В другой плоскости

      В ночь на первое января телефонная сеть трещала так, что казалось, из трубки запросто могут посыпаться искры. Корпус гудел и смеялся, столовая полнилась пьяным хохотом. На часах было без четверти два. Валя стоял в холле у пустующей будки охранника и пытался дозвониться матери. Поначалу он слышал гудки, но вскоре звонок неизбежно прервался. На пятой попытке Валя сдался и, плюнув на всё, в одном свитере сунулся на улицу — охладиться.       Снаружи было не так уж и холодно — градусов десять. Вокруг стояла кромешная темнота, только слабо поблёскивали метровые сугробы вокруг крыльца, отражая свет из окон корпуса. Уличное освещение отключили ещё в ноябре, сразу после завершения эвакуации. Валя знал, что в городе ещё остались гражданские, непричастные к исследованиям, но, видимо, их было так мало, что фонари решено было выключить. К тому же, добрая их часть давно пропала в бездонных пастях квадратов.       Сперва Валя не мог различить вообще ничего, но по мере того, как глаза привыкли к тусклому свету, Валя понял, что на улице не так уж и темно.       Он задрал голову. Никогда прежде ему не доводилось видеть, чтобы над городом было столько звёзд. С севера на юг небо пересекала светлая полоса, утыканная сотнями крошечных искрящихся точек. Высоко, почти над головой висела луна. Кажется, впервые в своей жизни он смог рассмотреть на ней лицо.       Бледное, покрытое угрями и с мешками под глазами. Валя поймал себя на том, что мысленно советует ей правильно питаться и наладить режим сна. И меньше сладкого, Луна, меньше сладкого.       — Чего смеёшься? — вдруг раздалось откуда-то слева. Валя повернул голову и увидел сидящую на крыльце фигуру. Валера.       — Да так, — ответил он, подходя поближе. — А ты чего тут сидишь?       Валера вздохнул.       — Да отвы-ык, понимаешь, в шумной компании Новый Год праздновать. Всегда как-то один да оди-и-ин…       — Ты? Один? — удивлённо переспросил Валя и присел рядом на ступеньки.       — А что тебя так коробит? Не люби-и-итель я пьяных перепихонов, «ты ме’я ув’жаешь?», оторванных фейерверками пальцев и ночёвок в обоссаном сугробе.       — А по-моему, это весело, — возразил Валя.       — Что именно? — уточнил Валера, склонив голову.       — «Ты меня уважаешь?» как минимум. Вроде карикатурная фраза, казалось бы. И говорят ведь. Полгода в баре проработал, знаю, о чём говорю. Пьяные люди вообще очень весёлые, даже если не пить вместе с ними.       Валера едва слышно усмехнулся и зашелестел курткой. Послышался звук молнии и у Вали в руках оказался туго скрученный продолговатый газетный свёрток.       — Вот тебе, к слову, пода-арок от меня.       Валя замялся. Он давно не получал подарков на Новый Год, буквально с тех пор, как раскрыл тайну Деда Мороза. То есть очень давно.       — Да открывай, чё ты, — одёрнул его Валера и похлопал по плечу. — Шко-о-ольница, ей богу.       Валя осторожно стал разворачивать газеты. Свёрток шуршал и многозначительно булькал, перекатываясь в руках. Завёрнут он был основательно, со знанием дела. Немного погодя на коленях у Вали образовалась небольшая куча мятой бумаги, и в лунном свете заиграла тусклыми бликами пузатая коньячная бутылка, ещё тёплая. Валя повертел её в руках и, улыбаясь, тихо произнёс:       — Приколист… ну спасибо. Откуда ты её вообще достал?       — У Коршуна в карты выиграл. Злю-у-ущий был, как сам Сатана, — Валера на секунду умолк, словно задумавшись. — А, да. С Новым Годом, График.       — Тебя тоже, — на автомате откликнулся Валя. — Только это… я как-то не подумал про подарок. Прости. Если вдруг чего нужно…       — Если ты действительно такой совестливый, то напиши мне как-нибудь стишок, поэт, — с патетическим оканьем в последнем слове ответил Валера.       — Я же завязал, — напомнил Валя.       — Бывших поэтов, как и бывших алкоголиков, не быва-а-ает.       — Ага, и зачастую эти два множества пересекаются, — сказал Валя с усмешкой в голосе.       — Ну во-о-от, смекаешь, значит, — рассмеялся Валера и потрепал его по голове. — Не замёрз ещё?       — Нет, — ответил Валя и откупорил бутылку.       Несмотря на опыт работы в баре он впервые пил коньяк из горла. С непривычки глотнул слишком много и закашлялся. Рот обожгло. Валя перевёл дух и сделал ещё один глоток, поменьше. В голову дало почти сразу. Валя давненько замечал за собой, что слишком быстро пьянеет, и не уставал этому каждый раз удивляться.       — Ну как? — спросил Валера. Валя молча протянул ему бутылку. — Э-э, не-е-ет. Ты как-нибудь сам.       — Ты ме’я ув’жаешь?..       — Ай, манипулятор, — процедил сквозь зубы Валера. — Ув’жаю-ув’жаю, — и глотнул.

***

      Дозвониться до родителей у Вали получилось только ближе к вечеру.       — Здравствуй, Валечка, — услышал он в трубке мамин голос. Он показался ему таким незнакомым, словно говорила не мать, а какая-то дальняя родственница, которую он лет десять в глаза не видел. От этой ассоциации на него вдруг накатило чувство стыда: это ж как надо было заработаться, чтобы забыть, как звучит мама? — С Новым Годом, мам. Как вы? — только и смог он из себя выдавить, чувствуя, что весь краснеет. Хорошо, что Валера ещё не вернулся.       Мама ответила, что нормально. Они сейчас жили у Валиного двоюродного дяди по отцовской линии, в маленьком городке на Байкале. Всем добровольно эвакуировавшимся из города в теории должны были предоставить временное жильё в одной из соседних областей, но оно было такого ужасного качества, что родители предпочли укатить в другую часть округа к родственникам. Они уже ездили к ним, когда Валя учился классе в шестом, и их приняли вполне дружелюбно. У дяди была даже отдельная гостевая комната, потому что к ним то и дело из разных городов наведывались родственники и друзья. А ещё у него всегда было много спиртного.       — Папа не сильно пил? — осведомился Валя.       — Нет, — ответила мама, слегка колеблясь. — Бокал шампанского и пару стопок настойки. Я тоже попробовала — вкусная, но для меня крепковато, конечно. Зато дядя Лёша пил как будто за двоих. Так за столом и заснул. Но так вроде не буянил. А ты как отметил?       — Да так, со всеми в столовой посидел, да и спать лёг. Мы же тут без каникул, так сказать. Хотя сегодня никто ничего не делал, отлёживались все.       — Ой, а мы днём на Байкал посмотреть выбрались. Он даже когда замёрзший, такой красивый!.. Правда мороз тут посильнее нашего. Здешние минус тридцать совсем по-другому чувствуются...       Они ещё немного поговорили с матерью, обсудили погоду, и тут трубку взял отец. И первым же делом сказал, что связался с Жинским. Валя втянул голову в плечи.       — …ты когда собираешься закрывать контрольные?! Слетишь со стипендии — пеняй на себя. Я тебе говорил…       В дверь постучали. Валя отнял телефон от уха и приоткрыл дверь. В неё просунулась немытая голова аспиранта Коршуна и сообщила, что Валю зовут на вахту. Валя кивнул, указал на телефон и покрутил в воздухе запястьем: договорю и приду, мол. Голова Коршуна хищно стрельнула глазами и исчезла.       — …никто тебя не держит. Я даже оплачу тебе дорогу. Я просто не хочу, чтобы ты забрасывал учёбу, понял? — Да никто её не забрасывает, — хмуро отозвался Валя. — Бо́льшую часть контрольных я уже написал, клянусь тебе. Если их в ведомость ещё не проставили, не я виноват. Мне буквально пару штук осталось, я уже договорился, что досдам во время сессии...       Валя безбожно врал. Ничерта он не написал, ему даже преподаватель ни разу не ответил. Все его письма словно улетали в спам — может, так оно и было. За прошлый месяц он не прослушал ни одной лекции, только беглым взглядом просматривал задания и страницы учебников. Он увязал в долгах, как в болоте, и уже смирился, что стипендии после сессии лишится гарантированно. Но несмотря на это продолжал убеждать отца, что всё в порядке, сам не понимая зачем. Просто ему здесь нравилось: тут он был свободен, он был полезен.       Он ещё немного послушал возражения отца, но когда тот совсем разошёлся, перебил: — Не переживай, пап. Мне пора, прости, — и сбросил.       В подвальном коридоре было относительно тихо, только шумела вода в душевой. В основной своей массе люди предпочитали проводить свободное время в столовой. По пути набрасывая на плечи куртку, Валя поднялся по лестнице на первый этаж, вышел в холл и встал. Около вахты стоял Жердь. Нет, Валя больше не мог называть его так: язык не поворачивался. Максим. Там стоял Максим.       Лицо у него осунулось ещё сильнее с их последней встречи. На нём была всё та же серая футболка с застиранными кровавыми разводами на рукавах, и какого-то невнятного жёлто-коричневого цвета шапка. Куртку он держал в руках, и на фоне охранника казался ужасно щуплым и слабым, хотя был на голову выше. Во взгляде Максима сквозило что-то такое колюче-тревожное: его глаза словно застыли в вечно удивлённом выражении и не могли смотреть иначе.       Валя подошёл к нему и протянул руку. Сухая кисть Максима на ощупь была холодная, как у трупа. Валя невольно задержал рукопожатие на несколько мгновений, чтобы она хоть немного потеплела.       — Ты откуда тут? — спросил он. — В город же не пускают.       — Я не уезжал, — сипло ответил Максим и, прокашлявшись, заговорил чуть громче и яснее. — Прости, что не предупредил. Мне просто… в последнее время как будто мозг отшибло. Извини.       — Ты болен? Нужно что-то? Могу отвести к медику, — предложил Валя и осёкся, вспомнив, что медик вчера закладывал за воротник не меньше остальных. — Ну, в общем, скажи только.       — Да нет, нормально всё… ну как… наверное, поговорить только. В спокойном месте. Если не возражаешь. Валя покосился на охранника. Тот пожал плечами и сказал:       — На крышу сходите. Там сейчас вояка только торчит, открыто всё.       — Пойдём? — спросил Валя. Максим кивнул.       На крыше постоянно дежурил кто-то из солдат. Можно было, конечно, поставить камеры, но они бы подохли при первых же серьёзных заморозках. Люди в этом плане были гораздо надёжней. Дежурили на случай нападения квадратов, чтобы, как отзывались об этом занятии сами солдаты, вовремя запаниковать перед смертью. Валя махнул Янкевичу, который сидел на старом железном табурете у люка и задумчиво дымил сигаретой. Тот отсалютовал в ответ и вопросительно кивнул в сторону Максима.       — Со мной. Ненадолго, — пояснил Валя. Янкевич хмыкнул и пожал плечами.       Максим стрельнул у него покурить. Валя искоса глянул на них и спросил:       — Ты разве не бросил?       — Бросил, — кивнул Максим, — да вот снова взялся. Потянуло что-то на медленное самоубийство. Не обессудь.       В голове у Вали зародился тихий звон плохого предчувствия: раньше Максим плевался на шутки о смерти.       Они отошли поближе к краю крыши. Ограждений никаких не было, так что совсем на край Валя ступить не решился. Максим встал на полшага ближе, пошире расставив ноги, чтобы не поскользнуться, глянул вниз, затянулся и закашлялся.       — Махорка и то лучше, — выдавливая из лёгких дым, просипел он. — У вас что, кроме Боломора ничего не осталось? — Ну, зато убьёт быстрее, — пожал плечами Валя. Последовало неловкое молчание.       Максим обернулся в сторону Янкевича и, убедившись, что тот достаточно далеко, отрывисто сказал:       — Мать умерла. Две недели назад. Квадраты.       Звон предчувствия превратился в пронзительный высокочастотный писк. Валя закусил губу с внутренней стороны и так и замер. Максим продолжил говорить:       — Сидел я, значит, дома, золу из печки вычищал… Да, я в частном доме живу. Видел деревяшки рядом с железной дорогой? Вон там, да. Так вот. Слышу: Дина залаяла. Выглядываю в окно, а там эти квадраты чёрные за забором, и мать встала посреди переезда. Она как рванула от них по насыпи да по сугробам на каблуках, но зря только пыталась. …Знал бы я, что так произойдёт — силой бы из города увёл, — начал Максим и, заметив, что у Вали с языка готов сорваться вопрос, вздохнул. — А, ты ж не знаешь… У неё ведь ещё в последние дни эвакуации помешательство случилось. Не поеду, говорит, никуда: это кара моя за грехи. Какие грехи — так и не сказала. Что-то про отца ещё бредила и про психотронное оружие, которое он на неё наставил.       Сигарета в руке Максима на треть обратилась в пепел, а второй раз он так и не затянулся. Понизив голос, он продолжил: — Она ведь полжизни отца винила за то, что он ушёл. Помнится, мне в детстве прилетало даже, когда я о нём упоминал. А гитару его хранила, хотя сама даже играть не умела. Вечно кто-то другой… Я её спрашивал, почему, а она так и не объяснила. Один даже раз выдала нечто вроде: «Девушки любят гитаристов. Бездумно выходят за них замуж, заводят детей, а потом разбегаются. Струны лопнули». Глубоко, что хоть тони. …И нет, ты не думай, что она всё время такая повёрнутая… была, — запнулся Максим, — бред случался приступами, а в остальное время она мыслила более менее ясно, но уезжать всё равно не хотела. Сколько я её ни уговаривал, каждый раз находила какую-нибудь отговорку. Даже когда свет отключили — ни в какую! Только хуже стало. Ай, да что я рассказываю! — сигарета догорела до половины, Максим дёрнул пальцем и, наблюдая за полетевшим вниз пеплом, наконец затянулся. — Всё равно ведь не изменишь уже ничего.       Валя молчал. Что-то внутри него дребезжало, свистело, переворачивалось — это выходил из строя завод по изготовлению слов поддержки.       — На самом деле, я и дальше бы один жил, да и куда деваться? Это ведь мой дом, я там всю жизнь прожил. Но в какой-то момент я начал подмечать, что там у меня у самого чердак начинает потихоньку съезжать. Скрипы всякие в доме, Дина скулит по ночам. Невыносимо стало слушать, как она лает. Пару дней назад сорвался и чуть топором её не пришиб. Тогда-то и понял, что больше не могу там находиться. Слишком пусто, слишком пахнет матерью. Перед Новым Годом стало совсем тошно. Хотелось уйти, но я не знал, к кому. Из знакомых я только про тебя знал наверняка, что ты остался. Но… вчера, знаешь, как-то не решился: праздник ещё человеку испорчу…       — Да какой там праздник, — перебил его Валя, воспроизводя в голове ночную сцену на крыльце. — …А отец-то где? Можно с ним связаться?       — Я же тебе только что сказал: от него одна гитара осталась.       Валя ненадолго задумался.       — А девочка та? Как её… Лера?..       — Лена, — поправил Максим. — Думаешь, она обо мне помнит ещё? Она же теперь практически калека. К тому же, я не знаю, где она сейчас. Да и как до неё добраться, если она вдруг на другом конце страны? Э-ва-ку-а-ци-я, — пренебрежительно выдавил он.       — Номер её у тебя есть? Если телефон живой, давай — зарядим. Вы же друзьями были, насколько я помню, и ты уверен, что она откажет? А насчёт добраться… — Валя помедлил. — Я попрошу кого-нибудь, да хоть Авдеева самого. Дядька добрый — сообразит чего-нибудь. Не оставлять же тебя здесь, в конце-то концов.       —Да зачем? Неудобно как-то…       — Ты совсем е*у дал?! — вспылил Валя. — Ты хоть соображаешь, в какой ситуации оказался?       Максим промолчал, снова стряхнул пепел с сигареты, затянулся в третий раз и скинул окурок с крыши. Тусклый красный огонёк быстро растворился в темноте. Валя втянул сквозь зубы холодный воздух, пытаясь успокоиться, и задрал голову к небу.       Над ними робко мерцали звёзды, словно слезинки на лице скорбящего мира. Вечер был полон звуков: внизу под чьими-то ботинками хрустел снег, где-то неподалёку гудел вертолёт и, задыхаясь в сигаретном дыму, кашлял Янкевич.

***

      Валя уговорил Максима заночевать в корпусе, с людьми. С оставшейся дома собакой за ночь ничего бы не сделалось, а вот за Максима Валя опасался. Он выглядел как человек, который уже морально готов совершить непоправимое.       Валя выпросил себе лишний матрас и соорудил на полу третью постель. Когда она уже была готова, в комнату ввалился Валера. От него несло холодом.       — Придумали, блин, на ночь глядя генератор в семёрке перестраивать. До неё переться полчаса по сугробам! — заявил он на пороге и замер, уставившись на Максима. — Ой. А это что за чу-у-удо чу́дное?       Валя тезисно пересказал ситуацию, деликатно не вдаваясь в детали. Валера задумчиво покивал, раздеваясь, пожал Максиму руку и сел рядом на кровать.       — Я бы на твоём месте так уж на Авдеева не полагался. Он человек… специфичный. Лучше бы кого из вояк попросил, они в этом деле больше соображают.       Валя поморщился и отмахнулся.       — Видно будет. …Максим, ты спишь наверху. А то если Валера ночью встанет, то раздавит тебя и дело с концами.       Максим процедил губами беззвучное: «Спасибо», — и взобрался про дребезжащей лестнице на верхнюю кровать. Валя мельком глянул на его тощие щиколотки, которые можно было запросто обхватить пальцами одной руки, и ему стало не по себе. Помотав головой, он подошёл к выключателю и погасил свет. Лампочка ещё несколько секунд тускло светилась в темноте.       — Макс, ты, стало быть, квадраты вблизи видел? — опять завёл свою шарманку Валера. Валя закусил губу и зажмурился, но Максим ответил на удивление мирно.       — Да. Не в тот момент, когда мама… Но вообще видел. Ещё в самом-самом начале.       У Валеры из груди вырвался восхищённый вздох.       — А мне вот не доводилось. Всегда всё как-то и-издали, издали… Невезу-у-учий я, что ли…       — Или наоборот везучий, — возразил Валя.       — Ну не сказа-а-ал бы. Мне всегда было любопытно посмотреть на него вплотную. Заглянуть внутрь, чтобы убедиться, вдруг там, в этой черноте, есть что-то, чего мы не видим... — задумчиво пробормотал Валера.       И тут Максим заговорил так громко, что Валя услышал, как у того надрываются связки.       — Убедиться хочешь?! Валяй! Я видел, что потом остаётся! Лужа крови, капля склеры и четверть литра мочи! Это всё равно что спрашивать, что ждёт после смерти, — он поубавил голос и добавил, почти что прохрипел. — Там ведь нет ничего, кроме пустоты.       Валера притих. Максим закашлялся. Больше никто этой ночью не говорил.