда Макгонагалл врывается в эпицентр, хорошо хоть к этому моменту у меня силы кончились, — я поморщилась, вспоминая тот ледяной шок на ее лице, смененный грозовой тучей. — И когда потом, в лазарете, к мадам Помфри присоединилась сначала профессор Спраут, а потом и она… Это был не разбор полетов. Это была… целая симфония праведного гнева на тему безответственности. Дуэт. А иногда и трио.       Эдит замерла, затаив дыхание. Даже Флоренс забыла о пирожках.       — И? Что они говорили? — нетерпеливо прошептала Флоренс.       Я неприлично оперлась на стол локтями, чувствуя, как слабость давит на веки, а от какофонии запахов начинает мутить все сильнее.       — «Мисс Стоунхарт, магия — это не дикая стихия, которую можно выпустить из бутылки в надежде, что она сделает за вас работу! Это инструмент! Точный, опасный и требующий контроля! Вы подвергли опасности не только себя, но и потенциально других учеников! Превращение преподавательского стола в гигантскую амфибию — это не достижение, это свидетельство катастрофической потери управления!» — я имитировала резкий, отточенный как клинок тон профессора трансфигурации. — Баллы — это было только начало. Потом пошло про «недопустимую халатность», «потенциальный ущерб репутации школы» и «абсолютную незрелость подхода».       — Ох, — выдохнула Флоренс, представив это. Она прекрасно знала, насколько страшна бывает в чтении занудных моралей Макгонагалл.       — А Спраут? — спросила Эдит, глаза ее горели. Декан нашего факультета обычно была куда мягче, и беспокоилась в первую очередь о студентах, но легче от этого не было.       — Профессор Спраут… — тут я попыталась передать ее более низкий, густой голос, полный не гнева, а глубокой, искренней озабоченности, — «Белена, дитя мое…» — она так и начала, — «Что ты натворила? Я понимаю стремление к совершенству. Вижу твое упорство на Гербологии, в кружке. Но это…» — Она покачала головой, глядя на меня поверх очков. — «Ты выжала себя до дна! Магическое истощение — это не шутка! Это подрыв самого фундамента, на котором стоит твоя сила! Ты могла повредить ядро! Навсегда! — я помолчала, глядя на свои руки. — Она говорила не столько о баллах или сломанной мебели. Она говорила обо мне. О том, что я «не щадила себя». Что факультет волнуется. Что она волнуется. И что здоровье ученика, его магический потенциал и безопасность — это не разменная монета для экспериментов.       Да, когда отчитывала наш декан, становилось стыдно за свою глупость по умолчанию. Особенно такой единоличнице как я, не привыкшей, что за меня беспокоятся посторонние. От этой непривычной заботы становилось лишь более тошно. Мне было непонятно, как она сохраняла такое количество любви к каждому из студентов своего дома, несмотря на то, что за долгие годы их проходили сотни через ее руки и факультет. Может, поэтому ее слова обжигали сильнее макгонагалловских нравоучений — они били в ту самую щель в броне, которую я всячески старалась прикрыть.       В Большом зале стоял привычный гул, но за нашим небольшим кусочком стола воцарилась тишина. Даже Эдит выглядела притихшей. Флоренс протянула через стол вазу с печеньем.       — Вот, для сил, — сказала она тихо. Я взяла одно печенье. Оно было мягким, с изюмом. Полезным.       — Как итог, — я разломила печенье пополам, не в силах съесть целиком, — двадцать баллов в бездну, исписанный пергамент с правилами техники магической безопасности для особо одаренных самоубийц от Макгонагалл, и… обещание Спраут лично следить за моим «восстановительным режимом» и нагрузкой. Плюс, — я кивнула в сторону выхода из Зала, — тот самый памятник моей гениальности. Жаба. Живет теперь в лазарете, в специальном террариуме. Мадам Помфри запретила превращать ее обратно, пока я «не окрепну как следует». Говорит, стресс для организма. Вот такая домашняя работа ждет меня в будущем. Обратная трансфигурация гигантской жабы в дубовый стол. Под присмотром. Возможно, в наручниках.       Эдит фыркнула. Флоренс взглянула на меня с сочувствием.       — Ох, Белена… — протянула она. — Это… жестко.       — Зато познавательно, — я сухо отметила, откусив крошечный кусочек печенья. — Теперь я точно знаю пределы своей магической «бочки». И то, что два профессора, читающих нотации в формате дуэта — это мощнее, чем любое оглушающее заклинание. Выжила. Теперь главное — не повторить. Хотя… — я бросила взгляд на свою кизиловую палочку, мирно лежащую рядом с тарелкой, — с моей-то удачей…       Жаба в лазарете, казалось, мысленно ответила мне громким, одиноким «Квак!» где-то в глубине замка. Я вздохнула и снова уставилась в тарелку. Картофельное пюре внезапно показалось куда более сложной загадкой, чем любая руническая связка.