Облака из сахарной ваты

Кроме Брун, близких друзей у Юстины никогда не было — то ли она не умела строить отношения, то ли не нравилась никому — но к двадцати годам она не могла назвать из своего окружения ни одного человека, с которым ей было бы приятно провести время. Родители не считались — их девушка обожала, и, как только появлялась свободная минутка, приходила к ним в гости. Благо от Баптиста она сбежала — и теперь жила с родителями в одном дворе. Просто после того, как в её жизни появились телефонные разговоры с приветливой операторшей из «Сладких облаков», жить с надоедливым и желчным братом Устина стало просто-таки невыносимо. Да и Юстина не хотела стеснять его своим присутствием. У Манфреда как раз имелась ещё одна квартира, маленькая, ровно на одного человека — туда девушка и устремилась, чтобы в тишине и одиночестве познавать взрослую жизнь. Одиночества она не выдерживала, и часто, возвращаясь с работы, шла не в свою холостяцкую берлогу, где в холодильнике ждала замороженная пицца, а к родителям — они содержали в чистоте её спаленку и всегда были готовы накормить свою любимую булочку чем-нибудь вкусным. Но сегодня у Юстины на совести кошки скребли. Она и без этого упрекала себя, что так по-английски ушла от Баптиста, хотя внезапная любовь девушки к сладкому и таинственные разговоры по телефону давно его настораживали. Надо было бы ему всё объяснить по-человечески. Всё же, он родной брат Устина, да ещё и владелец кондитерской. Будет обидно потерять такое знакомство — думала Юстина, копаясь в кармане в поисках ключей. А про Брун рассказывать ему совсем не стоило. Вдруг Баптист ещё и ревнивым мог оказаться! Она оглянулась, ласково щурясь на нежное летнее небо. В пустом желудке приятно урчало — девушка решила отпраздновать выходной и зайти на завтрак к родителям. Кто знает, вдруг они могли что-нибудь подсказать? Хотя, ответ Манфреда был очевиден — порвать с Баптистом окончательно и ничего ему не говорить. Это было бы слишком грубо, но своей неприязни к брату Устина Манфред никогда не скрывал. Да и Устин к Баптисту особо нежных родственных чувств никогда не испытывал. Братья друг с другом были вежливы — не более. Хотя иногда Устин, бывший более нервным, подзуживал старшего ехидными фразочками. Баптист, несмотря на пять лет разницы, быстро выходил из себя, не стесняясь показывать, какой он на самом деле вспыльчивый и раздражительный. Разумеется, веса в глазах окружающих это ему не прибавляло. А ещё он совершенно не понимал шуток — Устин говорил, что у них это семейное. Вот только Баптист по сравнению с младшим братом казался совсем уж чёрствым и унылым сухарем. Но что бы они трое сказали насчёт Брун? Пока Манфред и Устин знали продавщицу из «Сладких облаков» исключительно как лучшую и единственную подругу дочери. Но за тот год, что девушки общались по телефону, Юстина с опрометчивостью доверчивого человека успела по уши влюбиться в бывшую одноклассницу и с трудом удерживалась, чтобы не признаться ей — почему-то она хотела подольше остаться с ней подругой. Она отлично помнила предпочтения Брун и догадывалась — может быть, та тоже чувствовала к ней нечто большее и тёплое. У Юстины до сих пор пробегали по коже восторженные мурашки от воспоминания, как Брунхильд нежно проводила пальцами по почти растаявшей спиральке. Она восхищалась колечком в носу Брунхильд, её смелой фиолетовой чёлкой и жёсткой щетинкой на выбритых висках — и всей душой тянулась к ней. После того случая с признанием Юстина постоянно заказывала в любимой кондитерской всевозможные пирожные, лишь бы увидеть новую подругу — но к её огромному сожалению, вместо Брун каждый раз приходила длинноволосая девушка с широкими бедрами, Руфи. С ней Юстина тоже подружилась, но Брун нравилась ей гораздо сильнее. Манфред лишь усмехался, стоило Юстине рассыпаться восторгами о подруге. Устин понимающе кивал и деликатно просил подробностей — ведь раньше его булочка ни с кем не дружила. А Юстина только рада была поделиться с родителями новостями. Оказываясь с Устином и Манфредом, она, обычно молчаливая и сдержанная, заваливала их тоннами информации. И если раньше девушка рассказывала лишь о работе, то теперь постоянным персонажем в её историях сделалась Брун, которую Устин и Манфред успели полюбить почти так же крепко, как Юстину. Но что, что они скажут, если узнают, что Брун ей больше не подруга, а возлюбленная? Юстина ни разу не сомневалась, что любит её — вдалеке от Брунхильд вся еда казалась невкусной, аппетит пропадал, да и жить становилось невероятно тоскливо. Но реакции родителей на эту новость она боялась. Они, наверное, и мысли не допускали о том, будто их дочери могут нравиться девушки. За свою жизнь Юстина вдоволь насмотрелась на однополые отношения, однако привлекали они девушку так же мало, как и парни. Парни, по которым Юстина тайком вздыхала и в школе, и в колледже, считали её недостаточно красивой. И, что казалось Юстине самым прискорбным — недостаточно толстой. Все эти эстеты хотели видеть рядом с собой красотку монструозных габаритов — а Юстина до них даже сейчас не дотягивала. Устина, которому она не так боялась доверить свою тайну, девушка обнаружила на кухне. Нацепив передник, чьи завязки едва сошлись на спине, мужчина неторопливо раскладывал на столе баночки с консервами и вареные овощи — ингредиенты будущего салата. Готовить он не любил, но очень старался, если Манфред просил помощи с каким-нибудь несложным блюдом. Манфреда дома не оказалось — во всяком случае, его ботинок на месте не было. На мгновение Юстина подумала, что это даже хорошо — рассказывать отцу про свои чувства к Брун она пока не решалась. Но, с другой стороны, успела по нему соскучиться. — Манни у врача, — объяснил Устин, расцеловав девушку в розовые щёчки, и в ответ на встревоженный взгляд пояснил, — ты же знаешь, стоит нам с тобой чихнуть, как он нас загоняет по врачам, а сам ни за что не пойдет. Я его еле уговорил! — А что случилось? — спросила Юстина, осторожно присаживаясь на диванчик. После ремонта в квартире стало заметно просторнее, но девушка была так обеспокоена, что не заметила, сколько ещё места осталось рядом с ней на диване. — Проблемы со сном, — горестно сморщился Устин, открывая жестянку с фасолью. — Манни раньше постоянно дремал, а недавно и вовсе во время разговора отключился, я и встревожился. Меня это всегда в нём беспокоило, а он внимания не обращал. Придётся ему теперь похудеть, я так думаю, — вздохнул он, сливая в раковину фасольный рассол. — Не представляю, как он будет это делать, потому что я и собственный вес едва таскаю, — Устин криво усмехнулся, высыпая фасоль в салатницу, поправил завязки передника, больно врезавшиеся в бока, и с резкостью неврастеника перевёл тему: — Можешь пока открыть сухарики? У тебя это как-то ловко получается. А то Манфред скоро вернется, просил вот салат приготовить ко второму завтраку. — Я бы могла ему помочь, — тихо вздохнула Юстина, разглядывая маленькую упаковку чесночных сухариков, которые Манфред всегда клал в её любимый салат. — Хочешь стать его карточкой? — пропыхтел Устин, возясь с банкой кукурузы. — Ну а почему нет, — Юстина легко развернула хрустящий целлофан, серебряный на изнанке, и потянулась на следующей пачкой. — Я же хочу потолстеть, а у меня никак не выходит. Так и застряла на ста сорока. Брун говорит, это оттого, что у меня стресс, — она трусливо зажмурилась. Сейчас или никогда — потом не подвернётся подходящего случая рассказать о своей тяжкой личной жизни. — А с чего она взяла, что у тебя может быть стресс? — Устин в недоумении приподнял светлые брови. — У тебя же всё хорошо, как мне кажется, — это он прибавил уже не так уверенно и чуть не промахнулся, высыпая в салатницу кукурузу. — Вот именно, что кажется, — сморщила нос Юстина и смяла пустые упаковки. — Я же с Баптистом долго жила. А он за мной так следил, что у меня чуть паранойя не началась! Я хоть переехать додумалась, а то бы свихнулась рядом с ним. — Все настолько плохо? — понизил голос Устин и наклонился к ней через стол. — Баптист мне ничего такого не говорил. Он только обижался, что ты с ним общаться не хочешь. — Конечно не говорил, — раздражённо процедила Юстина и нахмурилась, отодвигаясь подальше. — Он и без того прекрасно знает, что не нравится мне. Но мне совестно, что я ушла и ничего ему не сказала, — тихо прибавила она, рассеянно поглаживая мягкое покрывало на диване. — Всё-таки, он твой брат, и я не хочу, чтобы вы из-за меня разругались. — А твоя Брунхильд же у него под началом работает? — уточнил Устин, поправляя выбившиеся из хвостика волосы. — Я когда последний раз в «Сладких облаках» был, видел её. Она же чёрненькая такая, да? — Да, — рассеянно вздохнула Юстина и замерла, глядя, как Устин нарезает на ровные кубики розовую ветчину. Сейчас признаться или повременить? Дождаться, когда придёт Манфред, и сказать ему тоже? Сердце Юстины взволнованно застучало, кровь горячим потоком прилила к щекам и тут же отхлынула — девушка чувствовала, что сейчас её кожа почти такого же оттенка, как майонез, который Устин придирчиво пробовал, прежде чем добавить немного в салат. Юстине захотелось занять чем-нибудь руки, лишь бы не нервничать — она машинально взяла маленький ножичек для чистки картофеля, и прикусила губу, стоило Устину поймать её бегающий взгляд. — Возьми лучше большой, — предложил он, думая, что девушка хотела помочь ему нарезать пекинскую капусту с нежными кудрявыми листьями. Юстина невразумительно пробормотала что-то в ответ, и, когда Устин, пожав плечами, сам принялся разделываться с капустой, произнесла нерешительно: — Я хотела посоветоваться с тобой… — Я всегда открыт и готов помочь, чем смогу, — поспешно отозвался Устин, отрываясь от капусты, но вид у него был очень опешивший. — Что у тебя случилось? Ты выглядишь очень встревоженной, — заметил он, провожая взглядом сухарик, который Юстина рассеянно сгрызла, прежде чем ответить: — Мне последнее время очень тяжело с Баптистом, — каждое слово давалось ей с трудом. — И я познакомилась с другим человеком, с которым мне хорошо. — Юстина боязливо потупилась и смотрела не в глаза Устину, а на его руки, придерживавшие капусту. — Но мне кажется, этот человек не понравится ни тебе, ни папе. Вот так. Она осторожно подняла взгляд и улыбнулась краешком губы — но улыбка вышла дрожащей и какой-то испуганной. Девушка стянула из салатницы кубик ветчины и нервно закинула его в рот. — Юстина, дорогая, не обременяй себя мыслями о том, что нам с Манфредом может не понравиться. Мы сами за себя можем это решить, — мягко ответил Устин и совсем немного шутливо улыбнулся, чудом не попав по пальцам ножом. — Пока ты не рассказала, мы вообще ничего не думаем об этом человеке. Хотя я уверен, что если этот человек нравится тебе, то это хороший человек, и я смогу похвалить его хоть за что-то. Скажешь, кто этот человек? Он говорил тихо, ласковым, ободряющим тоном, но Юстина разволновалась ещё больше и долго молчала — Устин нарезал всю капусту и прибавил к овощам сухарики — пока не решилась признаться: — Это Брун. Она зажмурилась и шумно задышала, не в силах поверить, что сказала это. Трусливо приоткрыв один глаз, Юстина заметила, как Устин в недоумении открыл рот, но тут же закрыл его, чтобы ошарашенно захлопать глазами. Ну, девушка ожидала худшего. А Устин настолько удивился, что даже не сразу нашел подходящих слов, и, лишь бы рассеять неловкое молчание, ляпнул: — А я даже как-то и не думал, что тебе нравятся девушки. — Да вот я тоже, — Юстина медленно выдохнула, приходя в себя. — Папа говорил, ориентация закладывается с рождения, но я раньше на девушек не засматривалась. — Наверное, потому, что тебе нравятся и парни, и девушки, — предположил Устин, и, на всякий случай отложив нож подальше, прошептал, с трудом подбирая слова: — А она… знает? И как давно ты знаешь? — Я ей ещё пока ничего не говорила, — Юстина сконфузилась, ощутив на своих щеках тяжёлое дыхание Устина. — Но мне кажется, я полюбила Брун с тех пор, как первый раз услышала её голос тогда по телефону. А потом все уговаривала себя, будто она всего лишь моя подруга. — Ты ей скажи, — попросил Устин, укладывая девушке на плечи горячие ладони. — Такое не надо в тайне держать. Кто знает, может она тоже тебя любит? Обидно будет притворяться подругами, если так. — Ладно, — Юстина ласково сняла его руку, большую и тяжёлую, со своего плеча, и, обхватив ладонь Устина пухлыми коротенькими пальцами, нахмурилась — пыталась поверить в услышанное. — Подожди, — спохватилась она, заглядывая Устину в глаза, и сжала его руку, — ты, получается, не против того, что я люблю девушку? — Конечно нет! — поспешно, но всё ещё шёпотом, словно их кто-то мог услышать, воскликнул Устин и опустился рядом, устав стоять. Юстина едва успела отодвинуться, чувствуя, как мягкий диван просаживается под тяжестью мужчины. — Как я вообще могу быть против того, чтобы ты была с девушкой, если я замужем за твоим папой? — горячо говорил он, поглаживая Юстину по колену в знак поддержки. — Я буду против, только если ты будешь с человеком, который тебе не нравится. — Как с Баптистом было, — фыркнула Юстина и прижалась к Устину. От его тщательно выбритого второго подбородка приятно пахло одеколоном, и руки у него были нежные и мягкие. Устин тяжело сопел, перебирая шелковистые волосы Юстины, и девушка, прислушиваясь к непрерывному шуму внутри его тела, успокоилась окончательно. Но сердце, до сих пор трусливо колотившееся, заставило девушку извиниться: — Прости, что я тянула до последнего и не говорила вам. — Я не обижаюсь на то, что ты мне не говорила, — ободряюще улыбнулся Устин и чмокнул её в пробор. — Но я рад, что ты мне доверяешь достаточно, чтобы решиться рассказать. И мне было бы интересно узнать побольше, — светлые глаза, обычно блекло-голубые, зажглись любопытством за толстыми стеклами очков. — Ну, вы всё это время считали меня гетеро, вот я и испугалась, что вы можете быть против, — Юстина виновато и нервно улыбнулась, переплетая свои пальчики с длинными пальцами Устина, похожими на сардельки. — Но Брунхильд гораздо лучше Баптиста. Будь она парнем, я бы любила её так же сильно. Просто… Я же не знаю, вдруг вы с папой хотите от меня внуков — ну, когда-нибудь — а сейчас это будет затруднительно, как ты понимаешь, — замялась она и спрятала лицо у Устина на груди. Манфред разговоров о детях никогда не поднимал, хотя другие мужчины начинали волноваться об этом, едва их дочерям исполнялось восемнадцать. Манфред, видно, считал Юстину слишком маленькой для такого серьёзного предприятия, как рождение детей — и девушка не спешила его разубеждать. Мысли о беременности вызывали отвращение столь же сильное, какое Юстина испытывала, когда в супе ей попадался обрывок куриной кожи. — Я не против, чтобы у тебя были дети, но точно не буду расстраиваться, если ты решишь, что тебе с Брун хорошо и без них, — задумчиво произнес Устин и взял девушку за подбородок, пытаясь повторить жест Манфреда. Юстина почувствовала, как он украдкой щупал её щёки и шею, словно проверял, насколько она поправилась. — Папе, я так понимаю, ты пока ничего не говорила? — стоило девушке поудобнее пристроить голову на мягкой подушке живота Устина, вдруг вспомнил тот и дёрнулся, отчего «подушка» заколыхалась. — Нет, папе я ничего не сказала, — проворчала Юстина, укладывая одну руку Устину на живот, и прижалась потеснее, чтобы лучше слышать мирное урчание его желудка. — Если бы сказала, ты бы знал уже. А папе я боюсь рассказывать. Не знаю, как он отреагирует, и мне боязно. — Хочешь, мы вместе ему расскажем? — предложил Устин, мигом оживившись. — Не думаю, что Манни будет на тебя ругаться, но вдвоём ведь не так страшно в любом случае, — весело подмигнул он и потрепал Юстину по плечу. — Нет, — та лишь сморщила носик. — Мне немного страшно говорить папе так сразу, но с другой стороны, будет нехорошо, если он узнает об этом не от меня. Можно тебя попросить, чтобы это осталось между нами? Я папе расскажу, но потом. Я просто не готова сегодня ещё раз так же переживать. Только дай слово, что не проболтаешься, а то я знаю тебя! — жалобно сдвинув густые брови и глядя на Устина снизу вверх, попросила она. — Постараюсь, — пообещал Устин. — Но это будет затруднительно. А пока ешь салат, а что-то и вправду вид у тебя отощавший. Юстина недавно завтракала, но от салата с сухариками никогда не отказалась. Под счастливым взглядом Устина она с удовольствием принялась за угощение и на мгновение задумалась — в каком же счастливом мире они жили, что Устин, её, стосорокакиллограммовую, считал отощавщей? *** Пока Устин с Юстиной сплетничали и готовили салат, Манфред терзался ожиданием, сидя на неудобной скамье в клинике. Врачей он не любил. Никогда в жизни мужчина ничем не болел, и обращаться к врачам считал чем-то чуть ли не позорным. Но сейчас, когда он клевал носом, ожидая своей очереди, надо было просто смириться и принять визит к врачу, как неизбежное зло. Манфред примерно догадывался, что ему посоветуют, но всё равно не мог избавиться от беспокойства, пробивающегося сквозь тяжёлую сонливость — ночью он почти не спал. Жаль, рядом не было Устина — у него всегда находилось ласковое слово. Он умел вовремя погладить возлюбленного по руке и ущипнуть между пальцами, чтобы Манфред не вздумал отключиться прямо здесь. Но сейчас мужчина ничего не мог с собой поделать — как бы он ни старался держать глаза открытыми, голова упрямо клонилась на грудь. Эта проблема появилась у Манфреда давно, когда Юстина ещё ходила в колледж — и с каждым днём бороться с ней становилось всё тяжелее. Специалист по сну в этой клинике оказался таким же грузным и неповоротливым, как сам Манфред — мужчину это немного успокоило. Пока доктор, немолодой брюнет в круглых очках, неторопливо расспрашивал его, Манфред с привычной наблюдательностью писателя разглядывал маленький тёмный кабинет. Может быть, этот интерьер когда-нибудь пригодится в очередном рассказе. Ничего нельзя знать наверняка. Голос у доктора был приятный, и Манфред понемногу расслабился — его руки, напряжённо сжатые в кулаки, легли на колени. — Наверное, вам это покажется странным, — наконец произнёс доктор, — но в вашем случае единственный способ, которым можно решить вашу проблему, это похудеть. — Да я в принципе так и думал, — угрюмо отозвался Манфред, с неприязнью разглядывая свои широкие запястья, и неохотно признался, — я в молодости, когда деньги были бумажными, много времени проводил в спортзале, следил за собой. А в этом теле я чувствую себя очень некомфортно. К тому же, я очень легко толстею, и вы не представляете, насколько меня это раздражает. Думаю, если бы мне удалось скинуть до ста десяти, я бы чувствовал себя лучше. — А у вас в окружении есть люди, которым вы можете доверить такую серьезную сумму? — поинтересовался доктор с врачебной бесцеремонностью. — Вы же не будете в прямом смысле сжигать собственные деньги диетой и тренажёрами? Манфред отвёл напряжённый взгляд в сторону, и принялся рассматривать отрывной календарь с видами центральных улиц города. В самом деле, кому он мог поручить то, от чего всю жизнь так хотел избавиться? Устин, хоть и карточка, отказался бы точно — свои «без десяти двести» он и так носил с трудом. А Юстина хотела растолстеть столько, сколько Манфред её помнил. Маленькой девочкой она с удовольствием тискала и гладила всех знакомых взрослых, а когда в их семье появился Устин, даже не пыталась скрывать своих пристрастий. Чем сильнее толстела карточка Манфреда, тем крепче девочка привязывалась к папиному другу и висела на нём, как пиявка. Собственное худое тельце никогда ей не нравилось — Манфред часто ловил дочь на том, как она прятала под одежду подушки, таскала вкусненькое и упорно просила добавки. В последнем отец всегда отказывал и мягкосердечного Устина учил не поддаваться на женские уговоры и слёзы — не хотел, чтобы Юстина раньше времени страдала одышкой и глотала таблетки от давления. Но она хотела именно этого — а в худом теле чахла, болела и выглядела несчастной. Когда ей исполнилось четырнадцать, Манфред уже сам жалел, что решил её ограничивать. Одноклассники смеялись над Юстиной из-за её худобы и не собирались дружить с такой нищенкой, а мальчики игнорировали, хотя ростом и лицом Юстина вышла ничуть не хуже других. Тогда-то Манфред сдался, пусть и не хотел никогда видеть свою дочь толстой. Рациональная часть твердила ему, что в ожирении ничего красивого нет, а чувственная просила отметить, какой милой стала Юстина, заимев несколько лишних килограммов. Худоба действительно ей не шла — теперь же, когда на руках у неё повисли «крылышки», а нижнюю складку живота постоянно приходилось прятать в брюки, девушка выглядела как никогда счастливой. Манфред краем уха слышал её с Устином разговоры и знал, что Юстина не отказалась бы растолстеть ещё больше — настолько, как вообще возможно. Человеческая натура удивительно растяжима — мужчина убедился в этом, стоило новым деньгам окончательно войти в ход. На многих людях их капиталы смотрелись и вправду отталкивающе, однако от тех, кто и худыми были красивы, взгляда не получалось оторвать. Юстину и Устина не у всякого получалось назвать привлекательными. Но Манфред, любивший их больше всего на свете, не мог не признать — полнота красила его любимых необыкновенно. Юстину так и вовсе хотелось потискать или ущипнуть за розовую щёчку, приговаривая что-нибудь ласковое. Что же, если она с этими килограммами обретёт своё счастье… — У меня есть дочь, — решительно выдохнул Манфред. — Думаю, она будет не против. *** После хорошей порции любимого салата — Манфреду практически ничего осталось — у Юстины на душе стало немного веселее. Заверив Устина, что отцу она расскажет всё обязательно, но не сегодня, она чмокнула его на прощание и поспешила в «Сладкие Облака», где к полудню её ждала Брун. Раньше девушка обходила кондитерскую за версту, только бы не попасться на глаза Баптисту — Юстине хватало его и дома. Однако у госпожи Декстер имелся козырь, перед которым девушка не смогла устоять — Брун обещала за бесплатно накормить её сладостями. Юстина не так что бы очень любила сладкое, но когда предлагали торт, никогда не отказывалась. А тортиков «Сладкие облака» продавали великое множество. У Юстины разбегались глаза, как только она открывала меню. Брун помахала ей из припаркованного в тенечке блестящего чёрного автомобиля. Губы у неё были нежно-розовые от мороженого — день выдался невыносимо жаркий, и Юстина, поправляя тоненькую рубашку, пожалела, что не любит носить платья — казалось, ноги в обтягивающих брюках вот-вот запекутся, как свиные окорочка. — Красивая машина, — заметила Юстина и машинально утерла лоб, когда заглянула в салон раскалившегося на солнце автомобиля. — Посмотрела на тебя и решила, что тоже хочу с ручным управлением, — смяв упаковку от мороженого, шумно выдохнула Брун, приглашая её на сиденье рядом с собой. — Права у меня и раньше были, но граммов на такую покупку не хватало. Ты ещё не видела меня на прошлой неделе — я едва ноги таскала, пока не додумалась потратить на эту прелесть действительно лишние килограммы! — Жаль, я не работаю в кондитерской, — завистливо вздохнула Юстина, оглядывая возлюбленную. Она ещё ни разу не видела Брун настолько толстой. Рядом с ней Юстину охватило давно забытое чувство — неуклюже устроившись на соседнем кресле, она заметила, что занимает куда меньше места, чем Брун. — Надо нам было поменяться местами, — сокрушённо вздохнула Брун и громко засопела. — Мне нравится полнота, но только на других, а на себе это всё таскать невозможно. Стараясь разместиться поудобнее, она закинула толстые руки на спинку сиденья, а ноги расставила как можно шире — но коленям все равно не хватало места. Руль врезался ей в живот, закрывавший колени живой тяжёлой подушкой, и свесившийся за край сиденья — Юстина, зачарованная этим зрелищем, не решилась предположить, сколько жира ушло в это полосатое от растяжек чудо. Раньше она как-то не замечала истинных пропорций возлюбленной — но сейчас, когда раздавшееся вширь тело Брун обтягивала блестящая ткань форменного розового платья, ненадолго впала в почтительный восторг перед её размерами. — Ненавижу розовый цвет, — заметив взгляд Юстины, процедила Брун и раздражённо одернула задравшийся подол. — Но это было единственное, во что я влезла. — А по-моему, тебе к лицу, — робко возразила Юстина. — Подчёркивает румянец. В чёрном ты очень бледная. Брунхильд басовито хохотнула: — А твоя блузочка похожа на банановое мороженое, — она охнула, распахивая дверь со своей стороны, и улыбка Юстины осталась незамеченной. — Пошли, а то я себя уже курицей в духовке чувствую. Юстина, оказавшаяся проворнее, обошла машину и придержала Брун дверь, пока та вылезала на улицу, краснея от стыда и натуги — обладать столь пышными формами ей пока казалось непривычно. Знала бы Брун, что её подруга только мечтала о подобных объемах! — А Руфи не будет брать с меня плату за ваши некондиционные сладости? — когда они остановились у двери кондитерской, Юстина наконец-то озвучила вопрос, который мучил её всё утро. — Не будет, успокойся,  — Брун поспешно вытерла платком мокрые щёки и улыбнулась, — мы же сами их едим бесплатно. А ты почти своя. Но если они вдруг будут не очень красивые или недостаточно вкусные, не обижайся — мы только поэтому их не продаём. — Надеюсь, вам не попадет за это от управляющего? — пискнула Юстина для порядка, хотя сладости заняли её мысли безраздельно, и с изяществом осьминога, покидающего аквариум через узенькую щелку, проскользнула в кондитерскую следом за Брун. Та не ответила, а почему-то застыла на пороге — Юстина уже хотела потянуть подругу вперёд, но проследила за её взглядом и всё поняла. За кассой стоял Баптист и очень подозрительно юлил вокруг сидевшей у лотков с мороженым Руфины, невзирая ни на насупленное выражение её симпатичной мордашки, ни на замерших в недоумении и гневе посетительниц. — Мой самый трудолюбивый работник не нуждается случайно в какой-нибудь помощи? — Обе девушки так и застыли, увидев, как Баптист тянулся приобнять её и прошептал, томно прикрыв глаза: — А то все тебя здесь бросили, такую одинокую с этими холодными сладостями. Могу ли я предложить чего-нибудь тёплого? Приблизив губы к ушку Руфины, он пытался соблазнительно мурлыкать, но все три девушки лишь скривились, услышав в и без того неприятном голосе игривые нотки. — Господин Ланзо, у нас посетители… — не в силах увернуться от назойливого поклонника, простонала Руфи сквозь зубы и с мольбой в шоколадно-карих глазах взглянула на девушек. Она нервно ударяла пухлым кулачком себе по бедру, взбивая его, как сливки. — Возмутительно, — прошептала Юстина, сдвигая очки на взмокший лоб, и с тревогой взглянула на Брун, которая, грозно раскачивая бедрами, прошла к прилавку. Юстина, хоть и была легче, с трудом поспела за ней и, спрятавшись у возлюбленной за спиной, смотрела, как та, грузно опершись о прилавок, строго спросила: — Господин Ланзо, почему вы так старательно мешаете единственному сотруднику на рабочем месте? Баптист с ловкостью худого человека отпрянул от Руфины, чья грудь под красной блузкой колыхнулась в выдохе огромного облегчения, и оторопело уставился на девушек своими выпуклыми рыбьими глазами. К Брун он скоро потерял интерес, и Юстина съежилась, чувствуя его взгляд. Девушке захотелось пригнуться, чтобы полностью скрыться за подругой, но она, пересилив себя, заметила с деланной сухостью: — Так вот, значит, почему ты целыми днями на работе… А я-то думала, почему ты меня ни разу ничем не угостил. По опыту жизни с Баптистом Юстина знала, что крики и слёзы на него не действовали — вдобавок, к Руфи и Брун она его не ревновала. Да и вообще никогда не воспринимала этого тощего сухаря как мужчину. — Но ты и не говорила, что хочешь сладкого! — Баптист подслеповато заморгал, снял очки, лишь бы не видеть бывшую без пяти минут девушку, и обиженно фыркнул, — вот ты же мне ничего не приносишь с работы, и я же не возмущаюсь! Юстина поджала губы, слушая его козлиное блеяние, а Руфи с Брун усмехнулись тому, какой бред нёс их управляющий. Баптист же честно старался держать оборону, и, водрузив очки на нос, возразил: — И вообще, я же просто предлагаю помочь сотруднице, как ответственный управляющий! Почему мне должно быть за это стыдно? Брун кашлянула, прося разрешения подать голос, и скептически прищурилась. Да, теперь ей стало понятно, отчего Юстина брала у них пирожные только на заказ. — Да неужели? — Брун навалилась грудью на прилавок и внутренне усмехнулась, когда взгляд растерянного Баптиста по привычке скользнул в её декольте. — Хотите сказать, что ни разу ни к кому из нас вы не пытались приставать? Баптист вздернул подбородок, пытаясь сохранять строгий вид, но голос его звучал растерянно: — Брун, милая, а ты такие вольности позволяешь себе только потому, что у тебя выходной? — И раз вы такой ответственный управляющий, — раздался в тишине звонкий голосок Руфины, которая с удовольствием присоединилась к линчеванию ненавистного ухажёра, — то почему находитесь в зале, а не у себя в кабинете и не заполняете какую-нибудь отчётность? Если придёт налоговая или кто ещё, мы-то их тортиками накормим, а вот что вы им предложите? Погреться после мороженого? Баптист покорно повесил голову — против этих аргументов у него ничего не нашлось. Вжавшийся в узенький простенок между дверью служебного помещения и кофемашиной, он казался таким маленьким, что даже Юстина набралась смелости насмешливо упереть руки в бока: — Вот-вот! А ещё удивляешься, почему ты такой худой! Конечно, если бы я так же «работала», то тоже бы худая была! Поэтому я тебе приказываю: оставь свою подчинённую в покое! Брун улыбнулась, не скрывая восхищения, а Руфи с удовольствием наблюдала, как её любимая клиентка распекала Баптиста. Уверенность Юстины передалась и ей, хотя Руфина и раньше была острой на язычок. Встряхнув длинными волосами, она обернулась к управляющему, и медовым голосом попросила: — Господин Ланзо, дайте мне наконец обслужить наших клиентов. Что вам будет угодно? — обратилась она к гостьям так любезно, словно никакого скандала и не было, а тёплый взгляд темных глаз указал на разноцветные и невероятно соблазнительные тортики в витрине рядом с лотком для мороженого. По другую руку от Руфи продавались всевозможные печенья и экзотические сладости вроде сушеных фруктов в йогурте и тягучей лимонной нуги. Юстина улыбнулась, видя, с каким почтением смотрела на неё эта девушка, всегда приносившая ей заказы, но Баптист, всё это время беспомощно протиравший очки краем пиджака, оскорбленно взвился: — А почему ты мне приказываешь?! Мы вообще-то в отношениях, и у нас равные права! Ты мне сама говорила, когда учила эту юридическую нудятину, я хорошо помню! Слова про отношения, которые мерещились только Баптисту, оказались ударом под дых — Юстина испуганно попятилась, однако Брун выгородила её, презрительно скривив красивые губы: — Лучше бы вы в этой «юридической нудятине» услышали что-нибудь про домогательство с использованием служебного положения. Баптист уже открыл рот, готовый исторгнуть очередной нелогичный афоризм, но быстро сник под суровым взглядом Брунхильд — Юстина же изо всех сил сжимала губы, лишь бы не рассмеяться над комизмом ситуации. Однако в глубине души ей было совсем не смешно. — Так вы будете что-нибудь заказывать?.. — устав ждать, чем закончится эта немая сцена, нерешительно пробормотала Руфи, но Юстина жестом попросила её повременить и тихо обратилась к Баптисту: — Раз мы, как ты говоришь, в отношениях, можешь уделить мне несколько минут? Голос у неё немного подрагивал — в рабочей обстановке Баптист мнился ей неприятнее обычного. — А дома ты со мной и на минуту в комнате остаться не можешь, — мужчина скорчил недовольную гримасу, но всё же открыл прилавок и выжидающе взглянул на Юстину. Она только сейчас поняла, что не подготовила на этот случай никаких слов. — Мне пойти с тобой? — встревоженно и заботливо шепнула ей Брун, незаметно поправляя смявшийся воротник на рубашке Юстины. — Нет, я должна сама разобраться, — та холодно сощурила глаза и вполголоса прибавила: — Возьми мне пока какого-нибудь мороженого. Баптист, пойдем. Баптист презрительно фыркнул — наверное, услышал, как они перешептывались, и отпер таинственную дверь за прилавком. За ней открывался небольшой кабинет — и первым, что бросилось в глаза аккуратной Юстине, оказался отвратительный беспорядок, заставляющий думать скорее о складе, чем о месте, где подписываются серьезные договоры о закупке сладостей. Пачки бумаги и пустые упаковки от пирожных громоздились на столе, а большие коробки, сваленные по краям этой просторной темной комнаты, превращали её в траншею — заметив кресло, Юстина была вынуждена пробираться к нему очень осторожно, лишь бы не снести ненароком что-нибудь важное. Баптист, как джентльмен, остался подпирать собою дверь и, нахмурив светлые брови, наблюдал, как девушка присаживалась в видавшее виды вертящееся кресло. На нем тоже оказались сложены какие-то бумаги, и Юстине пришлось опуститься на самый край — трогать здесь хоть что-то она панически боялась. — Ну и о чём ты хотела со мной поговорить наедине? — Баптист насупился, чтобы Юстина не заметила, как приятно ему открывшееся зрелище. Кресло было маловато для бедер девушки, а край стола приходился как раз под верхней складкой живота. Юстина чувствовала себя запертой в тисках, но нашла силы строго посмотреть на бывшего сожителя поверх очков со словами: — Мне очень неприятно, что ты всё это время изображал, что любишь меня, а на самом деле пристаешь к своим подчинённым. С твоей стороны это просто отвратительно. И я не жалею, что съехала от тебя, — девушка поджала губку, обдумывая следующие аргументы, рассеянно взяла из груды канцелярского хлама ручку и, покрутив её в пальцах, тихо пригрозила: — Я расскажу про это Устину. Думаю, ему тоже такое твое поведение совсем не понравится. Юстина многозначительно приподняла ровные дуги бровей, давая понять — она не разбрасывается словами — и тяжело оперлась локтями о стол. Выглядела она в этот момент столь очаровательно и внушительно одновременно, что Баптист на мгновение стыдливо отвел взгляд. Тонкие его губы оскорбленно подрагивали. — А может, если бы ты отвечала мне хоть немного, то я бы и не искал хоть чьей-то любви? — вскинув квадратный подбородок, наконец нашёлся он и шагнул к столу. — Я же всегда был к тебе внимателен! А тебе всё было не так! Юстина низко наклонила голову, борясь с подступающим хохотом — Баптист, когда злился, выглядел слишком смешно. Кресло затрещало, стоило её груди растечься по столешнице, а живот вывалился из-под рубашки, тяжело свешиваясь за пояс брюк. Для девушки это было скучной обыденностью, на которую она не обращала внимания, а вот Баптист сглотнул и опустился на первый подвернувшийся стул, лишь бы Юстина не заметила его восхищения. Но она и не думала замечать, а продолжала крутить ручку. Говорить Баптисту в лицо всё наболевшее на неё душе за годы их знакомства, девушке не давали несуществующие родственные узы — только то, что надоедливый кондитер был братом Устина, заставляло Юстину обращаться к нему с почтением. Хотя чего-чего, а почтения Баптист совсем не заслуживал. Девушке пришлось собраться с духом призвать на помощь все дипломатические повадки, которые она переняла у Манфреда, прежде чем признаться: — Извини, но ты так проявляешь внимание, что становится только очень некомфортно, и всё, — Юстина решительно выдохнула, стараясь смотреть оторопевшему от таких новостей Баптисту в лицо, и, мстительно нахмурившись, заметила, — и ты так со всеми флиртуешь, как я сегодня увидела. Такое внимание никому не будет приятно. Мне тебя жалко немножко, — она подперла подбородок и скептически оглядела Баптиста, словно придумывала ему наказание пострашнее. — Но я бы попросила тебя оставить в покое твоих подчинённых. У них же есть своя жизнь. И они слишком молодые для тебя, не думаешь? — сощурив сверкающие глаза, ввернула она последний козырь, которым надеялась приструнить Баптиста окончательно. Но он, похожий на упрямого быка, лишь недовольно пробурчал себе под нос: — Может и молодые, но вы все всё равно красивые. А со всеми я флиртую, потому что от тебя любви мне нет совсем! — Разозлившись на непокорную девушку, он вскочил и ударил по столу костлявым кулаком. Юстина бровью не повела — все попытки Баптиста напугать её вызывали у неё лишь насмешливую улыбку. Он старался давить, совсем забыв, что приёмная дочка младшего брата, даже будучи маленькой, никогда не считала его за авторитет. Это не помешало Баптисту отчаянно воскликнуть: — Мы же в отношениях, так почему ты меня игнорируешь? Голос у него был такой, словно он хотел упасть перед Юстиной на колени и вымолить у неё прощение, но девушка давно раскусила его грубые уловки, не имевшие с настоящей любовью ничего общего. Любящий человек давно бы оставил её в покое, а не понуждал поддерживать развалившиеся отношения. Устин говорил, что у них дома так себя вела мать — а сыновья, как с главы семьи, брали с неё пример. Но если у Устина получилось забыть её уроки, то Баптист строго их придерживался. — Но ведь в нашем городе много красивых девушек, красивее, чем я и Брун. Почему ты не обратишь своё внимание на них? — невозмутимо пожала плечами Юстина, и металлические нотки в её голосе напомнили Баптисту Манфреда, которого он всегда немного побаивался. В господине Кэйсере кондитера возмущало его непоколебимое добродушное спокойствие — и Юстине оно передалось в полной мере. Она ни разу не плакала, не повышала голос, пока жила с ним — и Баптиста это совершенно не женское поведение злило невероятно. Он возмущённо захлебнулся воздухом. Чтобы двадцатилетняя девчонка — а Баптисту Юстина казалась всё ещё маленькой — заставляла его, взрослого мужчину, плясать под свою дудку? Да не быть этому никогда! А Юстина, пока он пыхтел и краснел, словно раскалившийся чайник, мирно продолжала: — Поверь мне — мы с тобой не в отношениях. Ты все это время был для меня всего лишь вредной нянькой. Да и какие отношения у нас могут быть, если тебе сорок, а мне двадцать? — нервно хихикнула она и воскликнула, крутанувшись на кресле: — Да ты мне в отцы годишься! Баптист на это только хмыкнул, но на всякий случай отошёл обратно к двери. Признавать поражение он пока не собирался — однако независимое поведение Юстины слегка выбило его из колеи. Вежливой она с ним была редко когда, но с постоянными грубостями в свой адрес Баптист смирился. В своём городке он привык к мягким, как сдобное тесто, безвольным девушкам, которые ни в чём не перечили своим кавалерам — а от столичной штучки Юстины такого поведения ждать было бесполезно. Хотя и Брун, и Урси, и даже провинциалка Руфи, которую Баптист помнил школьницей-малявкой — все они его во грош не ставили. — Много девушек красивее, — повторил Баптист, задумчиво растягивая слова, и в холодном взгляде сощуренных глаз жирной пиявкой промелькнуло подозрение. — Тебе-то откуда знать, какие девушки меня привлекают? Или на что ты сейчас хочешь намекнуть, м? — он строго поджал губы, но вырвавшийся из них шёпот прозвучал испуганно: — Что и тебе девушки нравятся? От неожиданности догадки он вздрогнул, ударившись спиной в дверь — та грохнула, заставив Баптиста истерично подскочить. Юстина, глядя на него, тяжело вздохнула и украдкой стёрла со лба капли пота. В кабинете стояла невыносимая духота, витавшая в воздухе пыль щекотала кожу. Горячие зловонные ручейки пота растекались на светлой рубашке темными пятнами, которые противно липли к коже. Пот собрался даже в складках на загривке. Юстина подняла голову, жадно заглатывая воздух. Желания спорить с упрямым Баптистом не было никакого, но и бросать признание на полпути не хотелось. — На это я и хочу намекнуть, ты угадал, — устало ответила Юстина, смяв подол рубашки в потной ладони. — Я люблю Брун. И я не хочу, чтобы ты приставал к ней и её коллегам. — Да как так-то?! — в отчаянии вскрикнул Баптист, а его пронзительный голос зазвучал не то гневно, не то расстроенно, заставив Юстину поморщиться. — Сколько ты знакома с ней, а сколько со мной? Как это получилось?! Юстина безразлично пожала плечами — это Баптиста точно не касалось. А он, так и не придя в себя, окончательно обозлился: — А хотя знаешь, и замечательно! Не буду себя ограничивать — в нашем городе ещё столько прекрасных девушек! Не могут же они все меня отвергнуть! Бросив на фыркнувшую Юстину презрительный взгляд поверх очков, он захлопнул за собой дверь кабинета, исчезнув и из кондитерской, и из жизни девушки, которую никогда не мог назвать своей. Когда Юстина исчезла за дверью, которая, как казалось всем девушкам в «Сладких облаках», не скрывала ничего хорошего, обеспокоенная Брун нерешительно перевела взгляд на Руфину. Та нервно прикусывала пухлую нижнюю губку, похожую на мармеладку — эту гримаску она переняла от Пелле и, хоть и ненавидела его, но избавиться от этой привычки никак не могла. Длинные ресницы её взволнованно подрагивали. Брун смущённо кашлянула, боясь — возлюбленная догадалась обо всём, что творилось между ней и Юстиной. Может быть, она даже ревновала, и Брун не смогла бы долго скрывать свои чувства к другой девушке перед взглядом этих проницательных карих глаз, остро блестящих от готовых пролиться слёз. — Ты как? Он сегодня как-то особенно мерзко пытался подобраться, — прошептала Брун, пытливо заглядывая Руфине в лицо, вспыхнувшее розовыми пятнами. — Нет, я в порядке, — отмахнулась Руфи, давая понять, что её нужно как можно скорее обнять, накормить шоколадом и успокоить. — Хотя бы не прикасается, и ладно. — Положишь нам по мороженке? Или давай я сама, если тебе нужно прийти в себя… — Брун говорила заботливо, но сама внимательно прислушивалась к каждому шороху за дверью и мысленно вся была с любимой девушкой. Руфи отрицательно качнула головой и сняла с полки две вазочки, куда легко помещался целый килограмм мороженого — они с Брун не раз это проверяли, когда в кондитерской не было посетителей. — Я так понимаю, вам обеим всего и побольше? — Руфи наклонилась к лоткам, ловким жестом зачерпывая шарик вишнёвого. Руки у неё немного дрожали, пока она говорила, укладывая разноцветные шарики аккуратной пирамидой: — Теперь я поняла, почему Юстина никогда к нам не заходила, а брала еду на заказ… Не знаешь, что у неё там с Баптистом? — Карие глаза стрельнули в растерянную Брунхильд из-под упавших на лицо волос. — Она его девушка? — Каким-то образом да, но подозреваю, что теперь ненадолго, — Брун замялась, забирая вазочку, такую холодную, что окоченели руки. — Юстина умная девушка, а Баптист ничего особенного не представляет, — прибавила она шёпотом. — Она сразу должна была это понять. Может, и себе чего-нибудь вкусненького положишь? А то дрожишь вся. Брун осторожно и немного неловко коснулась пухлой ручки любимой, сжимавшей ложку для мороженого — не знала, можно ли теперь так делать, если она испытывала к Юстине такие же чувства. Может быть, даже более сильные. — Да я шоколадного, как всегда… — Руфи с трудом выжала беспечную улыбку. — С этим Баптистом так нервничаю, что каждый раз лоток дочиста выскребаю. Юстина не говорила тебе, что она будет к мороженому? — Шоколадка моя, — рассеянно улыбнулась Брун и вздрогнула, когда за дверью раздался грохот, словно в неё били молотком. Руфи тоже дёрнулась, затравленно оглядываясь, и чуть не выронила шарик мороженого обратно в лоток. Грохот тут же затих, и девушки встревоженно оглянулись — обе думали о Юстине. — Она будет банановое со сливками, — сообразила Брун и тихо прибавила, — а ещё ты обещала угостить её списанным. — Это всегда пожалуйста, — Руфи улыбнулась уже свободнее и сбрызнула порцию Брун клубничным сиропом. — Только дождёмся, когда уйдёт Баптист. Она едва успела договорить, как дверь распахнулась, выпуская разъяренного Баптиста — грохнув прилавком, он не удостоил девушек и взглядом и направился к выходу. А вслед за ним за прилавком появилась Юстина, такая же спокойная, как и прежде. Даже какой-нибудь медиум не смог бы догадаться, о чём она говорила с Баптистом. — Никогда ещё не видела зал с такого ракурса, — безмятежно улыбнулась Юстина, опираясь кончиками пальцев на прилавок. — Но мы лучше сядем в зале, да, Брун? Руфи потупилась, пытаясь скрыть ревнивые огоньки, вспыхнувшие в её глазах, когда Брунхильд порозовела, увидев, как игриво двинулись брови Юстины. Между ними двоими ощутимо потрескивало электричество, и Руфи, чувствуя себя третьей лишней, неохотно отдала вазочку с мороженым девушке, которую ещё недавно считала самым милым созданием на свете. Угрюмо глядя исподлобья, Руфи смотрела на Юстину — такую изящную и проворную рядом с огромной неповоротливой Брунхильд. Выйдя из-за прилавка, она старалась пристроиться к Брун и помочь ей пройти к столику. С заботливостью влюбленного человека эта девушка в жёлтой рубашке подвела подругу к диванчику посреди зала и предупредительно отодвинула столик, прежде чем та за ним устроилась. Такая помощь оказалась очень кстати, ведь с нынешними размерами Брун не оставалось ничего иного, как везде идти на таран. Закусив губу, Руфи с тоской наблюдала, как волнующе колыхались формы Брунхильд, пока она пыталась сесть поудобнее — Юстина опустилась рядом, и места им не очень-то хватало, хотя напротив стоял пустой стул. «Как раз для меня», — грустно усмехнулась Руфи, хотя её бёдра не поместились бы и на этот колоссальный стул с сиденьем в метр шириной. Девушка грустно усмехнулась, и, взяв поднос с некондиционными сладостями, подошла к ним. — Что-нибудь ещё? — с деланной беспечностью спросила она, незаметно косясь на Юстину, которая поправляла розовый волан на плече Брун. И во взгляде её небесно-голубых глаз было столько нежности, сколько Руфи не удавалось показать ни одним взглядом на любимую. — Ванильный коктейль, — рассеянно обронила Юстина и оглянулась на Брун. Та взяла меню и принялась обмахиваться им вместо веера, хотя в зале шумел кондиционер, и фыркнула: — Отпразднуем, что мы выжили отсюда Баптиста. Руфи с трудом выжала кислую улыбку — да, Юстина спасла её от приставаний управляющего, но отняла у неё возлюбленную. А этого Руфи не смогла бы простить. Взбивая жирное молоко для коктейля, она нет-нет, да и бросала косой взгляд на возлюбленную. Пухлые губы Руфины сжались, стоило Юстине нежно уложить руку на влажную коленку Брун. Та ещё не совсем осознавала свои размеры и прижала подругу к подлокотнику так крепко, что та не могла даже вздохнуть. Но Юстина, похоже, ничего против не имела. Может быть, ей даже нравилось, когда Брун вот так наваливалась на неё — с первого взгляда Руфи почувствовала в постоянной клиентке липофилку. Слишком уж плотоядно та изучала её бёдра сквозь очки. Сейчас Брун было не до того, чтобы обеспечить Юстине личное пространство. Она все ещё приходила в себя после короткой прогулки от прилавка до столика — тяжёлое дыхание заглушало ровный шум кондиционера, а от каждого вздоха тоненькая розовая ткань угрожающе натягивалась, особенно на животе и груди. Долго обмахиваться картонкой меню Брунхильд не смогла — с её-то руками, с которых сало свисало мешками, так что Юстина взяла у неё «веер» как раз тогда, когда Руфи подошла к ним с источавшим прохладу коктейлем. — Спасибо, — мурлыкнула Брун, нежась под ветерком, который Юстина умело создавала с помощью меню, и раздвинула толстые бедра пошире, давая животу сползти на прохладный дермантин. Юстина едва успела перевести взгляд к своему мороженому — пирамида идеально круглых молочно-желтых шариков так и манила тропическим ароматом. Но вместо того, чтобы вонзить ложечку в верхний шарик, на котором красовалась лихая розочка взбитых сливок, Юстина взяла с подноса кекс и под взволнованным взглядом Руфины откусила с самого края. — Очень вкусно, — слизнув капельку розового крема, благодарно улыбнулась она и чуть было снова не призналась в любви.