Облака из сахарной ваты

Брун улыбнулась, подходя к уходящему в небо многоэтажному дому, который архитектор не очень умело втиснул между домами пониже. Этот район девушка любила — ведь здесь, в этом высоком доме, они встречались с Юстиной. Жаль, встречаться получалось не слишком часто. Брун понимала — её дружеские чувства к бывшей однокласснице стремительно перерастают во что-то более крепкое, интимное. В любовь. Но и Руфину девушка тоже любила — по-прежнему. И не могла лгать, глядя в лукавые карие глаза возлюбленной, от которой всегда сладко пахло шоколадом. Руфи не имела ничего против дружбы своей любимой с постоянной клиенткой, которую все, даже зануда Баптист, считали душечкой и лапочкой. Но Брун всё равно хотела провалиться сквозь землю каждый раз, когда предупреждала Руфину, что собирается встретиться с Юстиной. Особенно сильно стыд мучил её сегодня. Ускользнув от Руфины, Брун невольно потянула время — завернула по дороге к Юстине в пиццерию и пока повара колдовали с пепперони и маргаритой, мучительно раздумывала, как будет признаваться в чувствах обеим любимым. Она одинаково сильно дорожила и Руфи, и Юстиной — но реакции Руфины боялась больше. Юстина казалась проще и добрее, но о её отношении к однополой любви Брун не знала ничего. «Может, она скривится от отвращения, если узнает, что нравится такой же девушке», — тяжело вздохнула Брун, пока кассир откачивал двести граммов с её обширных бёдер — по сто граммов с каждой ноги. Мелочь, но брюки уже не давили в поясе так сильно, и дышать стало полегче. К своим килограммам, в отличие от Юстины, Брунхильд относилась почти равнодушно и тратила их без зазрения совести. Когда дело касалось любимых, она тем более не задумывалась. А Юстина поесть очень любила — этих двух пицц ей хватило бы только заморить червячка. По-хорошему, стоило бы заказать доставку на дом, а над меню подумать вместе — но Юстина, наверное, едва встала и хотела завтракать. Идти с двумя теплыми и тяжелыми коробками в руках было тяжело и неудобно. Садиться на автобус Брун не подумала — она нисколько не берегла драгоценные калории и часто ходила пешком. К тому же, от этой маленькой пиццерии на углу до дома Юстины оставалось совсем недалеко. Каких-то пятнадцать минут, а ходила Брунхильд быстро, несмотря на массивные бедра и пышную грудь, подпрыгивавшую при каждом шаге. С Юстиной гулять подолгу не получалось, даже медленно — та всё просила идти потише или ненадолго останавливалась перевести дух после десятка шагов. Брун не возражала — такой уж оказалась цена за потрясающие объёмы её подруги, которыми та настолько гордилась, что даже порой нарочно ходила вперевалку и тяжело пыхтела. Поэтому Брунхильд скоро оставила Юстину в покое — раз та тряслась над каждым граммом и панически боялась похудеть. Брун тоже этого не хотела — и всеми силами подкармливала подругу. То привозила пирожные и пончики ей на работу, то доставляла пиццу лично в руки, как сегодня. Когда она ждала лифта, телефон в кармане куртки пискнул, прося прочитать новое сообщение. В том, что оно от Юстины, Брун не сомневалась. «Не была бы ты так добра, чтобы открыть дверь (я оставила её приоткрытой), и принести еду прямо к кровати? Я просто не могу встать» Брун не стала спрашивать, что вдруг стряслось с подругой — скорее всего, она уже успела наесться до отключки — и без раздумий набрала в ответ: «Да, понимаю. Конечно» Дверь квартиры действительно оказалась чуть приоткрыта, и Брун чуть усмехнулась, увидев подругу лежащей в постели. Судя по коротким судорожным вздохам, Юстина приходила в себя после утреннего переедания — вид у неё был измученный, однако нежные голубые глаза так и загорелись при виде коробок с пиццей. — Вот это я понимаю, доброе утро, — когда Брун возилась со щеколдой, Юстина уперлась в матрац ладонями, пытаясь приподняться, но обессиленно сползла на подушки и выдохнула: — Нет, это бесполезно. Неси их прямо в кровать. Юстина подслеповато моргнула немного мутными глазами и взяла у Брун обе коробки. Те легко уместились на обтянутом шёлковой сорочкой животе, как на подносе. Брунхильд хорошо помнила эту сорочку благородного шоколадно-лилового цвета. Только, помнится, в прошлый раз она не выглядела такой тесной, а сама Юстина была немного стройнее. Сейчас сорочка, плотно натянутая в области желудка, задиралась выше бесформенных колен и почти не прикрывала бледную грудь, распиравшую ткань двумя тяжёлыми шарами. — Выглядишь чудесно, — заметила Брун, пристраиваясь под её мягким бочком, и осторожно погладила широкую складку на боку, — похоже, ты всё-таки перевалила за сто сорок. А говорила, что у тебя не получится. Она находила Юстину прелестной даже в её растрёпанном утреннем виде. Каштановые волосы, не собранные в привычный скромный хвостик, небрежно разметались по плечам, а светлые глаза без очков глядели доверчиво и ласково. По мягким очертаниям её тела было ясно, что весь отпуск Юстина нежилась в постели, изредка вставая, чтобы дойти до плиты. К счастью, это было несложно — всё удобно размещалось в одной-единственной комнате, и Брун, улегшись на кровать, смотрела прямо на плиту. Рядом тяжело пыхтела Юстина — в последние дни она явно стала слишком тяжела на подъём. Громкое сопение всегда действовало на Брунхильд умиротворяюще. Хотя, оказываясь так близко к Юстине, она всегда ощущала редкостное спокойствие. С Руфиной такого никогда не было. — Стараюсь, — та усмехнулась, потянувшись открыть коробку, но тут же сморщилась, словно от рези в переполненном желудке. — Но здесь надо благодарить папу. Он мне недавно перевёл десять килограммов, а ещё десять я за эти два месяца сама прибавила. Аппетит просто с катушек сорвался. Не могла остановиться, даже если бы захотела. Вот, сегодня от голода проснулась в шесть часов утра. Теперь даже не знаю, влезет ли в меня эта пицца. Желудок вроде забит под завязку, но мозг вопит, что хочет есть. — А сейчас одиннадцать, — задумчиво протянула Брунхильд, оценивая масштабы, и пожала плечами, — если тебе хочется, то зачем себя сдерживать? Только потихоньку — я не хочу, чтобы тебе стало плохо. — Мне очень хорошо, — Юстина улыбнулась и любопытно повела бровями, открывая вторую коробку с пиццей, — Так, что тут у нас здесь? Пепперони? — Я заказала разные, чтобы не скучать. Наверное, надо было брать три… — лениво отозвалась Брунхильд, с умилением глядя на розовые щёки подруги. Она только сейчас заметила, как сильно та поправилась после того исторического разговора с Баптистом в кондитерской. Когда Юстина поправляла волосы, Брунхильд разглядела, какие у неё прелестные руки со складками в подмышках и сгибах локтей. С плеч свисали целые мешки жира, острые локти покоились невероятно глубоко, постоянно опираясь на складку под грудью — наверное, Юстина больше не могла вытянуть руки вдоль тела. А если ей нужно было что-то взять, она, скорее всего, поворачивалась к предмету боком, иначе не могла дотянуться — живот колыхался далеко впереди неё, ничего не давая сделать. Брун совершенно покорили её руки, держащие коробку с пиццей — коротенькие и беспомощные, с такими пухлыми слипающимися пальцами, что они вряд ли были пригодны к чему-то, кроме того, чтобы держать вилку. Сейчас вниманием Юстины завладела пицца — самая большая, которую предлагала забегаловка. Медленно-медленно она растворила коробку и облизнулась, готовая почувствовать вкус перчёной колбасы и горьковатого сыра, пузырящегося и обжигающего руки. Даже сквозь коробку итальянская выпечка источала дивный аромат — а Юстина обожала всё, что можно было полить жирным соусом или растопленным сыром. Забыв обо всем при виде еды, она потянулась в коробку с такой жадностью, будто её прожорливый желудок пустовал целый день, а не несколько часов сна. Короткие неуклюжие пальцы оставили на картоне жирные пятна, а в следующую секунду уже несли к пухлым губам остро-ароматный кусок. Повар заботливо разрезал пиццу на двенадцать частей — а девушки всегда делили еду пополам. Брунхильд уже завтракала, но тоже взяла кусочек. До аппетитов Юстины ей было далеко, отчего девушка нежно и чуть насмешливо смотрела, с каким довольным урчанием подруга вцепилась в долгожданную пиццу. Уже не первую встречу они вот так валялись на кровати и ели, изредка прерываясь на беспечную болтовню. Брун знала не понаслышке — так выглядели и свидания влюбленных, и деловые переговоры. Еда стала значить для людей столько, что человека судили не по поведению, а по манере принимать пищу. На сайтах знакомств тесты на совместимость были тоже о еде — ведь для влюбленных сделались важнее не чувства, а вкусы. С этим Брун соглашалась — если есть, то вместе и что-то одно. Как-то раз ради смеха она проходила похожий тест на совместимость с Руфиной, но всё было ясно и без теста — Руфи ела только всё шоколадное, а Брун к этой сладости относилась спокойно. А вот с Юстиной они обе одинаково сильно любили пиццу. Но и кроме пиццы у них оказалось много общего. С Руфиной всё обстояло сложнее. Брун неохотно — желудок отказывался принимать в себя столько — проглотила скользкий от сыра кусочек и уложила голову на плечо счастливо чавкающей подруги. Чавканье и урчание раздражали лишь особенно нервных людей — но нервные и не ходили по ресторанам. Брунхильд легко вычисляла таких, когда выпадала её очередь стоять за кассой. Неврастеники заходили в кондитерскую крадучись, и по сторонам старались не смотреть, а если и смотрели, то с отвращением. И еду всегда жалобно просили завернуть с собой. Юстина же забегаловки обожала — Брун, устававшая на работе от шумной публики, каждый раз с трудом уговаривала её заказать еду на дом. И у неё это получилось! Вчера Юстина первый раз за всё время, что Брунхильд знала её, сама позвонила в пиццерию — об этом подвиге красноречиво свидетельствовали пустые картонки, которые Брун увидела ещё с порога. У крошечной квартирки, где встречались девушки, имелся один огромный плюс — за едой не нужно было далеко тянуться. Даже холодильник стоял рядом с кроватью. Юстина лениво оторвалась от пиццы, закряхтела и потянулась к белой дверце, где своей очереди ждали две бутылки с газировкой — апельсиновая шипучка для Юстины и ванильная кола для Брунхильд. За время знакомства они отлично выучили вкусы друг друга. Брунхильд с наслаждением отпила холодный шипучий напиток прямо из бутылки, краем глаза заметив несколько пустых у ножки кровати. Так-то в квартире Юстины всегда царил порядок — но вся обстановка ненавязчиво намекала, что хозяйка, пользуясь отпуском, собралась побить очередной свой рекорд по обжорству. Брун ей не мешала — ей нравилось смотреть на людей, которые ели с наслаждением. Первый кусок служил этакой трубкой мира — девушки съедали его в полном молчании, а пока ели, думали, о чём можно поговорить. Облизав руки, Юстина попыталась открыть колу — но туго завиченная крышечка не поддавалась скользким пальцам. У Брунхильд руки были не чище, однако обе бутылки она открыла с первого раза — Юстина лишь восхищённо выдохнула, когда из-под крышечки вырвалось угрожающее шипение пены. — Острая, — заметила она, с трудом поднимая тяжёлую бутыль, и шумно отпила крупный глоток. Брунхильд вздрогнула, сжимаясь от прилива возбуждения, и затолкнула в рот кусок пиццы, чтобы случайно себя не выдать. Дома Юстина ела далеко не аккуратно, и от этой неряшливой жадности Брунхильд делалось до приятного противно. Она особенно любила, когда Юстина забывала о деликатности и громко отрыгивала — и, собираясь встречаться с ней, всегда брала угощения пожирнее и напитки пошипучее. Юстина наслаждалась собой не меньше — сморщившись, когда газ ударил ей в нос, она откинулась на подушку и блаженно выдохнула. Брунхильд поджала ноги и тоже зажмурилась. — Обожаю есть пиццу на завтрак, — прошептала Юстина, прекрасно зная, какое впечатление производит этим на Брунхильд, и, поспешно сложив три куска вместе, попыталась затолкать их в рот. Кружочек пепперони не удержался и свалился ей на грудь. Брун чуть брезгливо посмотрела на неё и нервно прикусила губу — промежность уже болела от возбуждения — и заметила: — Такие завтраки пошли тебе на пользу. — Не только завтраки, — усмехнулась Юстина, активно жуя, — но и распорядок дня. Это мои первые каникулы, когда я предоставлена самой себе. Так здорово, когда за тобой никто не следит, и можно валяться в кровати целый день. И есть. Ем целыми днями, — Юстина хихикнула, пытаясь встряхнуть развалившийся между раздвинутых бедер живот, но смогла лишь приподнять складку на боку, которая тут же звучно шлёпнулась обратно, породив на творожно-белом бедре небольшую волну. — Ты бы знала, как мне не хватало этого в детстве. Юстина подобрала затерявшийся между грудей кусочек колбасы и удовлетворенно застонала. С Брун она никогда не стеснялась. А той это было только в радость — наблюдая за Юстиной, она забывала есть. — Да, ты сейчас выглядишь гораздо лучше, — согласилась Брунхильд, с любовью оглядывая дрожащую от жевания шею Юстины, — и второй подбородок во всю шею тебе очень к лицу. — Спасибо, — Юстина улыбнулась, но её красивые брови на мгновение грустно сдвинулись, — знаешь, я давно хочу стать такой толстой, чтобы даже не шевелиться. Но у меня нет человека, который согласился бы ухаживать за мной и кормить меня. А то иногда бывает тяжело поднести ко рту очередной кусочек, особенно когда наемся…. — Да, понимаю, — эхом отозвалась Брунхильд, завороженно наблюдая за колыханием плеч Юстины — они болтались целыми мешками и мелко дрожали, когда девушка поднимала руки. Вряд ли под слоем жира имелись какие-то мышцы — Брун на мгновение сделалось жаль подругу, но в то же время захотелось увидеть её ещё более беспомощной. Своими руками довести Юстину до такого состояния, чтобы потом самой опускать по кусочкам еду в трепещущие губы. Признаться бы сейчас… Или подождать? Брун вздохнула и откусила ещё. — А в остальном чувствую себя чудесно, — призналась Юстина, приканчивая грандиозный трёхслойный бутерброд. — Ни в чём себе не отказываю. У меня все дни знаешь как проходят? Я лежу на кровати, и ем. Просто представь — пицца, бургеры, сладкое, вся кровать в крошках, у меня лицо испачкано кетчупом и шоколадом… — она с наслаждением выдохнула и с ещё большим аппетитом вгрызлась в пиццу, — смотрю на бутерброд и знаю, что могу съесть целую гору таких же. И съедаю, разумеется. Боюсь только стать зависимой от еды, — она вдруг посерьёзнела и угрюмо взглянула на пиццу, — на работе это будет неудобно. Но, думаю, силы воли у меня хватит. Если уж её мне вчера хватило на то, чтобы прикончить дюжину пончиков. За один раз, да. Правда, потом чувствовала себя китом на берегу, но оно того стоило. Я вот не понимаю, — она грузно подалась вперёд и подперла подбородок кулаком, — зачем люди занимаются сексом, если можно наесться до отвала, а потом лежать, поглаживать себя по животу и ждать, когда в желудке освободится немножечко места? Это же такой кайф! — Ну, если им регулярно заниматься, то удовольствие получаешь, — Брун почувствовала, что прозвучало это совсем не так уверенно, как она хотела сказать. — Но вот например, Руфи, — она напряглась, вспомнив возлюбленную, — способна возбудиться при виде шоколадки. Я вот ни разу не доходила до оргазма во время еды. Наверное, у меня желудок не эрогенная зона. А у тебя как? Юстина была девушкой скромной, и густо покраснела, обдумывая ответ. Но думать получалось только о четырех кусках пиццы, которые она только что съела. Помнится, в стройные времена чувство удручающей сытости наступало после двух не слишком больших кусочков — а теперь девушка могла и не одну такую пиццу съесть в полном одиночестве. Это Юстине нравилось — раньше она жалела, что на праздниках слишком быстро наедалась и не могла попробовать всё. — Когда я ем и одновременно думаю о том, какая же я сейчас толстая, это жутко возбуждает. Но вот что касается отношений…— Юстина тяжело выдохнула, так ничего и не придумав, — мне не с чем сравнить. Ну, если только с Баптистом, — измученно вздохнула она и закатила глаза. — Парней у меня никогда не было. Я почему-то никому, кроме Баптиста, нигде не нравилась… — Да ты же хорошенькая, — едва слышно возразила Брун и вздохнула, желая сказать ещё кое-что, но решила помедлить и поджала губы, зажёвывая кусок пиццы. А Юстина, глядя на тянущиеся нити сыра с пятого куска, тоскливо прошептала: — Даже не знаю, получится ли у меня после такого опыта кого-то полюбить. На мужчин мне больше вообще смотреть не хочется. Вот он, момент истины. Брун поспешно прожевала пиццу, и, придвинувшись, спросила в лоб: — А ты никогда не думала о девушках? Фраза эта вырвалась у нее без раздумий, которых Брун так боялась, а вот Юстина, если бы была чуть стройнее, подскочила бы от удивления — но смогла лишь дернуться, отчего вся заколыхалась. — Нам друг друга гораздо проще понять, а парню ещё всё объясни перед этим… — испугавшись её оторопелого молчания, поспешно пробормотала Брун, чтобы не успеть испугаться, но всё равно на секунду замялась. — И вообще, зря ты говоришь, что никому, кроме Баптиста, не нравишься. У тебя ещё есть я. Мне бы ты хотела нравиться? Она испытующе заглянула в покрасневшее лицо Юстины — та сосредоточенно разглядывала кружочки колбасы на своём куске. В коробке оставалось ещё семь кусочков, но девушки всегда делили всё поровну, и Юстина во имя честности упорно отрицала, что может съесть гораздо больше шести кусочков. — Хотела бы, — совсем тихо отозвалась девушка, и её маслянисто блестящие губы чуть шевельнулись, — и ты мне нравишься тоже. Брун шумно выдохнула — она уже и не надеялась услышать эти драгоценные слова от нерешительной подруги. А Юстине они, похоже, дались с большим трудом — раз она густо покраснела и замолчала, не решаясь вернуться к еде. Неловкое застенчивое молчание грозило опасно затянуться, и Брунхильд спросила осторожно: — Так ты была бы не против, ну… попробовать? Это нормально, если тебе будет страшно. Ты ведь никогда не была с девушкой. Но могу обещать, я сделаю всё, чтобы тебе понравилось. Взволнованная до того, что Юстина наверняка слышала стук её сердца, Брун боязливо коснулась руки девушки — она и раньше часто трогала подругу, зная о её любви к прикосновениям. Но сейчас Брун показалось, будто по кончикам пальцев щекотными струйками пробежал ток. Наверное, Юстина его тоже почувствовала — она невольно отдернула руку и извинилась: — Я просто никогда не думала, что могу быть лесбиянкой. Нет, я плохо никогда к таким, как мы с тобой, не относилась, — она неловко усмехнулась, водя пальцем по простыне, — и мне было бы любопытно попробовать. Если ты, конечно, знаешь, как это всё делать, — уже не так уверенно прибавила она и исподлобья взглянула на растерявшуюся Брунхильд. — Или у тебя кто-то есть? Такие пристальные взгляды Брун видела только у шпионов в утренних сериалах, которые Руфи любила смотреть за завтраком. Руфи… Придётся рассказать и про неё. — Я уже раньше встречалась с девушками, хотя это всегда заканчивалось неудачно, — потупив взгляд, Брунхильд неуверенно начала издалека, и стыдливо процедила сквозь зубы: — А сейчас мне будет очень неловко за свои слова, но, надеюсь, ты поймёшь меня правильно… Юстина отложила надкушенный кусок пиццы и со странным выражением заботливой тревоги в расширившихся глазах заглянула ей в лицо. А Брун и не думала, что рассказывать о прежних отношениях окажется труднее, чем признаваться в любви. — У меня есть девушка, — прошептала она, зажав потные ладони между бедер. — Руфи, — Брун вздрогнула, когда Юстина понимающе кивнула, но продолжала дрожащим голосом: — Я уже довольно давно люблю её, но с тех пор, как снова познакомилась с тобой, меня всё больше и больше тянет к тебе. Хотя она тоже очень хорошая. Мне было очень сложно разрываться между вами, но теперь, когда ты согласилась быть со мной, я точно больше так не смогу. У меня не получится любить вас обеих и, чувствую, моё сердце уже окончательно выбрало тебя. Не заметив, с каким сочувствием глядела на неё Юстина в эту минуту, Брун пристыженно опустила голову ещё ниже и вздохнула: — Ну вот, осуждала Баптиста за то, что он творит, а сама как будто лучше… Юстина придвинулась к ней поближе, и Брунхильд поежилась от неловкости момента, когда почувствовала её тёплую ладонь на своём плече и мягкость обтянутого шёлком бока. Наклонившись к уху возлюбленной, Юстина тяжело дышала и хмурилась. Думала, как выкрутиться из положения, которое оказалось неожиданно сложным. В любви девушка пока только ещё пыталась разобраться с такой же осторожностью, как в жизни, и осторожно спросила: — А Руфина простит тебя, если ты расскажешь ей, что у нас вот так вот всё получилось? С ней как, можно договориться? — Надеюсь, что простит, — Брун медленно перевела дух, уже готовая увидеть на лице своей всё ещё любимой шоколадки слёзы. — Она очень понимающая, но я боюсь, что с ней может случиться. Просто у неё были отношения, которые закончились очень нехорошо, — нерешительно прибавила она и сморщилась, представляя, как больно сделает привязчивой Руфине своим признанием. Расставаться с ней Брунхильд совсем не хотелось — Руфи она любила лишь чуть меньше, чем прежде. Но чувства к Юстине перевешивали. — А вы попробуйте расстаться друзьями, — Юстина с энтузиазмом обхватила её плечи, едва не столкнув с кровати. — Чтобы я не казалась ей злой разлучницей. Мне на самом деле очень нравится Руфи, и я хотела бы подружиться с ней поближе. — Думаешь, я хочу вас поссорить? Она же тебе давно симпатизирует. — прошептала Брун, бережно сжимая пухлую ручку возлюбленной. От губ Юстины, которая доверчиво прижималась к ней, пахло горячим сыром. — Тогда постарайся ей всё объяснить, как есть. И лучше как можно скорее — меньше будешь мучаться. Брун неохотно кивнула, не сводя взгляда с блестящих досок паркета — и не видела, как смущённо покраснели щёки Юстины. Она-то ведь до сих пор не рассказала про свою любовь Манфреду. Брунхильд этого не знала, но Юстина, желая замять собственную нерешительность и неловкое молчание, молча протянула ей газировку. Брун жадно прильнула к горлышку — от сдерживаемых слёз и пепперони во рту всё горело. За её спиной чуть слышно скрипнула кровать — это Юстина пыталась найти удобную позу, чтобы спокойно вернуться к пицце. Краем глаза Брунхильд заметила, что ела она уже через силу, однако останавливаться не собиралась — не то хотела выполнить дневную норму по обжорству, не то заедала недавнее переживание. В коробке с пепперони остался один кусок, и Брун бездумно принялась его жевать. Сыр казался ей похожим на резину. Она и дальше разглядывала узор паркета, если бы Юстина вдруг не попросила слабым голосом: — Ты не могла бы мне помочь? — Что я могу сделать? — Брун порывисто обернулась, заботливо, но с долей растерянности глядя на раскинувшуюся на кровати Юстину, и перебралась к ней поближе, сдвинув в сторону мешающую коробку из-под пиццы. Они и так едва умещались на этой кровати. — Мне…нехорошо, — выдавила Юстина, откидывая назад голову, будто её вот-вот могло стошнить, и поспешно задрала подол сорочки под подбородок. Глаза Брун изумлённо округлились — то, что она увидела под сорочкой возлюбленной, заставило её забыть и о невкусной пицце, и о развалившихся отношениях с Руфи. Она лишь нервно сглотнула, глядя на мягкий шмат жира, такой огромный, что казался самостоятельным существом. Бледная кожа, едва сдерживавшая эту лавину, и такая тонкая, что было видно все синие венки и красные капилляры, оказалась вся исперещена растяжками — уже не нежно-розовыми, а пугающе-багровыми. — Массаж? — неуверенно предположила Брун, и когда Юстина кивнула, зажмуривая глаза, уложила руки ей на живот — туда, же под толстым слоем податливого жира круглился туго набитый ещё до её приезда желудок — и решительным жестом сдвинула тугую складку наверх, к разметавшейся груди. — Сильнее, — из-за зубов Юстины вырвался вздох, исполненный муки и вожделения. Мокрые волосы прилипли к алым от смущения щекам. Ясно, раньше её никто не массировал, и сделать это она попросила, только бы помочь Брун снять напряжение. Расслабиться от одного прикосновения к этой мягкости и вправду получилось легко — Юстина ласково сощурилась, увидев на лице возлюбленной боязливую улыбку. — Спасибо, — шепнула она, когда несколько тягостно-приятных мгновений Брун снова застенчиво сложила руки на коленях, но сорочку одергивать не стала. — Теперь мне действительно очень хорошо. Да, последний кусочек был лишним. Но как же это всё-таки приятно… Наверное, в меня что-нибудь ещё влезет… Брун без возражений открыла коробку с маргаритой — любимую она уже научилась понимать без слов. Не вылезая из кровати, они провели вместе весь день за разговорами и поглощением пищи, которую предлагал бездонный холодильник Юстины. Правда, Юстина больше ела, а Брун развлекала её беседой, как и полагается за всякой длинной трапезой. Девушка кивала, глядя ей в рот, а сама, невзирая на резь в желудке, неторопливо подъедала всё, что Брун соглашалась достать ей из холодильника. Тихую болтовню девушек прерывало гудение микроволновки — питалась Юстина по-прежнему одними полуфабрикатами. Когда боль в желудке делалась невыносимой, Юстина с горечью во взгляде откладывала еду, а Брун нежно разминала ей живот, всеми силами помогая съеденному перевариться. Она часто делала так Руфи, но с Юстиной это повседневное, на самом деле, занятие, казалось особенно интимным, почти эротическим. Юстина тоже так думала и краснела, стоило Брун прикоснуться к ней. А Брунхильд, лаская её, проклинала свою плохую память — ведь так хотелось запечатлеть в памяти каждую секунду этой встречи, каждый ласковый взгляд помутившихся от обжорства глаз, каждую целлюлитную ямочку на животе Юстины… — Я тебя люблю, — призналась Брун под вечер, и слова эти вырвались уже без мучений — так естественно, словно они много лет знали друг друга. *** Но при мысли о том, что придётся признаваться Руфине, да ещё и сегодня, Брун мрачнела — а Юстина нет-нет да и отрывалась от еды, лишь бы ей об этом напомнить. Устоять перед её упрашивающим голосом и умоляющим взглядом Брунхильд не смогла — и откланялась, оставляя возлюбленную в окружении пустых коробок. Смятые бутылки и масляные картонки, сваленные возле кровати или дивана в гостиной, давно стали признаком мало-мальски зажиточной семьи — за беспорядок это никто не считал. Тем более Брун — она даже почувствовала себя неуютно, не увидев у кровати Юстины оберток от шоколада. Когда дома оставалась Руфина, вечером Брунхильд собирала целую гору разноцветных бумажек с коричневыми липкими потеками. Сегодня привычную картину дополнила прозрачная крышка от коробки с шоколадным чизкейком — расходился он по-прежнему плохо, а Руфи не могла допустить, чтобы её любимый торт постоянно оказывался на стойке для некондиции. Встретив Брун поцелуем с горьким вкусом какао, Руфина рассеянно облизала измазанные кремом пальцы и снова завалилась в промятую за четыре года вмятинку на постели, заставив Брун вспомнить, как в точно так же лежала утром Юстина. С одной только разницей — Юстине из-за давившего на лёгкие желудка лежать было трудно, она больше сидела, раздвинув ноги, чтобы дышать было полегче. Руфина же обычно полулежала, оперев голову на подушку — ведь по сравнению с её слоновыми бёдрами живот, хоть и внушительный, казался лишь маленькой подушечкой, запрятанной в домашние брюки. И Брун давно заметила, что эта трогательная деталь больше не вызывала в ней умиления. Переодеваясь ко сну, она рассказывала, как прошёл день с Юстиной, а сама краем глаза пристально наблюдала за Руфи. Та внимательно слушала, подъедая чизкейк уже машинально — после того случая в «Облаках» она зауважала Юстину и часто жаловалась Брун, мол, не может набраться смелости с ней подружиться. Брун, зная об общительности своей шоколадки, только удивлялась. А простодушной Руфине сдержанная, спокойная Юстина казалась существом из какого-то другого, вежливого и прекрасного мира. «Может быть, она и не обидится, если я расскажу всё, как есть», — подумала Брун, повесив на спинку кровати футболку — завтра не нужно будет далеко тянуться — и примостилась рядом с Руфиной. Лежать было уютно, но немного тесновато — ещё немного, и окорока Руфи свешивались бы с краёв. Прикрыв глаза, Брун водила пальцами по почти растаявшим бороздкам татужировок на руках всё ещё любимой девушки, и слушала, как она тихонько причмокивала, старательно облизывая губы и пальцы после каждого укуса. Брун совсем не хотелось разрушать уютное молчание и портить вечер себе и Руфине, но совесть взяла верх — с языка девушки сорвалось непрошеное: — Руфи… Можно с тобой поговорить? Я, пока шла к тебе, долго думала, и ты меня извини, но я хочу это сейчас сказать, — Брун замялась, увидев, как насторожилась и замерла Руфи, её донеся до рта половинку кусочка. Измазанные в сырном креме дрожащие пальцы уложили чизкейк обратно, а сама Руфи немного испуганно пробормотала: — Меня пугает твой тон, — по её губам, словно густо накрашенным коричневой помадой, пробежала нервная усмешка. — Ты как будто что-то нехорошее мне собралась рассказывать. Но это ведь не так? Брун нерешительно качнула головой, не представляя, как будет объясняться перед вспыльчивой любимой, а Руфи, перевернувшись на бок с грациозностью морского котика на лежбище, попросила: — Говори, пожалуйста. Я теперь не могу ждать! Огоньки взволнованного любопытства в больших карих глазах любимой испугали Брун — она съежилась, и разглядывая гобеленовый узор покрывала, прошептала тихонько: — Мне кажется, я влюбилась в другого человека, — она наклонила голову ещё ниже, чтобы не видеть, в каком изумлении распахнулись прояснившиеся глаза Руфины. — Я ужасно себя чувствую. Ведь я люблю и того человека, и тебя. И мне стыдно перед вами обеими. — Да… — несколько секунд Руфи молчала и только хлопала ресницами, не в силах что-то сказать, пока наконец не смогла выдавить: — То есть как… влюбилась? Брун боязливо кивнула, а Руфи, отметив пугающе яркий румянец на её щеках, осторожно прибавила: — Вот прямо совсем серьёзно? — она старалась говорить спокойным, понимающим тоном, но на последнем слове её голос немного дрогнул. — И… давно ты так? — Я не засекала, — Брунхильд виновато зарылась лицом в подушку, и Руфи пришлось склонить голову рядом, чтобы услышать её, — но довольно давно. Просто только сейчас поняла, что люблю. И тому человеку я призналась. А тот человек попросил меня признаться тебе, чтобы всё было честно и никто друг друга не ревновал. — Вот как, — пытаясь скрыть обиду, Руфи поджала губы в привычной гримаске Пелле, от которой никак не могла избавиться. — Благородно. А тот человек знает обо мне? И почему ей первой? Это ведь она, так? Брун закрыла руками затылок, словно заслоняясь от града маленьких пуль, которыми каждое слово возлюбленной вонзалось ей в сердце. — Это та девушка, о которой ты много рассказывала, и которой я часто носила доставки? Юстина? — В голосе Руфи звенела нескрываемая ревность, хотя говорила она тихо, боясь повысить голос на любимую. Но Брун всё равно слышала, как этот тихий голос был готов надорваться. — Да, — не выдержав, она громко всхлипнула и вздрогнула, когда под щекой по подушке расплылось мокрое холодное пятно. — К слову подвернулось, я и сказала. И да, это Юстина. Брун никогда не думала, что однажды окажется такой слабой — стоило имени разлучницы сорваться с губ, она спрятала лицо в подушку, и заплакала, уцепившись за мягкую ткань. Первый всхлип прозвучал громовым треском — Руфи дёрнулась от громкого звука и упала на кровать рядом, надеясь вырвать у Брун подушку, в которую она намертво вцепилась, чтобы спокойно поплакать. — Брун, ну ты чего? — пробормотала Руфи плачущим голосом и попыталась отвести руки любимой от её лица. — Прости, я погорячилась немного, не успела подумать. Я не злюсь на тебя, — извиняющимся тоном выдохнула она в ухо Брун, обняла её, грузно завалившись рядом, и, уняв дрожь в голосе, спросила: — Тебе с ней хорошо? Ты говорила, что она очень добрая, это правда? Только не плачь, пожалуйста, а то я сейчас тоже расплачусь, — в шутку пригрозила она, выдавив мучительную улыбку. Оставляя на щеках любимой коричневые шоколадные полосы, Руфи нежно подтирала пальцами соленые капельки, безостановочно бежавшие из покрасневших глаз Брун, хотя у неё самой глаза влажно поблескивали. Брун не хотела, чтобы расплакалась ещё и она, и молчала, не пытаясь вывернуться из тёплых объятий. Заговорить всё равно бы не вышло — слёзы сдавливали горло. Руфи молчала тоже — давала ей прийти в себя. Брун могла бы ей объяснить — но говорить, глядя в эти мокрые карие глаза под страдательчески сведёнными бровями, не получалось. Пришлось снова уткнуться в подушку. — Я боялась, что ты на меня разозлишься… — сквозь зубы призналась она, и эти слова оказались бурным потоком, прорвавшим плотину молчания. — Да, мне хорошо с Юстиной. И с тобой тоже хорошо, одинаково. Но я не могу любить вас одновременно, это невозможно. И это меня очень расстраивает. Я не хочу, чтобы ты опять страдала, но уже из-за меня, — прибавила Брун под конец и обессиленно захныкала, вынуждая Руфину похлопать себя по спине в знак утешения. — А я не хочу, чтобы страдала ты или Юстина, — честно ответила Руфи, хотя говорить это было больно. — И если тебе хорошо с ней, то пускай… Ты же не виновата, что так сложилось. А Юстина и правда прелестная, так что я тем более не могу тебя осудить, — она пожала плечами и нежно погладила Брун по голове, растрепав и без того лохматые волосы. Это сработало — Брун перевернулась, обратив к Руфине помятое красное лицо. Но тут Руфи не смогла сдержаться и жалобно спросила: — Но мы же не прекратим общаться? Вы не бросите меня одну? — по пухлым румяным щечкам беззвучно покатилось несколько слёз, которые Руфи поспешно смахнула, словно стыдясь их. Перед Брун она всегда вела себя весело и боевито, но плаксой никогда не была. — Я тебя не брошу, никогда, — твёрдо пообещала Брунхильд и притянула рыдающую Руфину к себе, давая ей выплакаться у себя на груди. — Я не смогу с тобой расстаться. Ты хорошая. И я тебя люблю. Мы с Юстиной будем с тобой дружить, хочешь? Она ласково ворковала это, поглаживая вздрагивающую Руфину по волосам, и чувствовала, как новые слёзы скатываются по щекам, заставляя дрожать сорванный голос. Руфи всё ещё плакала, тыкаясь мокрым носом в домашнюю футболку Брунхильд, как ласковая собака. А Брун продолжала: — Ты правда на меня за это не злишься? Прости, пожалуйста, что я такая ветреная. Мне и самой ужасно обидно, что я не даю тебе устроить твою личную жизнь. Но, может, у тебя ещё получится? Она взяла упирающуюся Руфи за подбородок и, пересилив себя, заглянула ей в лицо заплаканными глазами. Руфи часто заморгала, стараясь прогнать оставшиеся слёзы, и отвернулась, угрюмо буркнув: — Может, получится. Брун виновато развела руками — раньше она не говорила с Руфи о любви, лишь бы не заставлять её вспоминать крайне неудачный опыт с Пелле. А сейчас, видно, даже мысли об отношениях Руфине казались противными. Девушка и сама поняла, что вела себя резковато, и, вытерев лицо рукавом, извинилась: — Я не злюсь на тебя, честно. Наверно, я бы даже могла догадаться об этом раньше, но, видимо, понадеялась, что мы с тобой навсегда. — Да я тоже так думала, — тихо отозвалась Брун, не мешая ей говорить. А Руфи, водя пальчиком по её напряжённой спине, бормотала себе под нос: — Хотя когда вы с Юстиной пришли за мороженым, я почувствовала, что между вами есть искорка. И вы были милой парочкой. — она грустно улыбнулась дрожащими губами, — но если мы продолжим общаться, то, может, я и Юстину немного полюблю. И тогда мне будет совсем хорошо с вами двумя, — Брун понимала, что этими словами Руфи хотела утешить только себя, но добилась лишь итого, что едва унявшиеся слёзы побежали с новой силой, а она сама, не заметив, как начала повторяться, всхлипнула: — Вы же меня не бросите? — Ни за что, — Брун снова обняла её и, по-матерински крепко поцеловав в макушку, некоторое время укачивала любимую, как ребёнка. Нет, с Руфи, которая так доверчиво вцепилась в складки у неё на боках и мирно сопела, Брун не смогла бы расстаться. — Спасибо, что мы всё решили по-человечески и не поссорились, — успокоившись немного, прошептала Брун и чмокнула Руфину во вспухший нос. — Знаешь, ты классная! Руфи смущённо фыркнула, шмыгая носом, а Брун продолжала тормошить её, говоря: — Юстина точно тебя полюбит! Вы с ней обе такие душки! Вам только нужно узнать друг друга поближе. — Только давай уже не сегодня, а то вдруг мы обе опять расплачемся, — попросила Руфи, с трудом улыбнувшись сквозь невысохшие слезы, и отвела руку Брун от своего лица. — Будет как-то некрасиво. — Как скажешь, моя шоколадка, — Брун, счастливая и спокойная, потрепала возлюбленную за щёки, и заметила, как та жмурилась под ласковыми прикосновениями и всё старалась прижаться покрепче. И Брунхильд, с тревогой вглядевшись в страдальческую складочку между бровей возлюбленной, поняла, что Руфи уже скучает по этим осторожным поглаживаниям. Но она честно старалась держаться — протянула Брун оставшийся кусочек чизкейка и пробормотала заботливо: — На вот, съешь пироженку, успокойся сладеньким. Слёзы — это сплошная трата калорий. Брун, ещё не отошедшая от слез, растерянно согласилась, забыв о своей любви к шоколаду, и вонзила зубы в вязкий крем. Привкус какао был горьким, как порошок от желудка. И как что-то ещё, о чём Брун старалась не думать.