Spin the Bottle

— Ты не мог бы сделать одолжение и перестать меня лапать? — ворчливо просит Зи, в который раз пытаясь сбросить себя вечно жадные до его стратегически важных мест руки. — Мог бы, конечно, но почему? — Мью отвечает ему со всей своей невозмутимостью и фирменной улыбочкой, которую при всём желании нельзя толковать двояко. — Хотя бы потому что мы в приличном общественном месте находимся. — Приличном? — старший ухмыляется. — Весьма нехило ты только что польстил этому клубу. Открою тебе страшную тайну, сладкий: примерно восемьдесят процентов здесь присутствующих лапают друг друга, прикрываясь танцами, и то не всегда. Пруку остаётся лишь обречённо вздохнуть и смириться со своей участью. Разве он не знал, на что идёт, когда соглашался на приглашение Суппасита «как следует оттянуться в TopOne» после дико тяжёлой рабочей недели. Да и не то чтобы он был против, если честно. В любом случае, вряд кто-нибудь здесь обратит на них внимание — они выбрали местечко далеко не в самом центре танцпола, а в полумраке, перемежающимся вырвиглазными вспышками софитов, разглядеть что-либо вообще маловероятно. Тем не менее, чувство лёгкого дискомфорта под ложечкой покидать Зи не соглашается, и он предпринимает достаточно вялую попытку выпутаться из рук любовника, беззастенчиво впецившихся в его задницу. Мью, ощущая это, фыркает ему на ухо: — Не могу поверить, что ты до сих пор пытаешься в ромашку-стесняшку. И, сам удивляюсь своим словам, но нонг’Галф и тот больше себе позволял. — Когда это ты успел притащить сюда Галфа? — моментально оживляется Панит, и Мью с трудом давит довольную улыбку. Зи с большой натяжкой можно назвать ревнивым, но всё же иногда он оказывается не в состоянии удержать под контролем эмоции, демонстрируя подобные короткие вспышки, которые Суппаситу чертовски нравятся. На вопрос он отвечает предельно прямолинейно. — Для нашего с ним задания. Нужно было его немного раскрепостить, а то я боялся, что он со стыда сгорит. Но он оказался далеко не промах: отплясывал тут так, что у любого шишка задымилась бы. — Опустим деталь про дымящуюся шишку, — сверкает глазами Зи, и, вопреки достаточно тухлому освещению, эти искорки Мью видит идеально. И они заводят его, — но мне с трудом верится, что Галф мог бы что-то прям откровенное тут вытворять… С его скромностью. — Скромностью? — Суппасит едва воздухом не давится. — А мы об одном и том же Галфе говорим? — получив в ответ утвердительный кивок, он продолжает, — я просто напоминаю, что мы сейчас говорим о человеке, который не постеснялся отсосать тебе на глазах у собственного парня. Причём не только своего, но и твоего. И это я ещё не говорю обо всех обстоятельствах… У Зи от воспоминаний в тот же миг вспыхивают уши, и он в очередной раз благодарит высшие силы за то, что вокруг достаточно темно. Конечно, он знал, на подсознательном уровне, что рано или поздно эта тема всплывёт, но Мью, как он это умеет, поднял её в самый неожиданный момент. — По-моему, Сэйнт не был против этого. Как минимум… — Конечно, не был, но разговор не об этом. А о том, что тебе пора бы уже раскрепоститься, малыш. — Опять? — только заслышав это обращение, Зи шипит, словно змея, которой на хвост наступили. Изо всех сил стараясь скрыть истинный эффект, производимый на него этим простым коротким словом из уст любовника. Мью, впрочем, не нужно даже стараться его раскусить — он прекрасно чувствует резко участившееся дыхание на своей шее. — Не знаю, как это работает, но ты так возбуждаешь меня, когда пытаешься отрицать то, как сильно тебе нравится, когда я называю тебя так. Мне сразу же хочется дотащить тебя до любого более-менее приватного помещения и напомнить, насколько тебе приятно быть моим малышом… — Больной ублюдок, — Прук выдыхает эти слова Суппаситу на ухо, но его интонация — страстная, призывная, его горячее сбивающееся дыхание сводят их оскорбительный смысл к нулю. Более того, старший чувствует, что чаша его терпения уже критически близка к переполнению и он рискует всерьёз воплотить сказанное им в жизнь. — Интересно, ты когда-нибудь перестанешь думать о сексе со мной при любом удобном случае? — Наверное, когда перестану тебя хотеть. — И когда перестанешь?.. — на несколько мгновений Мью задумывается над ответом, как будто между делом оглаживая подтянутые бока Панита, вызывая у того лёгкую дрожь. Зи в долгу не остаётся и теперь уже смелеет достаточно, чтоб пристроить руки в задних карманах джинсов партнёра. — Наверное, когда мне будет лет восемьдесят, и моим главным желанием будет успеть донести до туалета. — Как же ты умеешь изговнять момент, Мью, — Зи демонстративно морщится, и это выражение лица Суппасит прекрасно видит, потому что светомузыка в клубе сменяется на стабильное белое освещение и небольшой блок расслабляющей медленной музыки. Не может удержаться от смеха, за что получает ощутимый щипок за ягодицу, но и это его не успокаивает. Теперь, когда он наконец чётко видит перед собой лицо Панита, самым главным желанием становится поцеловать его, забив на то, что на них может кто-то посмотреть, кому-то это может оказаться не по нраву, да вообще на всё. Тонкие линии чёрной подводки на веках, чуть взъерошенные в так называемом «художественном хаосе» волосы, ярко выделяющиеся на лице призывно приоткрытые розовые губы так и манят делать глупости. Мью всё ещё не может взять в толк, что же такого хорошего он в жизни сделал, что ему так повезло. Он уже готов податься вперёд и воплотить своё желание в жизнь, тем более Зи, откровенно пялящийся на его губы, достаточно прозрачно намекает на то, что их желания совпадают, как на короткое мгновение переводит взгляд за спину младшему, и тут же бесконечно об этом жалеет. — Давай уйдём отсюда. Зи сначала вообще не врубается, правильно ли он услышал. А когда до него доходит, то первые несколько секунд он воспринимает это как очередную маленькую провокацию, которые Мью так любит. И решает подыграть: — Кажется, не я один стесняюсь активных действий на людях. Боишься меня поцеловать прямо здесь? — Я серьёзно, Зи. Пожалуйста, давай уйдём, — после второго раза Прук чётко замечает, как сильно Суппасит изменился в лице. Он побледнел, поник и потух, а взгляд его стал настолько затравленным, что Зи ощущает липкий холодок по позвоночнику. Ещё никогда он не видел Мью таким сломленным, и ему становится страшно. А ещё страшнее от того, что он не понимает причину такой радикальной перемены в состоянии возлюбленного. Однако спорить и допытываться здесь не собирается. — Хорошо, конечно, — он берёт старшего за руку и, развернувшись, уже собирается двигаться по направлению к выходу, как вдруг та самая «причина» даёт о себе знать без дополнительных вопросов — звонким и режущим слух голосом откуда-то сбоку. — Ого, Суппасит, неужели это ты? Зи мгновенно поворачивает голову в сторону толпы, но Мью тут же обхватывает руками его лицо, не давая возможности разглядеть. Выглядит он сейчас ещё более поникшим, чем всего минуту назад, хотя казалось, что дальше некуда. — Постой здесь пару минут, ладно? Я всё улажу, и мы уйдём. — Уладишь что?.. — ответа младший не получает, потому что Суппасит, обойдя его, уже идёт по направлению к стоящему неподалёку невысокому парню достаточно отталкивающей внешности, которую Панит наконец имеет возможность оценить. Это лицо ему незнакомо, от слова совсем. Он никогда не видел фото этого типа у Мью в телефоне, в соцсетях, в распечатанном виде, и абсолютно точно любовник о нём не упоминал. Однако достаточно просто взглянуть на то, как резко изменился Суппасит за несколько коротких мгновений, чтобы понять — за этим есть какая-то очень непростая история. Но не факт, что Зи удастся её узнать, если Мью действительно по-быстрому отделается от нежеланного разговора. — Я рад встрече, — улыбка, в которой изгибаются так и не исчезнувшие из памяти до конца губы, очень хорошо знакома Мью. Правда теперь она вызывает далеко не те же чувства, что раньше. — И тебе привет, Пакпум, — он старается звучать индифферентно, но нотки некой обречённости всё равно проскальзывают в тоне. — Честно говоря, не ожидал увидеть тебя здесь. Разве ты не уехал за границу после того, как мы расстались? — голос Пакпума практически сочится самодовольством и насмешкой. — Это были курсы по обмену на несколько месяцев, так что нет, я никуда не уезжал и по-прежнему живу в Бангкоке. — И ты даже не спросишь, как у меня дела? Мы ведь столько лет не виделись. — Честно говоря, мне неинтересно, как у тебя дела, — Суппасит буквально заставляет себя пожать плечами и старается придать своему лицу как можно более пофигистичное выражение, говоря это. Удаётся с трудом, несмотря на то, что каждое сказанное слово — правда. — Оу, когда ты успел стать таким грубым, Суппи? — на обращении парень уже не просто улыбается, он скалится, словно хищник, обнаруживший свою жертву в самом уязвимом положении и готовый накинуться в любую минуту. Ему определённо нравится видеть, как плечи Мью дёргаются, когда он слышит это обращение. — Я смотрю, ты изменился. И внешне тоже. Неужели всё-таки сделал пластику, как я тебе говорил? Что ж, она определённо пошла тебе на пользу, теперь хотя бы твоя мордашка может заинтересовать кого-то. Мью что есть сил сжимает руки в кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони. Он всей душой ненавидит себя сейчас за то, что оказывается не в состоянии собраться с духом и дать отпор этому человеку. Как и прежде. Словно не было этих лет, словно он на самом деле ни капли не изменился… Ему до жути хочется просто развернуться и молча уйти, всем своим видом показывая, насколько Пакпум противен ему, но ноги будто приросли к полу… Тёплая широкая ладонь на пояснице становится буквально глотком свежего воздуха и вырывает Мью из плена самокопания и отчаяния, а лицо его собеседника на несколько секунд удивлённо вытягивается, когда рядом возникает Зи. С таким расслабленным и спокойным выражением лица, словно только что закончил часовую медитацию. — У тебя всё в порядке, милый? — интересуется он достаточно громко, чтобы услышал не только Суппасит, но и неизвестный ему тип, которого уже очень хочется познакомить с подошвой ботинка, несмотря на то, что Прук видит его впервые в жизни. Прежде чем подойти к Мью, он задумался коротко о том, а не разозлит ли старшего эта самодеятельность, когда он просил просто подождать. Но забил на это почти сразу, потому что видеть такого Мью — забитого, испытывающего явные моральные страдания, — было невыносимо, и если потом ему светит выволочка за невыполнение просьбы, он её переживёт. Но вопреки ожиданиям Зи, Суппасит, почувствовав внезапно появившуюся поддержку, незаметно для окружающих, но ощутимо для младшего, чуть прильнул к нему, почти прямо прося защиты. Ответить ему Мью не успевает — Пакпум реагирует быстрее. — А ты, собственно, кто такой? — Я его парень, — невозмутимости Панита можно лишь позавидовать, — так что этот вопрос скорее уместен по отношению к тебе. Кто ТЫ такой? На короткое время между ними повисает пауза. Пакпум, будто рентген-аппарат, сканирует Зи с головы до ног и обратно, открыто и цинично оценивает его, словно находится в сраном музее и видит перед собой диковинный экспонат. А затем, вероятно, придя к какому-то выводу в своей голове, снова открывает рот: — Хорошая попытка, и я почти поверил. Но если ты не знаешь, кто я, то и предполагать смешно, что ты реально его парень, — он указывает взглядом на Мью. — Не вижу здесь взаимосвязи, — Панит чуть наклоняет голову набок, возвращая наглой морде аналогичный изучающий взгляд. — Скажем так: не может такого быть, чтобы Суппи ничего обо мне не рассказывал своему парню. — Интригующе звучит. И почему же? — Потому что я единственный, кому он когда-либо был нужен, а значит, лучшее, что у него было в жизни. Пока я не устал тянуть нас двоих на себе, конечно. Зи на автомате обвивает рукой талию Суппасита, чувствуя, как он моментально напрягается ещё сильнее от услышанного. Да он и сам ощущает напряжение — во многом из-за понимания, что сказанное этим типом звучит как бессовестный пиздёж. И желание поменять местами челюсти стоящему напротив говнюку становится лишь сильнее. — Выходит, не настолько лучшее, раз он не посчитал нужным даже словом о тебе обмолвиться, — эти слова и ухмылка на губах Прука срабатывают как безоговорочный триггер — Пакпум поджимает губы, под кожей начинают ходить желваки, а глаза вспыхивают недобрым огоньком. — Что ж… В таком случае, ты бы очень, наверное, удивился некоторым подробностям о личности Суппи и его, скажем так, пристрастиях. Ему так нравилось быть моей послушной сучкой, встающей в коленно-локтевую по щелчку пальцев. К слову… Поделись, каково это: ебать как следует пользованного парня? Зи мягко поглаживает Мью по боку, предпочитая пока не смотреть на него — от него исходит столько боли, что она и так почти осязаема. А затем отвечает легко и непринуждённо, глядя в глаза Пакпуму: — Не вижу в этом никакой проблемы. После первых двух сантиметров как новый. Стоящий напротив парень, наверное, лишь чудом удерживает себя на месте — на его лице совершенно чётко написано почти необузданное желание вцепиться Пруку в волосы. Но это перестаёт его волновать, когда он слышит у своего уха тихий хрюк, прекрасно ему знакомый — попытка не хохотнуть в голос. И это ему кажется весьма неплохим знаком. Как минимум, к тому, что этот бессмысленный разговор пора заканчивать. Похоже, так думает и сам Пакпум, предпочитая сделать вид, что последнего ответа он не слышал. И одновременно с этим выписывая себе встречу с травматологом: — Что ж, очень жаль. Пустая трата такого, — он ещё раз демонстративно обшаривает Зи взглядом, на этот раз весьма недвусмысленным, — красавца, как ты, на такое ничтожество, как он. До сих пор не могу взять в толк, насколько надо быть пустым и убогим, чтобы раздвигать ноги, лишь бы чувствовать себя кому-то нужным. Нелегко жить, когда кроме растянутой дырки предложить больше нечего… Мью, умоляющий всех известных богов дать ему просто провалиться сквозь землю прямо здесь и сейчас, не сразу осознаёт, что происходит. Слышится звук удара, вскрик, а затем удар тела о пол. Возвращаясь в реальность, он обнаруживает одновременно три изменения: Зи больше не приобнимает его, вместо этого он стоит перед ним, его руки сжаты в кулаки, на правом проступает свежая ссадина, а Пакпум валяется у него в ногах с перепачканным кровью лицом. Паззл довольно быстро складывается воедино, и Суппасита окатывает лёгкой, но так необходимой в данный момент волной счастья. Потом он слышит, как Зи обращается к присевшему уже на полу конкретно охреневшему Пакпуму, и сам не замечает, как в глазах появляются слёзы: — Слушай внимательно, потому что повторения не будет: если ты ещё хоть раз попытаешься связаться с ним, досаждать ему, оскорбить его, увидишь его на улице и задержишь взгляд дольше, чем на секунду, будь уверен: я найду тебя и заставлю сожрать твой собственный хер. Надеюсь, мы друг друга поняли, — не дожидаясь ответной реакции, Панит оборачивается на Мью и, изо всех сил стараясь не замечать влаги в его глазах, берёт его за руку и ведёт к выходу, — нам пора. Всю дорогу до дома на заднем сидении такси мужчины не обмениваются ни единым словом, погружённые в размышления. Водитель с завидным постоянством поглядывает в зеркало заднего вида, испытывая, судя по всему, определённое напряжение от кажущегося ему гнетущим молчания. Но, будучи тактичным человеком, предпочитает не лезть не в своё дело, попутно надеясь, что его пассажиры не настолько пьяны, чтобы перепачкать ему весь салон. Мью смотрит в окно невидящим взглядом, по-прежнему ощущая лёгкий мороз по коже от сегодняшней встречи. Всего за каких-то десять минут он будто вновь вернулся на несколько лет назад, превратившись в прежнего себя — и ему так гадко от этого чувства, что в голове даже рождается идея выброситься из машины на полном ходу, чтобы прекратить его. Но вместо её реализации он ещё крепче сжимает руку Зи, что является для него в данные минуты якорем, не позволяющим сорваться в пропасть. Заговорить Суппасит решается лишь когда они оказываются у своего подъезда. — Как думаешь, Галф нас не прибьёт, если мы вторгнемся на его террасу и проредим его алкоголь? — Думаю, ему необязательно об этом знать, — Зи несказанно рад, что любовник подал голос первым и предложил такой вариант. Ведь спокойная обстановка, свежий ночной воздух и доза алкоголя это именно то, что им обоим сейчас жизненно необходимо. Он ощущает совсем небольшой укол совести из-за того, что они нагло воспользуются пустующей квартирой нонгов, сваливших на недельный отдых, но быстро от него избавляется, напоминая себе, что Канавут сам оставил ему ключи и сам же сказал, что «квартира в твоём распоряжении, если понадобится». Едва переступив порог пентхауса, Мью быстрым шагом направляется к бару с целью найти среди внушительного количества напитков самый крепкий и накидаться им до отключки. Выбор падает на бутылку бессовестно дорогого рома, который Галф привёз с Ямайки около года назад и с лицом человека, только что сожравшего радугу, заявил, что откупорит её исключительно в самый счастливый день своей жизни, а до тех пор будет просто на неё любоваться. И да, если бы он был сейчас здесь и наблюдал за тем, как Суппасит с кислой миной откручивает крышку, собираясь утопить в этом роме боль и отвращение к себе, наверное, выписал бы ему леща, несмотря на весь свой миролюбивый характер. Но Канавута здесь нет, как нет и угрызений совести на этот счёт. Зи, решив не действовать любовнику на нервы, идёт сразу на террасу и устраивается в одном из удобных кресел, пустым взглядом смотря на ночное небо. Он соврёт, если скажет, что произошедшее сегодня не выбило его из колеи — как отдельно взятые моменты, так и вся ситуация в целом. Этот невероятно мерзкий тип, заслуживающий получить по роже буквально за каждое из сказанных им предложений. Его мастерское умение надавить на больное и подобрать слова так, что хочется залезть в петлю, даже если они обращены не к тебе. Но самым стрёмным всё равно остаётся эффект, который этот хрен произвёл на Мью. Несколько секунд Пруку казалось, что он видит перед собой совершенно незнакомого человека. Этот Мью, которого он знает — позитивный, улыбчивый, сильный духом, его невозможно сломить парой оскорбительных реплик. Тот Мью был глубоко несчастным, забитым парнем с глубокой душевной травмой. И Зи бы предпочёл не видеть такого Мью больше никогда — это слишком страшно и слишком больно. А значит, выход у него лишь один. Погружённый в свои мысли, он не замечает, как Суппасит выходит на террасу, и вздрагивает от неожиданности, видя прямо перед своим лицом стакан, почти до краёв наполненный тёмно-янтарной жидкостью. Безропотно забирает его и осушает больше половины одним глотком, морщась от терпкости вкуса и аромата. Мью же, вместо того, чтобы сесть в кресло напротив, отходит к краю террасы и, облокотившись о стеклянный бортик, отпивает лишь немного из своего стакана и ставит его на широкие перила, устремляя взгляд на панораму города. — Я так понимаю, это тот самый ром? — интересуется Зи ради того, чтобы хоть немного разрядить напряжённую атмосферу. Получая в ответ лишь негромкое «Угу» без особого энтузиазма. — Вот Галф обрадуется… — бормочет он уже себе под нос, и между ними снова повисает тишина, нарушаемая лишь лёгкими порывами ветра и отдалённым шумом с улиц. В этой тишине они проводят ещё какое-то время. Может быть, пять минут, а может, и полчаса. За которые Прук успевает допить свой ром до дна, а Мью ещё и налить себе снова. В конечном итоге, Зи не выдерживает. — Я хочу знать. — Знать что? — Суппасит предпринимает явную попытку закосить под дурачка, но она ожидаемо проваливается. — Что он сделал с тобой в прошлом, если из-за одной пятиминутной встречи ты превратился в собственную тень, — в ответ Панит слышит тяжёлый вздох, полный обречённости. — Ответ типа «я не хочу об этом говорить» не принимается, да? — Угадал. Я прописал в табло чуваку, которого встретил впервые в жизни — такое, конечно, не впервые случается, — Зи не видит, как губы Мью трогает лёгкая полуулыбка на долю секунды, — но я впервые так сильно желал кому-то сдохнуть. Ну, и я твой парень, ко всему прочему. Думаю, я имею право знать. Мью начинает свою историю далеко не сразу — сперва ему требуется опрокинуть ещё один стакан рома в надежде, что вторая порция алкоголя придаст ему смелости и притупит ничем необоснованное чувство вины. И лишь поняв, что толку от этого ноль, набирает в грудь побольше воздуха, словно перед погружением под воду, и нарушает молчание. — Я познакомился с ним десять лет назад. И тогда мне это знакомство казалось подарком высших сил… В то время я был совершенно не таким, каким ты меня знаешь сейчас. У меня была куча комплексов, мне было трудно сходиться с людьми, в университете было буквально несколько друзей, и… в тот момент я только начал в полной мере осознавать, что меня привлекают парни. Поговорить об этом, поделиться, было не с кем… — Даже с родителями? — осторожно спрашивает Зи вполголоса. — Особенно с родителями, — Мью тяжело выдыхает в пустоту, — я тот самый «везунчик», осознавший себя геем в семье закоренелых гомофобов. Каждый день я жил в стрессе и нервах, до жути боясь, что они каким-то образом узнают о моих предпочтениях, хотя ни одной живой душе я о них не рассказывал. Но страх меньше не становился. Я даже планировал переехать в общагу, чтобы избавиться от этого постоянного давления, но родители были категоричны — «зачем жить в каком-то там задрипанном общежитии, когда есть свой дом, а девочек ты можешь спокойно приводить, мы с матерью тебе мешать не будем». Из-за этого я всё больше замыкался в себе, неосознанно старался общаться с ними как можно меньше, да и вообще проводить дома минимум времени. Заглядываться на парней тоже было для меня чем-то вроде роскоши, в голове каждый раз звучал мерзкий голосок, «только рискни, твои родители тут же узнают, и тебе конец»… Пока в один прекрасный день я не столкнулся случайно с Пакпумом, прямо на лестнице в универе. Правда чуть позже я узнал, что случайностью это было только для меня, а он вполне специально едва ли не под ноги мне бросился. Но в тот момент меня будто переклинило, стоило ему заговорить… Суппасит замолкает на несколько мгновений, собираясь с мыслями, а Зи тем временем как может старается молчать и не прерывать его. Что весьма непросто, потому что вопрос «Как ты вообще мог повестись на него?» возникает сам собой, стоит ему вспомнить лицо этого Пакпума. Но вместо этого Панит спрашивает о другом: — Чем он так тебя зацепил? — Своей прямолинейностью, — признаётся старший, — мы пообщались буквально полчаса, сидя под деревом во дворе, а потом он сказал, «для меня ты словно открытая книга. Я знаю, что ты чувствуешь, знаю, каково тебе. Ведь в тебе я вижу себя». После он рассказал, что заметил меня уже достаточно давно и всё это время просто наблюдал со стороны, не решаясь подойти. А потом наконец набрался смелости. Меня поражало то, как легко он меня считывал — мои эмоции, мысли, желания. Ну, и он казался мне тогда дико привлекательным. Да и от избытка внимания я тогда не страдал, мягко говоря… А он был очень популярен — об этом я чуть позже узнал, — и вдруг, из всех доступных ему вариантов, выбрал именно меня. Он предложил мне встречаться в тот же вечер… И подкрепил свои слова сначала поцелуем, а затем — минетом в туалете библиотеки. И то, и другое было для меня впервые. Вообще, он был у меня первым в огромном количестве смыслов… Наутро после этой встречи я проснулся таким счастливым, каким не был никогда прежде. И чувствовал себя так на протяжении почти трёх месяцев. Он дарил мне нереальное количество положительных эмоций, нежности и, как мне казалось, любви — и я старался всё это вернуть ему в двойном объёме. Оставался почти каждую ночь у него, а когда возвращался домой, родители с подозрением смотрели на засосы у меня на шее. Благо, они не видели остального тела… И начинали всё чаще задавать вопросы — что эта за страстная особа, где мы познакомились, когда я планирую привести её на встречу с ними, серьёзные ли у меня намерения, и всё в таком духе. Это начинало угнетать. Однажды, достигнув определённой точки кипения, я рассказал обо всём Пакпуму, в надежде, что он поможет придумать какой-нибудь план, чтобы родители отстали с расспросами. Но его план оказался прост как дважды два: он предложил сказать правду… — И ты сказал? — Да, — горько усмехается Мью, — он был очень убедителен в своих доводах… Говорил, что нельзя скрываться вечно, жить в страхе невыносимо, да и если родители меня действительно любят, они поймут и примут меня таким, какой я есть. И я внял его словам, доверился ему. Да и в целом он был прав в своих суждениях — ведь кто, если не родители, могут принять тебя со всеми твоими недостатками?.. И вот, после их очередной душной попытки всё у меня выяснить, я показал им фото, где мы с Пакпумом целуемся и добил это вербальным признанием. Вновь терраса погружается в тишину, а Зи только сейчас замечает, с какой силой вцепился в подлокотники кресла. Подсознательно он уже понимает, что последует дальше, тем более он в курсе, что Суппасит не общается ни с отцом, ни с матерью, и всё равно прикусывает губу, чтобы не испустить разочарованный стон, когда любовник возвращается к рассказу. — Я впервые видел моих родителей такими. У нас, конечно, бывали конфликты и даже скандалы и до этого, но феерия того вечера перекрыла их все… Чего я только о себе ни услышал. И что я выродок, которого надо было убить ещё в младенчестве, и пожелания, чтобы меня пришибли где-нибудь в переулке, да помучительнее, ну и увенчали всё это заявлением, что я им больше не сын и могу валить ко всем чертям из их дома и никогда больше не попадаться им на глаза. — Блять, — цензурных слов у Панита не находится поначалу. Он чувствует лёгкую дрожь в теле, и далеко не от прохладного ветра на открытом воздухе. В душе поднимается огненная волна бессильного гнева, и он искренне жалеет, что не может выплеснуть её на тех, кто этого заслуживает. — Как можно так поступить с собственным ребёнком?.. — У меня до сих пор нет ответа, Зи, — вздыхает старший, — тогда я был разбит настолько, насколько это было возможно. И, конечно же, пошёл со всей своей болью к Пакпуму, потому что он был единственным, кто понимал меня. Он всю ночь меня утешал, уверял, что родители ещё пожалеют, что так поступили… Забавно, но прошло десять лет, а этот прогноз так и не сбылся, — звучит тоскливый смешок, — впрочем, теперь для меня это уже не так важно. Я был несказанно благодарен Пакпуму за то, что он, как мне казалось, открыл мне глаза на истинное отношение ко мне родителей… До меня не сразу, далеко не сразу дошло, зачем он это сделал… Как бы то ни было, мои немногочисленные друзья каким-то неведомым образом прознали о случившемся и вызвали меня на беседу. Из которой я открыл для себя, что они уже давно подозревали о том, что я по мальчикам, но спрашивать напрямую опасались, чтобы не обидеть. А ещё выяснилось, что они не имеют ничего против, и я по-прежнему всё тот же Суппасит, их друг и сокурсник. Получилось, что по сути чужие мне люди ценили меня больше, чем собственная семья… Уже не боясь осуждения, я познакомил их с Пакпумом официально как со своим парнем. Первая пара недель была великолепной, мы проводили кучу свободного времени вместе, я наконец-то мог не притворяться перед друзьями, парень, в которого я был влюблён по уши, был рядом — сказка. А вот потом начали происходить интересные вещи… Пакпум всё чаще отказывался от совместных посиделок или походов куда бы то ни было с моими друзьями, при этом и меня первое время прося оставаться с ним. И я не заметил момент, когда эти просьбы переросли в шантаж и практически принуждение. Чувства к нему застили мне глаза, и все его заявления типа «если ты пойдёшь к своим дружкам, я перестану с тобой разговаривать» казались милыми попытками удержать меня рядом. В итоге именно мои друзья первыми почуяли неладное. И поначалу деликатно пытались мне намекнуть о том, что между мной и Пакпумом происходит что-то не очень здоровое, а потом и прямым текстом пытались уговорить меня как следует всё обдумать и, возможно, расстаться с ним. Я злился на них, искренне не понимая, что же не так. А Пакпум параллельно начал капать мне на мозги в адрес друзей: какие они на самом деле гнилые, как они мной пользуются, что я им нафиг не нужен и в их компании выполняю функцию клоуна, над которым всегда можно поржать. И несмотря на то, что всё это было сущей чушью, он умел надавить на нужные кнопки… И я верил ему. Верил так слепо, что постепенно оттолкнул от себя их всех, одного за другим. Потому что «зачем нам нужен кто-то ещё, когда мы есть друг у друга?». — Это чертовски токсично, — Зи очерчивает взглядом сгорбленную фигуру у бортика террасы, испытывая почти невыносимую боль за любимого человека, которому пришлось проходить через всё это. — Мои друзья пытались объяснить мне это множество раз, но я слал их нахрен с упорством барана. Добившись того, что действительно остался только Пакпум. А он к тому времени уже изучил все мои слабые места и болевые точки вдоль и поперёк и, пользуясь тем, что его стараниями мне стало просто не к кому больше идти, пользовался мной так, как ему заблагорассудится. Во многих смыслах. Но в первую очередь, ему просто до эйфории нравилось демонстрировать свою власть надо мной. Фразочки типа «ты нужен только мне», трансформировавшиеся со временем «ты никому, кроме меня, не нужен» стали звучать чаще, чем «доброе утро». Мало-помалу, но эти отношения стали меня душить. Я даже на учёбу начал подзабивать, потому что порой просто не было сил что-то учить или вникать в лекции… Что касается общения, то я пытался наладить контакты с кем-то ещё, и в университете, и за его пределами. Но каждая такая попытка вытекала в истерику Пакпума и всё более изощрённые унижения, по большей части моральные. Но иногда и до физических доходило… То, что он сказал сегодня в клубе… Мерзко это признавать, но отчасти это правда. Ему на самом деле достаточно было щёлкнуть пальцами, чтобы получить меня в своё полное распоряжение. У него получилось заставить меня поверить в то, что я и правда никому не нужен, кроме него. А ему я нужен до тех пор, пока выполняю его команды, как послушная собака. Он получал кайф от того, что ломал меня как личность, перебивал под себя… Это продолжалось почти год. И пару раз меня даже посещали мысли закончить всё это самым радикальным методом. Чувство собственной ничтожности и никчёмности просто разъедало изнутри… — И как же ты выбрался из этого?.. — только услышав собственный сдавленный голос, Панит осознаёт, что щёки стали неприятно влажными, а картинка перед глазами расплывается. Недолго думая, он наполняет стакан до краёв и выпивает до последней капли. — Честно говоря, и сам не знаю, где я нашёл в себе силы на это… Наверное, просто понял, что мне остался один-единственный шаг, и я переступлю через ту самую грань, из-за которой уже не вернуться, и я окончательно потеряю себя как личность. И, по счастливому стечению обстоятельств, именно в тот момент мои бывшие друзья, те самые ребята, отправленные мною в пешее эротическое, подловили меня в перерыве между парами в универе и, дав профилактического леща, продемонстрировали мне табеля успеваемости в учёбе и доступно объяснили, что ещё чуть-чуть, и я могу попрощаться с дипломом, образованием и своим будущим. Этого, финального, пендаля хватило на небольшой запал, за время которого я вернулся в дом Пакпума и собрал все свои вещи. Надеялся свалить по-быстрому, но, увы, он застал меня. Уже когда я надевал кроссовки в коридоре. Он попытался меня остановить, но без особого рвения, что меня даже удивило. И обрадовало. Я до усрачки боялся, что если он надавит на меня, то я не смогу уйти. Он не стал. А вот его прощальные слова я помню и по сей день. «Я знал, что рано или поздно этим кончится. Ты всегда был мразью, не умеющей ценить то, что для него делают — ни родители, которые тебя вырастили, ни друзья, которые тебя ценили. Ни я. Ты, видимо, решил, что сам по себе имеешь какую-то ценность. Нет, Суппи, ты глубоко заблуждаешься. Ты — ноль, безвольный и безмозглый, ты даже жалости не достоин. Я старался для тебя, делал всё, чтобы ты чувствовал себя нужным. Хотя это было не так-то просто. Ты думаешь, тебя кто-нибудь когда-нибудь сможет полюбить, кроме меня? Чёрта с два, я единственный, кто смог это сделать. Потому что любить тебя не за что. Всё, что ты можешь дать — это рот и дырка, как и любая среднестатистическая давалка, которой больше нечего предложить. И знаешь, я даже не собираюсь пытаться тебя удержать. Я просто буду ждать момента, когда ты приползёшь ко мне на коленях с мольбами принять тебя обратно. Когда поймёшь, что без меня ты никто». Этот его монолог, достойный театральной постановки, отпечатался в моей памяти, наверное, навсегда. И, вкупе со всем тем, что я пережил рядом с ним, стал определяющим фактором моего будущего… После того, как я ушёл от него у меня постепенно восстановился круг общения, друзья простили мне моё мудозвонство, начали появляться новые. В универе дела пошли в гору, благодаря чему я теперь имею возможность работать в престижной фирме и не особо думать о деньгах. А приобретённого опыта в сексе оказалось вполне достаточно, чтобы начать вылезать постепенно из скорлупы и в этом плане. С одним лишь нюансом: при каждом новом знакомстве слова Пакпума били набатом в башке. О никчёмности, ненужности и прочем… Но и с этим я постепенно научился жить. Просто принял, как данность, что больше у меня не будет отношений никогда, и запретил себе даже мало-мальски привязываться к кому бы то ни было, если это выходит за рамки дружбы. А когда принял, то начал, наконец, получать удовольствие от секса, интрижек на одну-две ночи, оценил связи без обязательств. А тех, кто предпринимал попытки хотя бы немного углубить взаимоотношения, слал к чёрту, иногда деликатно, а иногда и прямым текстом, если проявляли настойчивость. Боль притупилась, хотя так и не исчезла окончательно. Но я научился ЖИТЬ с этим подсознательным пониманием, что любить меня не будут. И всё было вполне на уровне… А потом случился ты. И все те стены, что я годами вокруг себя выстраивал, пошли по пизде ещё в тот момент, когда я увидел тебя на лестнице в подъезде… И, сближаясь всё сильнее с тобой, узнавая тебя лучше, я постепенно стал задаваться вопросом — если не переступить ради тебя через все свои страхи и принципы, если не рискнуть своим сердцем ещё раз ради тебя — а есть ли смысл вообще жить дальше? Внезапно всё становится на свои места, и разрозненные детали складываются в простую и понятную картинку. Все те странности в поведении Мью, что вводили в ступор и даже причиняли боль, теперь ясны как день. Начиная с его нерешительности в прямом выражении чувств на протяжении двух с лишним лет, продолжая выпадом с подозрениями в измене в Нью-Йорке, и заканчивая чересчур острой реакцией на шуточный пост от Сэйнта. Панит вдруг ощущает, что ему не хватает кислорода, а сердцебиение ускоряется вдвое. Сколько же потребовалось мужчине, стоящему сейчас напротив, выдержки и воли, чтобы переступить через этот страх, что живёт в его подсознании все эти годы, и решиться открыться… Тот вечер, когда Суппасит появился у него на пороге с лисьими ушами на голове и позволил делать с ним всё, что захочется, выглядит теперь абсолютно иначе… Как и то осипшее, но такое расслабленное признание, озвученное прямым текстом впервые… Мью непроизвольно вздрагивает, когда Зи, не в состоянии больше усидеть на месте, подходит к нему со спины и обнимает так крепко, что едва дыхание не перехватывает, утыкаясь лбом между лопаток. У Панита саднит глаза, а сердце готово вот-вот выскочить из груди, но он изо всех сил старается держать себя в руках. — Почему ты не рассказывал обо всём этом раньше? Как можно так долго носить в себе столько боли? — глухо спрашивает он, чувствуя, как Суппасит накрывает его руки своими. — Потому что я не хотел, чтобы моё прошлое повлияло на то, как ты воспринимаешь меня. Мне было нужно, чтобы ты видел меня таким, какой я есть сейчас, а не каким я был десять лет назад… — Но ты ведь мог поделиться не со мной, а, например, с Сэйнтом?.. — Мы оба знаем, что такую информацию он бы почти наверняка передал тебе. Из самых благих побуждений, разумеется, но итог был бы одинаков. А я вряд ли смог бы вынести, если бы увидел в твоих глазах отвращение к себе… — Ты в своём уме, какое отвращение? — Прук мгновенно вскидывает голову, устраивая её теперь на плече Мью — Единственный, кто заслуживает отвращения в этой истории — этот обсос, именуемый твоим бывшим. Ну и отчасти твои родители — им тоже полагается, — Суппасит тихо хихикает. — Ещё хуже, чем отвращение, была бы жалость… Я бы очень не хотел, чтобы ты оставался рядом со мной просто потому, что жалеешь меня из-за моего прошлого. Не знаю, что может быть страшнее этого… — Ну, возможно, выяснить вдруг, что я — дебил? — на этот раз попытка разрядить обстановку идиотской шуткой срабатывает, и Мью, пусть чуть сдавлено, но смеётся, чуть откидывая голову назад, соприкасаясь виском со щекой Зи. — А знаешь… Пожалуй, я должен сказать спасибо тебе за то, что ты только теперь рассказал мне это… Если бы я встретил этого мудака, уже владея информацией, то почти наверняка присел бы за убийство. Мью мягко убирает руки младшего со своей талии, чтобы поменять положение повернуться к нему лицом. Зи послушно отпускает его, а уже через несколько секунд сам оказывается в кольце чужих рук. Суппасит проводит ладонями по его спине, останавливаясь чуть ниже поясницы, и смотрит в глаза любовника взглядом, от которого у Прука разве что коленки не начинают дрожать. А потом невесомо касается кончиками пальцев его щеки. — Тебя так сильно впечатлили мои приключения, что ты даже всплакнул? — Зи на автомате стыдливо отводит взор, словно его поймали на чём-то позорном. Но видит боковым зрением ласковую улыбку на губах Мью. — Ты самый настоящий клубок противоречий. Сперва разносишь чьё-то хлебало, а уже через час у тебя на глазах слёзы от далеко не самой трагичной на свете истории. — Это плохо? — зачем-то спрашивает Панит, хотя ещё до озвучивания понимает, что вопрос тупой. А вот ответ превосходит все его ожидания. — Это восхитительно. Тем более, я прежде не видел тебя таким разъярённым, до такой степени на взводе. Так агрессивно за меня ещё не заступались, — обе руки Мью вновь оказываются у Зи на пояснице, однако, задерживаются там лишь на миг, чтобы затем заскользить вниз и вполне недвусмысленно сжать упругие ягодицы, обтянутые узкими джинсами. — И это было очень, очень сексуально. Зи обнимает Суппасита в ответ и встречает его губы на полпути. Поцелуй выходит тягучим, глубоким и одновременно с этим — усталым. Психологическая встряска вечера даёт себя знать в полной мере, хотя Мью и пытается действовать откровеннее, проникая языком в рот младшего. От его поцелуев, как и всегда, сносит крышу, тем не менее, собравшись с духом, Прук аккуратно отстраняется, прерывая контакт, но первым взять слово всё равно не успевает. — Как думаешь, Галф и Сэйнт очень разозлятся, если мы в дополнение к рому ещё и немножко оскверним их гнёздышко? Может, заголимся? — оба этих вопроса звучат многообещающе, даже очень, и всё же Зи не видит в старшем сил на претворение этой идеи в жизнь, как и не ощущает их в себе, и на провокацию не ведётся. Он бережно обхватывает руками лицо Мью, оставаясь так близко, что кончики их носов соприкасаются, и отвечает полушёпотом: — Давай завтра будем заголяться, хоть прямо здесь, на террасе. А сегодня ляжем в пижамках. Мне кажется, у нас и так перебор по эмоциям. Тебе нужно отдохнуть. И, думаю, наши младшие не слишком взбесятся, если мы воспользуемся гостевой комнатой, чтобы поспать. Суппасит не возражает. Они принимают душ вместе, лениво нежась под тёплыми струями и лишь в эти минуты ощущая в полной мере, насколько сильно вымотались. Мью помогает Паниту вымыть волосы, избавляя его от укладки, на которую ушло почти полчаса, после чего младший проделывает то же самое с его шевелюрой. Напряжение, что, пусть и слабо, но присутствовало между ними на террасе, исчезает полностью, и Суппасит наконец-то дышит полной грудью. Вспенивая шампунь в его тёмных волосах, стоя лицом к лицу, Зи смотрит на него по-прежнему, в его нереальных глазах всё те же нежность, открытость и доверие. Но, что важнее всего, нет той самой эмоции, что напугала бы Мью до мурашек — жалости. А значит, между ними ничего не изменится. Это вызывает такой шквал переживаний, что старшему требуется вся его выдержка, чтобы образовавшиеся в уголках глаз слёзы там и остались. Удивительно, когда он успел стать таким сентиментальным придурком? «Когда встретил этого парня, что стоит напротив, всё же очевидно», — отвечает внутренний голос, на что Суппасит лишь тихо фыркает, хотя не может не признать, что, как минимум, доля истины в этом есть. Так или иначе, он крайне горд собой за то, что смог подавить этот порыв. Ровно до момента, когда Зи, закончив с его волосами, вдруг, чуть склонившись, прижимается щекой к его плечу, и произносит: — Люблю тебя, — без драмы и пафоса. Негромко, но так твёрдо, словно это единственное, в чём он уверен на тысячу процентов. Мью внезапно дико рад, что они находятся в душе, поскольку здесь и сейчас не так сильно бросается в глаза, что от двух простых слов он едва ли не рыдает, как маленькая девочка. Ну и, конечно, старший не может не отдать Зи должное — в выборе отстойных моментов для откровений он ничуть ему не уступает. Благо Прук или не замечает его слёз или слишком хорошо всё понимает, чтобы акцентировать на них внимание. За что Мью ему безмерно благодарен. С трудом подбирая слова, он отзывается. — Не знал, что за пару часов можно из жутко несчастного человека превратиться в до одури счастливого. Ты уникум. — Не больший, чем ты, — с улыбкой говорит Панит, — я этот путь прошёл с тобой за десять минут. После душа их хватает лишь на то, чтобы высушить волосы полотенцем, обнаглеть и позаимствовать по паре трусов из гардероба Галфа. Правда, Зи едва не выходит из своего полусонного состояния, заметив среди изобилия белья нонга игривые чёрно-розовые джоки. Он тут же переключается на мысли о работе, чтобы воображение не успело нарисовать во всех красках, как эти так называемые труселя смотрелись бы на Мью — удаётся с трудом, потому как воображение срабатывает молниеносно, но приструнить его всё же выходит. Суппасит же, похоже, измотан настолько, что упускает из виду этот пикантный предмет гардероба. На счастье обоих. Выбор падает на самую дальнюю от входа комнату, небольшую и уютную. Мью буквально валится на кровать, но не забывает предварительно стащить с неё покрывало и скинуть на пол. Зи тихо цокает и, будучи хроническим аккуратистом, из последних сил сворачивает его и откладывает на стоящий рядом стул. После чего следует примеру старшего и падает на мягкий матрас, испытывая неподдельную радость от возможности расслабиться, наконец, всем телом. Некоторое время он просто смотрит в потолок, пока глаза не начинают закрываться самопроизвольно. В последние секунды до того, как провалиться в сон, он чувствует, как Мью берёт его за руку, переплетая их пальцы. Новый день после ночи без сновидений встречает Зи ярким солнечным светом, лупящим прямо в глаза, потому что вчера ни он, ни Суппасит даже не вспомнили о том, что надо закрыть шторы. А ещё — возбуждающими поцелуями за ухом и, как их следствие, бодрящим утренним стояком. Прук вжимает голову в плечи, сонно мыча и пытаясь уйти от прикосновений, а когда понимает, что лежащего у него за спиной любовника это только раззадоривает, издаёт тихий звук, похожий на рык, и поворачивается к Мью лицом. Встречает его весьма отдохнувший, задорный взгляд. — Доброе утро, мой ручной тигр, — выдаёт вдруг Суппасит, и Зи не фэйспалмит только из-за того, что положение не очень-то позволяет. Однако, эмоции максимально красноречиво отражаются на его лице, потому что далее звучит вопрос, — что? — Это самое нелепое прозвище, которое я слышал в жизни… — Мью на этот комментарий весело усмехается и тянется за поцелуем, но младший нещадно его обламывает, — а ещё… если ты поцелуешь меня с этим ядерным перегаром, наша история любви закончится прямо здесь и сейчас, ввиду смерти одного из участников… Настаёт очередь Суппасита смотреть исподлобья и сверкать глазами. Он исключительно достоверно строит вселенскую обиду, даже отодвигается слегка, дабы демонстративно скрестить руки на груди, что в положение полулёжа на боку выглядит слегка комично. — Не хотелось бы тебя огорчать, но ты тоже не фиалкой пахнешь после полбутылки рома. Так что мы умрём в один день, в лучших традициях самых сопливых любовных историй. Может быть, выпитый вчера алкоголь не выветрился до конца из организма, потому что этот картинно насупившийся Мью, всеми силами пытающийся показать, как он оскорблён, кажется Зи охренительно милым. И он, наплевав на собственные слова минутой ранее, сам подаётся вперёд, целуя сухие губы, положив руку на щёку Суппасита. Мью предпочитает не продолжать свой моноспектакль смертельной обиды, отвечая на поцелуй со всей страстью, неизрасходованной вчера. Он первым углубляет поцелуй, чуть склонив голову набок, дразня рот Зи кончиком языка, пускает в ход руки, оглаживая изгиб талии и скользя ниже, к бёдрам, абсолютно однозначно давая понять, что последует дальше. Когда его пальцы оказываются в опасной близости от кромки боксеров, Панит перехватывает руку Мью и прерывает поцелуй, отстраняясь. В ответ на полный непонимания взгляд он произносит короткое «душ», и первый же срывается по указанному направлению, оставляя старшего с лёгким удивлением смотреть ему вслед. Что длится недолго, и Суппасит, коротко ухмыльнувшись своим мыслям, поднимается с постели и тоже плетётся в ванную, про себя благодаря строителей этого пентхауса за то, что их здесь две. Да, убедить Зи, что в несвежем дыхании с утра нет ничего страшного, в этой жизни точно не получится. Как и в том, что вовсе необязательно бежать в душ прямо перед грядущим сексом. «Впрочем, — размышляет Суппасит уже в ванной с зубной щёткой во рту, — с последним можно поработать… В конце концов, никто ведь не отменял секс в машине… или в лифте…» Последняя мысль вызывает мурашки по спине, а фантазия начинает жить своей жизнью, и Мью едва не давится щёткой от одного лишь возникшего в голове эфемерного образа Зи, прижатого к металлической стене лифта, одновременно паникующего и разгорячённого… Он максимально быстро умывает лицо, затем так же оперативно, но с предельной осторожностью принимает душ, стараясь лишний раз не касаться возбуждённого члена, и, не удосужившись даже полотенцем прикрыться, возвращается в пустую спальню. Зи, предсказуемо, появляется на пороге спустя ещё минут десять, за которые Суппасит успевает вспомнить с десяток самых отвратительных известных ему вещей, лишь бы не сбрендить от бьющего по мозгам желания, в прилежно обёрнутом вокруг бёдер полотенце. И на пороге же застывает на пару мгновений, осматривая Мью с ног до головы во всём его обнажённом великолепии. Старший еле сдерживает улыбку, видя, как у любовника краснеют кончики ушей, что в солнечном свете видно особенно ярко. И решает приблизить точку кипения — он подаётся вперёд, указывая взглядом на бесящий кусок ткани, скрывающий часть аппетитного тела, и проговаривает негромко: — Ты же в курсе, что эта тряпка тебе не понадобится, малыш? Да, ром совершенно точно всё ещё присутствует в крови, потому как Зи даже не пытается огрызаться на обращение или снова делать вид, что оно ему не по нраву. Вместо каких-либо слов он одним ловким движением скидывает с себя чёртово полотенце, и Мью приходится глотать слюни при виде того, насколько сильно младший хочет его. Голос почему-то чуть хрипнет, когда он произносит, как заклинание, «Иди ко мне», но на это становится наплевать, когда Зи за две секунды преодолевает разделяющее их расстояние, безо всяких предупреждений опрокидывает Мью на спину и устраивается сверху, тут же припадая ртом к открытой шее. Он раздвигает коленом бёдра Суппасита, немного меняя положение, и обхватывает их члены ладонью, создавая восхитительное трение. Начинает двигать рукой по всей длине, размеренно, садистски медленно, и Мью, не сдержавшись, стонет, удивлённый и одновременно с этим восхищённый такой настойчивостью возлюбленного. Он нетерпеливо подаётся навстречу ласке, стараясь ускорить темп, весьма прозрачно намекая Зи, что ему это, безусловно, нравится, но хочется большего. Младший же предпочитает делать вид, что не замечает отрывистых движений бёдер и не слышит становящихся всё более вымученными стонов. Ему и самому чертовски трудно сохранять спокойствие — если его вообще можно так назвать с учётом происходящего — ощущение чужого твёрдого члена, прижатого к собственному, жар, исходящий от тела Мью дико срывают башню, но желание подразнить, раззадорить настолько, насколько возможно, пересиливает. Пока, во всяком случае. Очень хочется выяснить, как быстро он сдастся. Суппасит сдаётся, и даже быстрее, чем Панит от него ожидал. Впрочем, и сами действия становятся для Зи абсолютной неожиданностью. Издав тихий звук, напоминающий рычанье, Мью перехватывает любовника поперёк талии, мгновенно подавшись вверх и, выдохнув ему на ухо «Доигрался, сладкий», меняет их местами, практически швыряя его лицом вниз на простыни. Прук не успевает среагировать, и лишь чуть приподнимается на локтях, когда его накрывает сильное тело. Он сдавленно скулит, получая чувствительный укус в основание шеи. А за этим звуком следует уже стон, в ответ на первые же касания губ и языка к спине. Мью не скупится на ласки, целуя и вылизывая гладкую кожу, источающую приятный почти неуловимый аромат геля для душа. Зи ведёт от этих ощущений так сильно, что он далеко не сразу обращает внимание на то, что делает в это время Мью руками. Лишь когда хорошо знакомая вязкая прохладная субстанция касается копчика, а за ней следуют проворные пальцы, скользящие между ягодиц, он возвращается в реальность. — Где ты умудрился смазку найти? — со сбитым дыханием спрашивает Зи. В ответ звучит короткий смешок: — Наши младшенькие крайне запасливые ребята… Или просто трахаются как кролики, и сделали такие «заначки» по всем апартаментам… — Не продолжай, я хочу, чтобы их образ остался светлым и чистым хотя бы процентов на десять. — До сих пор считаешь, что это возможно? Этот вопрос Зи предпочитает никак не комментировать, да и шанса ему не дают — даже если бы он и захотел что-то ответить, изо рта всё равно вырывается нечленораздельный звук, когда Мью мягко, но напористо погружает в него два пальца и, не теряя времени, начинает двигать ими, целенаправленно надавливая на простату. Больше Панита разговаривать не тянет. Иногда, задумываясь об этом, он испытывает просто жуткую неловкость от того, что Мью одними лишь пальцами способен превратить его в кусок желе, мало что соображающий и на всё готовый. Словно у него в заднице чёртова волшебная кнопка. Впрочем, приходит он к выводу чуть позже, в какой-то степени так и есть… Далёкий от подобных размышлений Мью продолжает трахать Зи пальцами, с наслаждением наблюдая за тем, как тот изо всех сил старается не извиваться под ним и, переставая контролировать себя, хнычет, почти готовый умолять войти в него прямым текстом. Суппасит прекрасно знает, что может засадить ему хоть сейчас, и долгая растяжка уже ни к чему, но не может отказать себе в удовольствии понаблюдать за тем, как Прук теряет самообладание и становится неспособен контролировать собственное тело, подаваясь назад, на его пальцы, пытаясь получить больше и глубже. И это так же хорошо, как и секс с ним. Если не лучше. И всё же собственное терпение даёт трещину после особенно эротичного стона младшего, Мью убирает пальцы и ловким движением переворачивает Зи на спину. Только попытавшись натянуть презерватив, Мью осознаёт, как сильно у него трясутся руки, и у него ничерта не получается. Панит наблюдает за ним из-под полуприкрытых век чуть затуманенным взглядом и, недовольный этой заминкой, спешит на помощь. По-своему. Он отталкивает руки Суппасита от его члена и надевает резинку сам. Ртом. Обхватывая ствол губами так плотно, что от одного только этого можно кончить, так и не дойдя до основного блюда. И если бы Мью знал заранее, что его любовник по-прежнему имеет кое-какие фортеля в запасе, способные его поразить, то нацепил бы кольцо на всякий случай. Лишь каким-то чудом ему удаётся выстоять, даже когда чувствительная головка, пусть и закрытая тонким слоем латекса, упирается Зи в глотку. — Где ты, блять, этому научился? — совершенно не следя за языком, спрашивает он, когда Панит отстраняется от него, смотря снизу вверх таким просящим, покорным взглядом, что Суппасит просто сатанеет, и становится уже наплевать, где, с кем и как долго Зи учился этому. Он вновь укладывает Зи на постель и судорожно выдыхает, наблюдая, как любовник бесстыдно раздвигает ноги. Щёки младшего чуть горят, будто бы от смущения, но взгляд выдаёт с головой — в его глазах лишь похоть и предвкушение. Практически машинально Мью щедро смазывает член лубрикантом и, подхватив Прука под колени и приподняв его бёдра над кроватью, входит размашисто и резко — стойкость всё-таки подводит, — и Зи выгибает спину, а в его стоне слышится нечто, напоминающее облегчение. Не без труда, он фокусирует взгляд на старшем, смотрит ему в глаза и окончательно срывает все стоп-краны своими словами: — Обожаю чувствовать тебя внутри. Теперь уже Мью стонет во весь голос, возбуждение усиливается ещё больше, хотя ещё пару минут назад казалось, что больше невозможно, и впившись в бёдра Зи пальцами до синяков, начинает двигаться. Он не разменивается на неторопливые толчки, дающие время привыкнуть к ощущениям, и сразу переходит на мощный темп, словно стремясь выбить из младшего дух, да и из себя тоже. Панит вцепляется в его плечи, возвращая боль от стальной хватки на своих бёдрах, но она лишь усиливает кайф, и Суппаситу стоит огромных усилий не попросить сжать сильнее. Да и это оказывается не нужно, ведь спустя каких-то несколько мгновений в кожу врезаются короткие, но чертовски острые ногти. «Наверняка до крови расцарапает», — проносится в голове Мью, и это необъяснимым образом вынуждает его запрокинуть голову и блаженно застонать. Оргазм накрывает быстрее, чем он даже представлял, и он успевает приникнуть ко рту Зи поцелуем за миг до того, как стон перерос бы в куда более громкий звук. Он целует неистово и хищно, захватывая влажные губы Панита зубами, с грехом пополам балансируя на опасной грани, чтобы не прокусить их до крови, пьёт его всхлипы наслаждения и не получившего выход возбуждения, ведь он всё ещё не кончил. А после, отстранившись, пару мучительно долгих для младшего минут приходит в себя, восстанавливая дыхание и дожидаясь, пока пелена перед глазами не рассеется. Зи, в уже почти невыносимом желании получить разрядку, тянется к своему члену, но тут же получает хлёсткий удар по руке. Шипит и смотрит на Мью непонимающе и даже как-то зло. Что последнего, в общем-то, только умиляет. Суппасит осторожно покидает его тело, зарабатывая недовольное мычание, избавляется от презерватива, откинув его на прикроватную тумбочку, и окидывает Зи горящим взглядом. — Прежде чем ты кончишь, я хочу, чтобы ты сделал кое-что для меня, малыш, — почти шепчет он, чувствуя, что сейчас именно тот подходящий момент воплотить в жизнь его давнюю фантазию. — Что?.. — изумление в голосе Панита есть, но расслышать его за нотками отчаяния не так-то просто. Вместо ответа Мью перебирается на вторую половину кровати, ложится на спину, вытягиваясь во весь рост. После чего манит Зи к себе пальцем. Младший повинуется, руки и ноги его подрагивают, а голову чуть ведёт. Под выжидательным взглядом Суппасита, он перекидывает одну ногу через его бёдра, устраиваясь сверху, и Мью не считает нужным сдерживать довольную улыбку, когда выдыхает короткое: — Выше. Зи вновь беспрекословно выполняет просьбу и оказывается сидящим у любовника на груди. Мью приходится зажмуриться ненадолго, чтобы не сорваться и не взять твёрдый, покрасневший от возбуждения член в рот, пустив под откос свой гениальный план. Ощутив, что хладнокровия ему хватит, он вновь открывает глаза, и, склонив голову набок, смотрит снизу вверх на Зи, произнося заветное: — Ещё выше и развернись, сладкий. — Что?.. — по интонации Прука сложно понять, на самом ли деле он не врубается, чего от него хотят, а вот вспыхнувшие уши более чем красноречивы. Однако Мью не был бы собой, если бы не выкрутил градус откровенности до максимума. — Хочу оттрахать тебя языком, пока ты будешь сидеть на моём лице. Вот теперь лицо Зи однозначно краснеет от неловкости. И не только лицо — отчётливо проступающие красные пятна на шее и груди прекрасно дают понять, насколько он стесняется и тех слов, что были сказаны, и предложения, за ними стоящего. Он коротко прикрывает лицо руками, бубня сквозь довольно отчётливо «Ты меня в могилу сведёшь, извращенец». Однако, вопреки опасениям Суппасита, да и, если честно, неожиданно для него, Зи делает это — разворачивается на сто восемьдесят градусов, и его соблазнительная упругая задница оказывается прямо у лица старшего. И от одного лишь осознания своего положения у обоих кровь в венах вскипает. Прук коротко задумывается о том, чтобы соскочить, и в прямом и в переносном смысле, когда чувствует, как чужие, чуть влажные от пота руки разводят его ягодицы в стороны. Определённо, это самое неловкое положение, в котором он оказывался за весь свой сексуальный опыт. В том числе и с Мью. Любовник никогда раньше не предлагал этого напрямую, ограничившись единственной шуткой тогда, в совместной командировке, когда они ещё не перешли на этот уровень отношений. Но Зи каким-то шестым чувством понимал, что настанет момент, когда они вернутся к этой идее. Не ожидал, правда, что так внезапно… И казалось бы, после всего, что они уже делали в постели, старый-добрый римминг, пусть и в несколько другой позе, смущать не должен, но он смущает. Ещё и Мью, патологически не умеющий держать рот на замке в моменты близости, нисколько не помогает. А конкретно сейчас он, похоже, выкладывается на все двести процентов, явно поставив себе целью довести Зи до исступления своими комментариями. — Видел бы ты себя сейчас здесь. Так раскрыт… Твоя попка определённо создана для моего члена. И моего языка. И я бы с удовольствием ублажал тебя круглыми сутками… — Может, просто сделаешь это уже? По правде говоря, Прук не планировал это озвучивать. Но готов был сказать что угодно, что помогло бы заткнуть Мью, произносящего чертовски пошлые вещи. Чертовски возбуждающие вещи, от которых и без того налитый кровью член начинает отдавать болью. Суппасит же словно ждал какого-то вербального сигнала от младшего. И получив его, больше не медлит, притягивая Зи ближе и с полным неподдельного наслаждения стоном погружая в него язык. Зи, конечно, слышал и раньше, что в этой позе ощущения иные. Но и предположить не мог, что настолько. То ли дело в большем доступе, то ли в психологическом факторе (а может, дело просто в Мью), но не подаваться навстречу ласкающему так грязно и мокро рту оказывается чем-то за гранью реального. Разумеется, Панит не усаживается на лицо Суппасита буквально — ещё не хватало перекрыть ему кислород, — но вот удерживать равновесие и не давать ногам разъехаться на постели охренеть как сложно. Тем более когда, войдя в раж, Мью начинает сам регулировать скорость и амплитуду движений, вынуждая Зи то приподниматься, то вновь опускаться на его язык. Зи даже не замечает, что с его уст слетает, словно заевшее на пластинке, «блятьблятьблять», перемежающееся с упоёнными стонами, больше напоминающими скулёж. Заведя руки назад, Прук хватается пальцами за изголовье кровати, что немного помогает ему сохранить баланс, но ему приходится сжать их так, что ногти белеют, и уже через минуту он практически их не чувствует. Но даже не обращает на это внимание, потому что все его ощущения и мысли сконцентрированы сейчас гораздо ниже. Мью, похоже, решил воспользоваться предоставленным ему шансом по полной программе, и вытворяет что-то невообразимое языком, губами и пальцами, пару раз пуская в ход и их, растягивая и без того расслабленные мышцы ещё сильнее. Стискивает крепкие ягодицы, царапает их, после одаривает несколькими звонкими шлепками, от которых на бледной коже остаются розовые следы. Не сразу Зи осознаёт, что Суппасит больше не контролирует его движения, а он сам нетерпеливо подаётся вниз, уже конкретно сходя с ума от ощущений, трясясь всем телом, словно он на электрическом стуле. Итог более чем предсказуем — ему не приходится даже дотрагиваться до своего члена, чтобы кончить так сильно, что закладывает уши. Он прогибается в спине, откидывая голову назад. Во рту появляется знакомый металлический привкус, дающий понять, что Прук прокусил себе язык в попытках не быть слишком шумным. В остальном же он чувствует себя просто божественно. Ещё не придя в себя окончательно, Зи в состоянии полу-тряпки приподнимается на коленях — снизу слышится нечто, напоминающее разочарованный стон, — и ложится рядом с Суппаситом. Он смотрит стеклянным взглядом в потолок, постепенно переваривая произошедшее. И мысленно хороня очередной психологический барьер, который Мью сломал одним мощным ультимативным пинком, как он любит. Краем глаза он замечает, как старший, улыбаясь до усрачки самодовольно, ведёт кончиками пальцев по тонким струйкам спермы на своём животе и груди, а затем, заметив, что за ним наблюдает пара вымотанных, но не менее довольных глаз, демонстративно подносит их ко рту и слизывает субстанцию кончиком языка. — Извращуга, — бормочет Прук, но вот состроить на лице осуждение у него не выходит. Вместо этого, противореча собственным словам, он склоняется над старшим и затягивает в неторопливый поцелуй, тут же жалея об этом чуточку — прокушенный язык начинает моментально саднить. И всё же он не отстраняется. Ему хочется сказать многое Мью, и в первую очередь, «спасибо» — за его самоотдачу, в постели и не только, за то, что Зи так удивительно легко раскрепощаться рядом с ним, за то, что он может быть сам собой рядом с ним. Всё это он старается передать невербально. И, судя по тому, как ласково Суппасит целует в ответ, как его губы чуть изгибаются в некоем подобии улыбки, у него неплохо получается. — Если честно, я бы тяпнул ещё того рома, — говорит вдруг Мью, когда поцелуй окончен, и Зи ничего не остаётся, кроме как разделить его желание. В конце концов, эта бутылка была приговорена ещё вчера, и жалеть то, что в ней осталось, нет никакого смысла. Они выходят из гостевой спальни голыми, в пустом пентхаусе стесняться некого и нечего. Правда пройти успевают всего пару метров, поскольку Панита охватывает почти неконтролируемое желание сделать что-нибудь, выходящее за рамки ожидаемого в данный момент. И ему это более чем удаётся, он понимает это по охреневшему взгляду Мью, когда тот оказывается прижат к ближайшей стене. Изумление это, однако, проходит мгновенно, и старший с искренним удовольствием принимает правила игры, подставляя шею под горячие губы. Зи, впрочем, долго на ней не задерживая, опускаясь ниже, к груди. Вылизывает мгновенно твердеющие соски, спускается к подтянутому животу… Тактичное покашливание откуда-то со стороны коридора вынуждает его едва ли не подлететь до потолка и развернуться в долю секунды на источник звука. А Суппасит, беззаветно ловивший кайф, распахивает глаза, поперхнувшись воздухом, и, охренев от поворота событий не меньше Зи, натыкается взглядом на стоящего в коридоре скрестившего руки на груди Галфа. Из-за плеча которого выглядывает Сэйнт с выражением лица полностью противоположным своему парню — еле-еле сдерживает смешки. — Знаешь, пи’Зи, когда я говорил, что квартира в твоём распоряжении, я не имел в виду конкретно ЭТО… — Канавут подчёркнуто окидывает любовников взглядом с головы до ног, и Панит чувствует себя ещё более голым, чем есть. — Да брось, Вут, — тут же встревает Сэйнт, не давая тому как следует повозмущаться, и попутно обвивает руками его талию, — по-моему, это далеко не самая плохая картинка, встречавшая нас по возвращении из поездки. Похоже, только услышав это, Мью осознаёт всю непристойность их положения и меняется с Зи местами, оттесняя его себе за спину. После этого Суппапон сдержаться уже не может и начинает ржать в голос. — Не хочется тебя расстраивать, Мью, но поздновато ты решил прятать от нас своего дражайшего — мы уже давно всё видели, трогали и… — глаза Суппасита вспыхивают недобрыми огоньками, и Сэйнт слегка даёт заднюю, — в общем, ты сам всё прекрасно знаешь. Меня больше интересует вопрос, сколько поверхностей и помещений в нашем доме вы успели осквернить своими туловищами и жидкостями. — Только гостевую спальню, — предельно спокойно отвечает Зи. — Как-то тухловато, для вас, — на этот раз масла в огонь подливает Галф. — Не волнуйся, нонг’Галф, в следующий раз, когда вы свалите на недельку-другую, мы обязательно всё наверстаем, — театрально фыркает Суппасит, чем зарабатывает ещё одну порцию хихиканий от Суппапона и взгляд исподлобья от Канавута. Который из просто наигранно недовольного становится пугающе испепеляющим, когда, глянув в гостиную, юноша натыкается на почти пустую бутылку. — Вы. Посмели. Выпить. Мой. Ром? — Вот теперь нам точно капец, — обречённо бормочет Зи за спиной у старшего и прячет лицо в сгибе его шеи. Это будет долгая беседа.