Цветы и недомолвки

Ведь страшней всего для меня, как ни странно, В двух океанах ясных глаз твоих тонуть.

      Анализируя ситуацию сейчас, Хосок приходит к выводу, что все происходящее закономерно. Закономерно сошлись звезды и случилось то, что случилось, и у этого были свои последствия.       Все предшествующее казалось просто черной полосой в его жизни, которую, он был уверен, ему удалось пройти без потерь. Возможно, так и было, но то, что он получил, оказалось в сто крат хуже.       Все случилось летом, в начале каникул. Он со своей командой полетел в Китай на важное соревнование. Победа означала бы готовую карьеру профессиональных танцоров, а Хосок вообще мог рассчитывать на место хореографа в какой-нибудь компании. Но этого не случилось. И кто всегда виноват, если команда проигрывает? Правильно, лидер. И Хоби был готов взять на себя ответственность, так как себя и винил по большому счету, но группа не хотела, чтобы он просто извинился и продолжил вместе с ними работать. Потому что Хосок, по их словам, индивидуалист, который в первую очередь пытается выставить себя в лучшем свете. Конечно, он ведь знаменит не потому, что пахал в трех танцевальных школах как лошадь, а потому что он «манерный», и его «хер забудешь».       Соответственно, его выставили из собственной команды. Он честно пытался доказать, и словом, и делом, что они друг другу нужны. Ведь ему-то было понятно, что никто после их распада не услышит о его танцорах. Хотя самых активных, наверное, будут принимать в другие группы, потому что «Ого, ты был в команде хёна? Ты наверняка хорош». Кстати, забегая вперед, он был прав.       И ладно бы эта история длилась неделю. Но нет, эту группу Хосок собирал год, и существовали они примерно столько же. И как это бывает у довольно близких людей если кто-то уходит, надо, чтобы он запомнил это на всю жизнь. Чтобы знал, что такое доверительные отношения и как они кончаются. На него давили около месяца.       Он правда пытался справиться с этим самостоятельно. Уехал к родителям на неделю, сходил на пару баттлов, начал учить французский, бросил это. Пытался занять себя хоть чем-нибудь. Но на его счастье у него были настоящие друзья. И если гиперактивный Хосок становится менее гиперактивным это видно. Первым это заметили Намджун и Сокджин. А затем остальные. Многие не без подсказки, кстати.       Все были осведомлены об этой истории. Как минимум потому, что такое пропустить сложно. И нужно помнить, что Хоби болтлив. Но, как оказалось, не в те моменты, когда у него проблемы. Потому что он держал в себе все это два месяца после проигрыша. Почему? Он же знал, что, если что, ему помогут, поддержат и все такое.       Но вообще-то у Хосока никогда нет проблем. Он все делает играючи, он — солнышко. Да, он очень много работает. Да, ему нелегко. Но серьезных проблем у него нет. Это же легкий на подъем, вечно веселый Хоби.       Однако два месяца в таком состоянии — нечто невыносимое, тут вряд ли справился бы хоть кто-то. Он не плакал, когда рассказывал об этом. Но был готов просто реветь от того, как о нем после этого заботились. Каждый день его куда-то вытаскивали, не давая сидеть дома в покое.       Тут-то он и сблизился с Юнги. Нет, они и до этого были чуть ли не лучшими друзьями. Но Хосок был прекрасно осведомлен о том, что Мин работает едва ли не больше него. Он реже всего ходит на их посиделки, потому что засиживается в студии, доступ к которой ему выпросил Джин. Тем не менее, он всегда неощутимо присутствовал в его жизни, даже если не знал о том, как ему плохо, хотя, скорее всего, догадывался. Присылал смешные картинки, звал выпить кофе, поиграть в приставку у него в квартире.       Даже когда началась учеба, он, казалось, всегда был рядом.       Так что, впервые обнаружив у себя на руках белые лепестки едва распустившихся орхидей, Хосок не удивился.

***

      Хосок в старшей школе был представителем того страшного типа людей, которые проявляют нездоровую активность. Он прилично учился, иногда (очень редко) дрался по весомым причинам и не сдавал своему отцу Намджуна, который был гордостью школы, но постоянно за ней курил. А тот был знаком с Юнги, которого тоже однажды пришлось отмазывать по этому же поводу. Никто не предполагал, что они смогут так легко сойтись. Пожалуй, если какое-то событие не было связано с музыкой, то туда Мина могли затащить либо Хосок, либо Джин.       Хосок всегда был рядом с Юнги. В любой момент, как бы ему не было трудно, Чон бы пришел и устроил клоунаду, а затем вытащил бы всю душу. Причем сделал бы он это так легко, словно это было просто, как поднять купюру на улице. И сколько б Мин не говорил о том, что это ему не очень нравится, и что делать так не стоит, он был благодарен. И Чон об этом прекрасно знал.       Итак, учитывая нынешнюю ситуацию, варианта здесь два: либо он перестарался, либо усилий оказалось недостаточно. Потому что Хосок маскирует кашель за смехом и быстро удаляется, гримасничая. А все оттого, что Юнги как-то по-особенному, видите ли, на него посмотрел.       Поэтому он стал избегать Юнги, но так, чтобы он этого не заметил. И не то, чтобы это было сложно — тот не отличался внимательностью. Но у Хосока спина холодеет только при мысли о том, что он узнает. По очевидным причинам. Во-первых, влюбиться в одного из своих лучших друзей это как минимум не этично. Во-вторых, они слишком много сделали друг для друга. И в-третьих, Чон не знает, от чего ему больнее: от дерущих горло веток орхидей или от гипотетической жалости, которую испытает к нему Юнги, если узнает.       А уж последнее, чего Хосок хочет, так это жалости. Особенно от Мина.       Чон отрывает кусок туалетной бумаги. Они сидят в квартире Намджуна и рассказывают потрясающие в своей нелепости истории из студенчества. И пока Хосок говорит и шутит, ведь шутит он всегда, Юнги смеется. С придыханием, низко, так, как будто он не хотел бы, чтобы это кто-то услышал, но сдержаться не может.       Хосок вытирает губы и споласкивает рот. Какое позорище, он влюбился в своего хена как маленькая школьница, просто от того, что он его поддержал. Чон возвращается в гостиную ко всем и ловит на себе настороженный взгляд Джина. Что ж, вероятно не получиться сохранить все в тайне так долго, как он хотел. Он улыбается, скорее всего слишком неловко, раз хен так рассеянно отвечает.       Но, похоже, никто больше не заметил.       Проходит неделя. Они с Юнги не видятся, но списываются. И Хосок прекрасно знает, что будет лучше, если он обрубит вообще все связи, потому что тогда, возможно, ханахаки пройдет. Но мужества у него не хватает. Он вечно отговаривается от походов куда-либо ссылаясь на то, что занимается, а Мин в ответ шлет свое фото, где он расстроенный сидит со стаканом кофе из кафе, в которое они все время ходили.       И каждый раз в его груди распускается маленький бутон. И Хосок знает: этот цветок вырвется после следующего же голосового от Мина. Кстати, он перекрасился в белый, и это очень иронично. Хосок не спит, пытается загнать себя учебой и работой, но у него не выходит выкинуть из головы чужой образ. Он постоянно теряет концентрацию, иногда неотрывно смотрит в противоположную стену, но старается не думать. Или быть максимально сосредоточенным на том, что не может снова привести к мыслям о Юнги. О том, как он скидывает смешные картинки, свои песни, спрашивает, как у него дела с практикой и занятиями. Нет, многие задают ему точно такие же вопросы, но никто не делает это так, как Мин. С отстраненностью, как будто ради «галочки», и в то же время с плохо прикрытым участием и вниманием. И да, возможно, Хосок себя просто накручивает. Или пытается себя в этом убедить. [Хей, Хоби, ты выглядишь особенно убитым последние пару дней. Как насчет того, чтобы собраться у меня? Ну, ты знаешь, посидеть девочками: ты, я, Джун?]

[Я думал, он твой парень, а не девочка. Не знал, что оно у вас так работает))))]

[О боже, это очень низко. Ну так что? Мы втроем, пицца, «Как я встретил вашу маму», будет весело)]

[Окей, я буду. Это звучит как план]

      Хосок втыкает штекер от зарядки в телефон. Ему правда нужно отвлечься. И вряд ли кто-то, кроме лучших друзей может в этом помочь.

***

      Хосока не донимают приступы уже дня три. И он доволен. В груди все еще скребутся цветы, но он полагает, что неплохо справляется. Дышать тоже пока трудно, но ведь никто не говорил, что будет легко? Пока нужно радоваться тому, что есть.       В квартире Джина уютно донельзя. Вечно приглушенный свет и мягкая мебель. Пожалуй, его дом нравился Чону даже больше, чем собственный. Дело, кстати, правда не в том, что он больше и богаче. Просто Джин умел в любой ситуации создать вокруг себя атмосферу спокойствия и уверенности в том, что рядом с ним не может произойти ничего из ряда вон выходящего.       Они действительно весело проводят время. Намджун ноет, что лучше бы они посмотрели «Друзей», Джин готовит просто потрясающую пиццу, а Хосок впервые за несколько недель испытывает что-то похожее на спокойствие. Однако он начинает чувствовать напряжение уже на «Случае с ананасом». А Сокджин не выдерживает и на пятнадцатой серии устраивает свои «психологические игры»*. — Хоби, у тебя все в порядке? — участливо спрашивает он, отстраняясь от плеча Намджуна. Тот недовольно вздыхает. — Ну, если «в порядке» можно назвать то, что пару месяцев назад я чуть не впал в депрессию, то да, все шикарно, — он отвлекается от экрана и смотрит в глаза Джину. И тут же отводит взгляд, потому что Ким смотрит на него слишком подозрительного. — Ты не заболел? У тебя голос какой-то сиплый. Да и Юнги говорил, что ты мало с кем видишься последнюю неделю.       Потрясающе. Он все-таки знает. Даже не так. Они знают. Не то чтобы Намджун идет в комплекте с Джином (потому что они оба идут в комплекте друг с другом), но он, скорее всего, сам это заметил. — Хен, да все в порядке, конечно я охрипший, потому что помогал с организацией фестиваля, — Ким ему не верит, и при этом вполне заслуженно. — Окей, тогда позволь задать вопрос, — Ким подгибает ноги под себя, садясь по-турецки. Он не дожидается ответа Чона и продолжает, — Скажи нам, только честно, есть ли у тебя краш? — Ну допустим — он закатывает глаза и отвечает правду только потому, что знает, что от Сокджина не укроется его ложь. — А мы его знаем? В каких вы отношениях? — Это три вопроса, — Хосок видит, как Джин обиженно вздыхает и складывает руки на груди.       Какое-то время они молчат. Смотреть сериал в прежней обстановке не представляется возможным. На самом деле, Хосок бы сейчас все рассказал, если бы ему задали вопрос прямо. Поэтому каждый просто ждет, пока кто-нибудь решится продолжить разговор. — Но ведь мы не можем даже предположить, что твой краш — Юнги? — спрашивает Намджун. Хосок напрягается. — Конечно нет, он же мой друг. Да и вообще я не видел, чтобы кто-то влюблялся в Юнги. Это немного… Бесполезно? — Так поэтому ты на него смотришь, будто сожрать хочешь и постоянно выходишь, когда он делает что-либо? — Это совпадения, и я на все так смотрю, удивительно, - Чон издает фальшивый смешок, пытаясь не смотреть в глаза Намджуну. — Шикарно, если так, но у тебя же не может появиться, ну я не знаю, ханахаки из-за этого? У тебя же довольно расшатанное психическое состояние, так что это не было бы удивительно. Но ведь у тебя нет на него краша, так что и бояться нечего. Да, Хоби?       Хосок поворачивает голову, и честное слово, лучше бы он этого не делал. Потому что Намджун смотрит ему в глаза. Выжидающе и проницательно. Также смотрит ученый на мышь, на которой тестирует новое лекарство. И Ким это делает постоянно, когда настроен действительно серьезно. В его голосе скрытая тревога и участие. Чон знает, что может сейчас соврать и по возможности сделать это убедительно. И он бы так и поступил, если бы не две причины. Первая: Сокджин, который как актер мог распознать его посредственную игру на раз, а вторая — он слишком уважал Намджуна и ценил их дружбу. Но ведь даже если он скажет, они его не сдадут, да? — Блять, — выдыхает Хосок, — Джун, как ты это постоянно делаешь? Это ж незаконно, — он нервно смеется, — Да, все верно. У меня… — что ж, действительно проще оказалось подумать о том, чтобы признаться, чем сказать это. Однако все сделали за него. — Твою-то мать, Хоби, ну как ты это сделал? Зачем? — не выдерживает Джин и закрывает лицо руками. Намджун настойчиво толкает его в плечо, и тот тут же исправляется, — Прости, я не это имел в виду.       И кто бы мог подумать, что это самая точная формулировка того вопроса, что Хосок задает себе уже несколько недель. Кстати, он не видит лица Сокджина. Но вот Намджун, судя по его эмоциям, несмотря на страх и тревогу, не испытывает к нему жалости, и Хоби искренне благодарен за это. — Так, в любом случае, помни, что мы тебя не осуждаем. Но ты же не говорил ему, верно? — Нет, и не собираюсь. И вы не говорите. У меня не было приступов уже три дня, так что, надеюсь, оно само пройдет рано или поздно. — Почему ты не скажешь? Думаешь, он тебя оттолкнет? — спрашивает Джин. Вопрос закономерный и очевидный, но оттого не менее наивный. — Ну, ты же в курсе, что, если мне откажут, я умру? И Юнги, мне кажется, откажет любому с таким предложением. Нет, если он будет знать, то может согласиться, но только потому, что он хороший друг. Ты же понимаешь. Оно пройдет. — И ты ничего не хочешь с этим делать? Вообще? — Да все будет нормально, мы только списываемся, и мне становится легче. — Славно, если так, — недовольно и боязливо бурчит Джин, укладываясь на плече Намджуна.

***

      Хосок понимал, что все не могло идти так, как он запланировал. С Юнги ему пришлось столкнуться в кафетерии. Он выглядел обеспокоенным, но радостным. Чон продолжал общаться с Мином и был рад его видеть. Однако вместе с этим, каждый раз смотря на него, он понимал, что где-то в легких с цветов опадают лепестки. А это значит, что потом будет приступ. Но Хоби не мог оторвать глаз: внимательный, пронизывающий взгляд, скупая на эмоции, но оттого более выразительная мимика, даже мешки под глазами. Слушать его было еще труднее, ведь голос Юнги был как микстура для раздраженного горла, он убаюкивал, потому что говорил, как обычно, тихо и немного сипло от недостатка сна. — Хосок-а, ты меня вообще слушаешь? Что с тобой в последнее время? — почти обиженно бурчит он, а Чону как будто воткнули раскалённую иглу куда-то в легкие. Его имя не должно звучать настолько по-особенному. — Я в порядке, просто не могу до конца отойти от той истории и влиться в учебу, оно пройдет, — Хосок улыбается как можно веселее, смотря в глаза Юнги. Тому не смешно. В его взгляде бесконечное желание помочь, которое он не может выразить чисто физически. — Как скажешь, но почему ты не попытаешься об этом забыть? У тебя же и без того есть мы, семья, а команду ты новую наберешь. — Хен, я стараюсь. Обещаю, скоро буду как новенький, — Чон принимает самый невинный и непринужденный вид, а Мин напротив него вздыхает. — Ты можешь прийти ко мне, если что. Я постараюсь помочь. Насколько смогу. — Спасибо, Юнги, я ценю это, — тот кивает и прощается с Хосоком, вставая из-за стола.       Почему все происходит именно так и именно с Юнги? Хосок отчетливо помнит, как Джин, стоило ему только узнать правду о его состоянии после соревнования, сразу организовал «акцию в поддержку его психики», то есть как ночевку с пересмотром фильмов Уэса Андерсона, домашней едой и задушевными разговорами. Или как к нему в квартиру заявились Тэхен и Чимин и объявили, что они втроем идут скупать все, что будет хорошо на них сидеть.       Но почему-то именно стримы Юнги, где он делает музыку с его редкими комментариями и шутками, которые Хосок смотрел, пока занимался своими делами, успокаивали. Он засыпал особенно крепко от его колкостей и негодования по поводу тупости героев в очередном сериале для подростков от «Netflix», который они включают только чтобы посмеяться над ним. Его ненавязчивые взгляды и сообщения, будто он проверял, насколько Хосок жив, заставляли чувствовать безопасность.       А сейчас осталась только острая боль от приступа кашля и того факта, что Чон опаздывает на пару. Казалось бы, орхидеи — мягкие и нежные, но почему они так дерут горло? Хосок выплевывает еще нераспустившийся бутон, затем охапку лепестков вперемешку с ветками, несколько цветов.       Все это время перед глазами образ Юнги. Его лицо, губы, растянутые в почти заботливой полуулыбке. Голос, успокаивающий зовущий его по имени. Или вот лучшие моменты их дружбы. Как Чон застирывал футболку Мина, на которую пролил соджу, как они вдвоем ходили на последних «мстителей» и поняли в результате две вещи: могло быть и лучше, и Юнги — черствая скотина, раз даже не всплакнул, в отличие от Хосока, который вышел из зала едва ли не зареванным.       Он балансирует на грани между воспоминаниями и наваждением. Выберет что-то одно — отключится. Хосок чувствует одиночество, далеко не впервые последние полгода. Он не может кому-то полностью излить все то, что с ним творится, потому что это должно оставаться внутри. Он хочет и дальше быть лучиком надежды абсолютно для всех, а значит, должен прийти в норму. И это единственное, что держит его рассудок на плаву.       На белых лепестках кровь, из груди вырываются судорожные хрипы. Почему Юнги не мог просто сделать вид, что ничего не заметил, как и всегда? Это сильно бы облегчило жизнь.

***

      Кстати, он все-таки отключился. И, к счастью, его нашел Намджун. Ким недоволен и даже зол. За что — непонятно, на кого именно — тоже спорный вопрос. Хосок сидит в своей квартире с ним и Сокджином и отпаивается горячим чаем. Джин раздражающе маячит перед глазами, ходя из одного угла комнаты в другой. Никто ничего не говорит, но Хоби уверен — друзья ему хотят высказать очень много, но понимают, что сейчас не лучший момент. Они напуганы, причем оправданно. Хосоку и самому страшно донельзя, потому что кровь это не только точка невозврата, но отправной пункт в один конец. Если чувства невзаимные. А это, скорее всего, так.       Если честно, Хосок сейчас находился в совершенно несвойственной для него апатии и прострации, даже больше, чем раньше. Ему все равно, что происходит, происходило и будет происходить. Только горло сильно болит, дышать трудно и вкус крови не смывается чаем. Но все в порядке. Не так ли? — Хоби, — он не замечает, как Джин садится рядом с ним на диван. Намджуна в комнате нет, — Послушай, ты же понимаешь, что дальше так продолжаться не может? Это уже опасно. То есть, может, мы все-таки расскажем Юнги? Он поймет. Мы же не можем знать, может он к тебе хоть что-нибудь чувствует? Хосок, прошу тебя, не молчи, посмотри на меня, — в глазах Джина тоска и тревога. Чону становится стыдно за то, что он доводит людей до такого состояния. Он слабо улыбается. — Хен, я со всем разберусь, дай мне немного времени. Вот увидишь, все наладится. — Ты говоришь это полгода, а становится только хуже. Ты скажешь ему или нет? — Я не знаю, наверное, нет, — Сокджин стонет и откидывается на спинку дивана, — Сам подумай, если я скажу, что у меня есть ханахаки, то он будет чувствовать вину и все такое. Я стану обузой, это неправильно… — А в противном случае ты умрешь, блять, Хоби, да что с тобой не так? Ну скажешь ты, даже если он решит тебе помочь, то что в том такого? Нет, понятно, что это ненастоящие чувства, но на кону твоя жизнь. Ты же понимаешь? — Хосок кивает, — Ты очень упертый. Но в любом случае знай: если речь идет о том, чтобы ты не умер, то любые методы хороши. Ты всегда можешь попросить у нас помощи, если что. Хоби, ради меня. Сделай с этим что-нибудь.       Чон протяжно выдыхает, а Джин, получив уведомление на телефоне, быстро прощается с ним и уходит. Хосок испытывает жгучий стыд за самого себя и медленно накатывающую безнадегу.       Ему не дают побыть в одиночестве. Он слышит знакомые голоса на лестнице, хлопок двери. Кто-то разувается и медленно, явно на нетвердых ногах, заходит в гостиную. — Хосок.       Только не это. — Почему ты мне не сказал?       Чон готов провалиться сквозь землю. У него ни на секунду не возникает сомнения о том, как Юнги мог узнать. — Хосока-а, посмотри на меня и ответь.       И он оборачивается. У Мина на лице столько эмоций, сколько он, наверное, не испытывал за всю жизнь. Боль, страх, тревога, а главное — растерянность. — Я… я не знаю, хен, тебе лучше уйти. — Ты серьезно прогоняешь меня? Почему? — к растерянности добавляется непонимание. Юнги медленно садится на диван. Он ждет ответов. Наверное, он их даже заслуживает. — Потому что я справлюсь. То есть, тебе не стоит беспокоиться. Со мной же всегда все в итоге в порядке. Ты выглядишь уставшим, ты давно спал? — Твою-то мать, это все, что тебя волнует? В смысле ты в «порядке»? Ты льешь это всем уже сраных полгода, и с тобой случается такое, ты это называешь «справляться»? У меня для тебя новости: ты не справляешься, Хосок, — Мин переходит на крик, но пытается успокоиться, выдыхает, — Я не могу тебя оставить. Ты же… у тебя ханахаки. Оно просто так не лечится. — Юнги, правда, — он внимательно слушает, будто надеясь, что Хосок найдет действительно рациональную причину, чтобы тот ушел. Только их нет, поэтому Чон замолкает. Мин медленно выдыхает. — Послушай, с тобой может быть все в порядке только в одном случае: если я буду рядом. Пойми это наконец.