Облака из сахарной ваты

Когда Юстину и её одногруппников распределили на практику по городским судам, девушка с огромным удовольствием рассказывала дома о каждой бумажке, которую ей доверяли заполнять. Устин с Манфредом даже удивлялись, как сильно их дочка любит свою будущую профессию. Одногруппники Юстины, если ей верить, в юриспруденции сильно разочаровались — сталкиваясь в коридорах, они жаловались друг другу на судей и секретарей, которые как будто бы заваливали их грудами бумажек. А Юстина, хоть и морщилась порой от боли в руке после того, как подписывала адреса на тридцати-шестидесяти повестках в день, лишь пожимала плечами в жесте искреннего непонимания. Ей нравилось всё, что ей поручали, нравилось приносить пользу — и свою нехитрую механическую работу она выполняла усердно и скоро. Лучшая практикантка за всю историю суда — так говорила про Юстину госпожа Этингер, милая пожилая блондинка, приветившая немного сбитую с толку суматохой практиканточку. Юстина рада была стать лучшей, если бы не одно досадное обстоятельство, о котором она усердно молчала. Честно сказать, она стыдилась об этом говорить. Она терпеть не могла обеденный перерыв, а особенно — томительные часы, когда завтрак уже переварился, а время перерыва ещё не наступило. Тогда Юстина незаметно оборачивалась на часы, висевшие у неё за спиной, переводила грустный взгляд на стопку незаполненных бумаг, и принималась работать с удвоенным усердием. По утрам дело у неё всегда спорилось — если, конечно, госпожа Этингер не приглашала её на кофе. Юстина никогда не отказывалась — не хотела показаться невежливой и упустить возможность полакомиться сладеньким. Тогда судья провожала её в совещательную комнату, где всегда стоял накрытый столик, и, позвав свой «аппарат» — секретаря и помощника — начинала кофейную церемонию. Судья шутила, что у них всех есть полное римское право бездельничать, и в первый раз, когда Юстина только вступила на порог этого дружелюбного зала, объяснила, почему. — Дел в нашем районе почти что нет, — усадив Юстину за кофейный столик, госпожа Этингер надкусила кусочек торта, — так, редкие скучные споры из-за квартир. Но ты же у нас на гражданском профиле, да? Тебе это будет интересно! Юстина нерешительно кивнула, немного напуганная расслабленной атмосферой, и неловко улыбнулась двум молодым женщинам — брюнетке и рыжей — которые хихикнули, отвлекаясь от торта. Красивая брюнетка с волосами до пояса, Сесиль, оказалась помощником судьи, а простенькая рыжая пышечка Лаура — секретарём. Все трое носили очки, и Юстина с облегчением вздохнула, поправляя окуляры — в этой компании она сразу стала своей. — Ты что будешь — чай или кофе? — заботливо осведомилась госпожа Этингер, которая всё никак не могла присесть и суетилась вокруг столика, — а то давай я заварю чай! Юстина не представляла, как в таком солидном возрасте можно быть столь шебутной, и спокойно ответила: — Кофе. Только немножко. Кофе она не любила и надеялась, что оставшиеся на столе сладости скрасят противную горечь. Каким бы плотным не был завтрак, Юстина всегда могла найти место для сладостей. Сесиль и Лаура уже доели торт, но к кофе полагались ещё маленькие сахарные шарики в виде лимончиков, сливочные колбаски, зефир и…овсяные хлебцы с шоколадом. Заметив удивленный взгляд Юстины, говорливая госпожа Этингер призналась, что в молодости, во времена бумажных денег, активно отстаивала здоровый образ жизни, и с тех пор сохранила слабость к цукатам, кукурузным чипсам, протеиновым батончикам и прочим экологически чистым продуктам. Ей и сейчас не нравилось носить на себе большой вес — по сравнению с Сесиль и Лаурой эта высокая женщина с буйными светлыми кудряшками и блестящими темными глазами выглядела почти стройной. Карточка у судьи точно имелась — иначе бы Юстину не послали на второй же день встречать курьера из соседней пиццерии. Госпожа Этингер пиццу очень уважала, но Юстина с куда большей охотой обедала булочками и тортиками в маленькой пекарне поблизости. Там всегда заманчиво пахло теплым хлебом. Особенно приятным казался этот запах по утрам, когда Юстина старалась побыстрее пройти расстояние от автобусной остановки до суда, чтобы не оконченеть. В год, когда девушке исполнилось семнадцать лет, февраль выдался жутко холодным, и Юстина, хоть и успела нагулять жирок, боялась холода больше по старой привычке. Будучи худой, девушка мёрзла ужасно, однако и сейчас страдала, стоило морозу больно ущипнуть нежный подбородок или пухлые щёки, которые она наедала таким трудом. Тратить драгоценные граммы Юстине не хотелось, но Манфред договорился с ней, что раз уж она теперь ходит каждый день на работу, то и кормиться должна сама. Давать дочери бутерброды мужчине казалось несолидным. Бутербродов Юстине не очень-то и хотелось. Новые объёмы требовали куда больше калорий, чем могли дать два кусочка хлеба, а в пекарне продавали и пироги с разными начинками, и тортики, и пончики, и всевозможные булочки — зайдя туда в первый раз, Юстина нацелилась перепробовать всё. А если она ставила себе какую-то цель, то поблажки себе не давала. Родители только поражались, откуда у вялой и мягкой на вид девочки столь твердый характер. Юстина старалась быть если не твердой, то хотя бы упорной, и, желая приблизить время обеда, заполняла судейские бумажки со скоростью автомата. Но сосредоточиться на работе бывало сложно, особенно когда Лаура грызла яблоки, не отходя от компьютера, а в сумке изредка потрескивала пластиковая коробочка с двумя кусками торта. Кофейные сладости испарялись в желудке, как будто их не было вовсе, и один-другой час Юстина угрюмо работала и наблюдала за заседаниями, думая не о возвышенной науке юриспруденции, а о том, как бы поскорее утолить неприлично громкое урчание в животе. Увы, даже в их городе оставались такие места, у которых на дверях был нарисован перечеркнутый бургер. После обеда Юстина ненадолго оживала и снова принималась думать, но уже о том, что Манфред приготовит на ужин и согласится ли Устин заехать в фастфудницу, когда заберёт её. В один из таких послеобеденных часов Юстина клевала носом над бесчисленными повестками, возвышавшимися на столе идеально ровной белой башней и разрезала ещё незаполненные — скоро начиналось заседание, а во время процесса девушка старалась вести себя как можно тише. Ножницы скрежетали очень громко, поэтому всю шумную работу Юстина переделывала, пока посетители ждали в коридоре, а судья стучала по клавишам компьютера, запершись в совещательной комнате. Сейчас госпожа Этингер стояла за кафедрой и хмурилась, застегивая пуговицу на мантии — к судейской этике она относилась небрежно и один раз рассмотрела дело в свитере и джинсах. Юстина понимала, что в колледже об этом лучше не рассказывать, а судья игриво ей подмигивала — это был их общий секрет. — Пятнадцать двадцать, двести тридцать третий, — вдруг произнесла Лаура, наклонившись к вделанному в стол микрофону, и её звонкий голос раскатился по коридору. За несколько дней, проведенных в суде, Юстина устроила, что эта загадочная последовательность цифр означала приглашение спорщикам, чье дело назначили на двадцать минут четвёртого, явиться в двести тридцать третий зал. Спорщики часто не понимали этих туманных формулировок, и Юстина не удивилась, заметив, какими растерянными выглядели вошедшие— две девушки и двое мужчин. Дама и господин постарше, в деловых костюмах, похоже, были адвокатами, а девушка в розовых джинсах и парень с длинными волосами, должно быть, пришли сюда выяснять отношения. — Присаживайтесь, — сжавшись под скучающим взглядом судьи, девушки нерешительно переглянулись — сильно накрашенная брюнетка в белой блузке и черной мини-юбке села на кресло у входа, а её яркая подопечная, лавируя бёдрами, неохотно прошла мимо стола, за которым развалился её противник со своим адвокатом, и боязливо шепнула Юстине: — Я присяду? — Конечно, — так же тихо ответила Юстина и отодвинула соседний стул, чтобы девушке с необъятными бедрами было удобнее сесть. Та долго возилась, но дрожащие ляжки всё равно свешивались по обе стороны стула — в конце, не выдержав, посетительница замерла и сложила на столе руки, боясь шевельнуться. Так же прямо сидела её защитница — по остекленевшим взглядам и поджатым губам женщин Юстина догадалась, что они в суде впервые. Они ничего не понимали и всего боялись — и Юстина жалела, что не может им помочь. — Кафе-кондитерская «Сладкие облака» к Пелле Тэгнеллу, так понимаю? — уточнила судья, глядя на женщину в мини-юбке поверх очков. — Да, — выпалила та сорвавшимся от страха голосом. Юстина с любопытством оглянулась на брюнетку — название кондитерской сразу напомнило сухой весенний день, фиолетовые купоны на бесплатное мороженое и роскошную женщину в пурпурном платье, которая накладывала в вазочки это самое мороженое. Вспомнилось и имя женщины, так подходящее к её смелому раскрасу — Урсула. Выходит, эта эффектная адвокатесса всего-навсего продавщица? А судья тем временем осведомилась у длинноволосой шатенки в розовых джинсах: — Вы, должно быть, истец? Шатенка испуганно раскрыла рот, забыв от волнения значение этих таинственных слов, но брюнетка быстро её выручила: — Истец и представитель истца. Похожий на рокера парень презрительно фыркнул. Адвокат искоса взглянул на него, но Пелле Тэгнелл чувствовал себя как дома и явно радовался новой обстановке — если бы на него не глядели так строго, он бы и ноги на стол закинул. Юстине он не понравился сразу. Она скоро заметила, что виноватыми во всех делах оказывались именно мужчины. А на всех мужчин, кроме Устина и Манфреда, девушка смотрела косо. Ведь в суде именно мужчины старались содрать побольше, клеветали на своих жён, возмутительно делили детей и вообще всё портили. Что же сделал этот Тэгнелл, раз против него ополчились целых две девушки? — Расскажите, что случилось, и когда оно произошло, — судья снова взглянула на брюнетку поверх раскрытой папки с делом. Урсула решительно подошла к трибуне свидетеля — её подруга сжалась, потупляя взгляд на гладкую столешницу, и прикусила губы, когда Урсула начала говорить. — Двадцать седьмого января в пять вечера я и моя коллега Руфина Ромберг, — брюнетка кивнула на девушку в розовом, — были на своих рабочих местах. Я — за кассой, Руфина обслуживала посетителей. Когда в кондитерскую вошёл ответчик, — на мгновение она строго сжала зубы и холодно взглянула на Пелле, — Руфина как раз относила очередной заказ. То, что произошло дальше, сохранилось на камерах видеонаблюдения, и в своем ходатайстве мы просим приложить их к делу. Так вот, проходя мимо Руфины, ответчик, — она упорно не решалась называть Пелле по имени и лишь искоса смотрела на него, — толкнул её, и всё, что несла Руфина, оказалось на полу, в том числе разбились две вазочки для мороженого. А потом, — Урсула, пытаясь держаться уверенно, незаметно перевела дух, — он начал неприлично ругаться с Руфиной, хотя остальные посетители пытались его остановить. У него была с собой электрогитара, и он разбил ей витрину. Гитара разбилась тоже, но тут уж я ничего не могла поделать, — она нервно усмехнулась и прибавила дрожащим голосом: — Мы просим, чтобы ответчик возместил нам моральный вред. И имущественный тоже. Судья кивнула, разрешая ей сесть, и хотела обратиться к Руфине, как вдруг Пелле неуклюже подскочил со стула и выкрикнул: — Ваша честь, я возражаю! Они сами должны мне возместить стоимость гитары! Все три девушки вздрогнули, унылое лицо адвоката возмущённо вытянулось, а судья метнула на Пелле испепеляющий взгляд и грозно предупредила: — Ещё одно слово, и я выдворю вас из зала за нарушение процессуального порядка. Пелле, не ожидавший такого выпада от власти, грузно плюхнулся обратно. И притих — ненадолго. Судья тут же учтиво спросила, не желает ли он чего-нибудь прибавить. Парень сарказма не понял и возмущённо выпалил, показывая на девушку в розовом: — Эта корова все только врёт! Я могу доказать, что я её не толкал, а она споткнулась сама! Не понимаю, как она ещё ходить-то может, с такой задницей! Адвокат Тэгнелла обречённо закрыл рукой вспыхнувшее лицо, понимая, что дела ему уже не выиграть, судья побагровела, угрожающе нахмурив демонически изогнутые брови, Урсула смущённо потупилась, Руфина поджала губы, пытаясь не расплакаться от обиды, а Юстина застыла, не зная, куда себя деть. И только Лаура продолжала беспечно щёлкать что-то в компьютере. Юстина уже не первый раз удивлялась бессердечности секретарши. — Так, — процедила судья, — вон. Пелле завозмущался, принялся сердито бормотать что-то про свои права и обязанности, но адвокат вместе с Урсулой деликатно вытолкнули его за дверь. Руфина вздохнула с облегчением и отрицательно покачала головой, когда судья обратилась к ней. Юстина же испугалась, что сочувствовала девушкам слишком уж явно, и хотела вернуться к своим повесткам, как вдруг заметила на пухлой обнаженной руке Руфины странный узор. Словно природа, когда создавала эту девушку, вылепила из плоти цветок на изящной веточке и срастила его с мягким плечом. В столице неформалы, украшавшие себя всяческим образом, редкостью не были, но таких странных татуировок, не нарисованных, а прошитых из собственной же кожи, Юстина не видела никогда. Присмотревшись, девушка разглядела, что слой жира как будто стянут по контуру нитками — жутковатое, то потрясающее зрелище. Особенно для Юстины, которая не носила даже серёжек, что уж говорить про татуировки, которые сами по себе страшное членовредительство. У Пелле руки были все в татуировках, но сравнению с этим рисунком из кожи они выглядели скучно и привычно, хотя девушка всегда с восторгом смотрела на людей, которые решались сделать пирсинг, покрасить волосы в дикий цвет или ещё как себя преобразить — со своей внешностью Юстина панически боялась что-то делать. Вернее, отец такого не одобрял. Но сейчас девушка поняла, что непременно хочет такую же татуировку из собственной кожи и жира. Татужировку. Дальше последовали всякие скучные формальности, и Юстина расстроилась, когда судья предупредила девушек, что вынесет решение на следующей неделе — всё-таки, именно в этих «Облаках» папа частенько покупал ей вкусненькое, и было бы совсем обидно, если из-за этого Пелле кондитерская закрылась бы на ремонт. Руфина и Урсула покорно удалились, опозоренный адвокат ушел тоже, хотя долго извинялся, и только Юстина не выдержала и робко позвала судью, выглянув из-за горы пронумерованных дел. — Да, милочка? — отозвалась запыхавшаяся госпожа Этингер. Она решила воспользоваться перерывом и судорожно подписывала бумаги. — А как вы его накажете? — Юстина собрала пустые листочки и подошла к кафедре. — Это же мелкое хулиганство, да? — Как накажем? — переспросила судья, перелистывая бумаги, и посмотрела на Юстину поверх очков. — Пусть возместит им материальный и моральный ущерб. Кстати, — госпожа Этингер краем глаза посмотрела на часы, к которым взгляд Юстины, молящий и нетерпеливый, обращался весь день, — можешь идти домой, уже четыре. Этих слов Юстина ждала с самого утра. А потому взяла из общего шкафа свою белую курточку и, попрощавшись с милыми женщинами, вышла в рекреацию, на ходу набирая номер Устина. От их дома до суда было всего полчаса езды, и Юстина, ожидая «подружку», коротала время в столовой. Здешняя кухня ей не нравилась — на взгляд девушки, слишком простая и слишком домашняя — зато можно было подсесть за столик к судейской женщине посимпатичнее и поговорить. Больше всего Юстине нравилось ждать Устина в компании прокурорш — они носили восхитительную бирюзовую форму с серебряной вышивкой. Заговаривать с мужчинами девушка не решалась — почему-то даже однокурсники-практиканты её отпугивали, что уж говорить о господах в форме. А бороться со стеснительностью и паникой, подступавшей к горлу всякий раз, как у неё что-то спрашивали, иначе Юстина не могла. Спускаясь в столовую, Юстина снова увидела Руфину и Урсулу. Прижавшись друг к другу, как испугавшиеся дети, они сидели на обтянутой дерматином скамье и что-то обсуждали взволнованным шепотом. Но затихли, увидев подходившую к ним девушку в форменном сером свитере с нашивкой на груди. Ещё заметив женщин из другого конца коридора, Юстина по привычке побоялась к ним подходить, но обе продавщицы казались вполне дружелюбными и, подумав, что поступит дурно, если не расскажет им о решении судьи, остановилась у скамьи. — Извините, — заметила она тихо, но достаточно чётко, чтобы её услышали, и застенчиво прикусила губу, — я практикантка у судьи, которая занимается вашим делом. — Я, если честно, в восторге от того, как вы подготовились. И этот костюм вам очень идёт, — с улыбкой прибавила она, глядя Урсуле в глаза — хотя не смотреть в вырез блузки было очень сложно. Юстине о таких будоражащих фантазию формах оставалось только мечтать. Несмотря на то, что по сравнению с собой пятнадцатилетней девушка сильно растолстела, грудь у неё так толком и не выросла. — Да я просто изучила вопрос, — смущённо улыбнувшись, продавщица пожала плечами, — поискала в интернете. Не хотела тратиться на адвоката. Юстина кивнула и хотела прибавить ещё что-нибудь приятное, как вдруг Руфина, так и не приходя в себя, громко всхлипнула: — А этот Тэгнелл… он же мой бывший! Он только в отношениях мило флиртовал, а в отношениях присвоил меня себе и удерживал, как будто я имущество какое-то! А у меня просто не было другого жилья… — Понимаю, — напряженно пробормотала Юстина, хотя в отношениях между мужчиной и женщиной ничего не смыслила, и засомневалась, стоило ли вмешиваться в чужие дела. Руфина снова сдавленно шмыгнула носом, а Урсула прошептала ей что-то успокаивающее, и, поглаживая её по спине, как ни в чём не бывало обратилась к Юстине, которая так и стояла столбом в нерешительности: — А есть тут столовая или булочная поблизости? Мы проголодались от переживаний. — Да, — тут же спохватилась Юстина, готовая хоть чем-то помочь. — Если вы пойдете к метро, а оно тут недалеко совсем, то по пути, во втором от суда доме, будет булочная. Только она не по фасаду дома, а сбоку. Там вкусно и совсем недорого, — прибавила она с несмелой улыбкой, — я сама хожу туда каждый день. — А что-нибудь шоколадное там есть? — выдавила Руфина, утирая глаза платком. От слез её маленький, смешно торчащий из щёк нос стал похожим на мармеладную вишню.  — Да, — разговор о сладостях сложился лучше, чем о делах, и Юстина, успокоившись, пожелала женщинам удачи и дала им на прощание две полосатые карамельки, которые всегда носила с собой. Устин уже ждал её на парковке возле суда — там же стояла машина госпожи Этингер. Завидев родной автомобиль, девушка вспомнила, как на обеденном перерыве украдкой строчила Устину весточку о том, чего бы ей сегодня хотелось съесть по дороге домой, и умиротворенно вздохнула, когда в окне показался профиль «подружки». — Привет, — грузно плюхнувшись на сиденье рядом с водителем, Юстина поцеловала Устина в щёку. Парень не стал отстегивать ремень безопасности, и не смог её обнять — но у него хватило ловкости взять стоявший между креслами бумажный пакет и протянуть его девушке. Юстина тут же в него зарылась, а Устин, помогая ей пристегнуться, заметил с важностью: — Большая картошка, сырный соус, двойной чизбургер с ветчиной и апельсиновая шипучка — всё как заказывала моя госпожа? — Именно. А ты разве ничего себе не взял? — удивлённо приподняла Юстина брови. Обычно Устин перекусывал вместе с ней, даже если голоден не был — за компанию. Если честно, есть вдвоем оказывалось действительно веселее. Парень удручённо пожал плечами: — Взял бы, да Манфред замечает, когда я трачу семейные граммы не туда, куда надо. А я карточка всё-таки. И пока не хочу признаваться, что тебя подкармливаю, — прибавил он шёпотом, за что Юстина наградила его ещё одним поцелуем в покрасневшую щеку и дружелюбно проворчала: — Да ладно тебе, при твоём весе двести граммов больше или меньше — просто капля в море! Я сегодня тоже похудела на целых двести граммов. — она отстранилась и хихикнула, погрозив ему пухлым пальцем: — Так что мы квиты. — И сколько было утром? — Сдвинув очки на кончик носа, Устин оглядел её, в шутку состроив скептическую физиономию. — Девяносто девять килограммов и сто граммов, — гордо ответила Юстина, оглаживая бока, которые из-за белой стёганой курточки казались ещё круглее. Девушка любила точность, но свою стремительно округляющуюся фигуру — ещё больше. Прошло всего два года с того исторического ужина в «Сагуаро», но бывшие одноклассники вряд ли бы узнали в более чем полной цветущей девушке угрюмого худосочного подростка, каким она когда-то была. Выразительностью личико Юстины никогда не отличалось, а сейчас круглые щёки и неизменно подрагивавший второй подбородок, уже довольно массивный, придавали её лицу беспечно-добродушное выражение. Устину всегда нравилось гладить девушку по шее, сзади. Там, где недавно выступали крупные позвонки, налилась складочка, под которую очень уютно было спрятать палец. И обнимать её потолстевшую оказалось приятно до невозможности. Крепких мышц Юстина сроду не имела, отчего даже в стройные дни редко кто решался назвать её сухопарой. Сейчас же девушка вся стала мягкая, как плюшевая, и очень этим гордилась. На руках у неё, с внутренней стороны локтей, появились тоненькие морщинки, намекавшие, что очень скоро на их месте прорежется сочная складка. Юстина дождаться не могла этого момента и старалась приблизить его всеми силами, а Устин, любивший свои формы так же крепко, охотно помогал ей. На его взгляд, в новом весе Юстина выглядела гораздо лучше, но самое главное — она перестала себя ненавидеть. Девушка чуть не замурлыкала, присасываясь к трубочке стакана с шипучкой — от судейской бумажной пыли в горле сохло ужасно. Устин чуть улыбнулся, видя, что угодил своей любезной булочке, и завёл машину. Манфред уже как два года доверял любимому свою ненаглядную машину — но ездил Устин всегда очень медленно и осторожно. Тем более, если вёз Юстину. Однако не боялся разговаривать за рулём. Вот и сейчас по привычке обронил, глядя на дорогу: — Ну что у вас было? Юриспруденцию он не понимал совершенно, и всё же каждый раз, забирая Юстину из колледжа или суда, всегда участливо спрашивал, что нового она узнала — заговорить первой девушка бы не решилась, а рассказать ей всегда очень хотелось. — Дело такое интересное, — ответила Юстина, вгрызаясь в бургер, — знаешь же кондитерскую «Сладкие облака», нашу, районную? Так продавщица из неё судилась со своим бывшим за то, что он им витрину разбил! Представляешь, какой противный? Наверное, отомстить пришёл! — Никогда не понимал гетеросексуальных отношений, — пробормотал Устин, переводя взгляд на светофор. — А девушку жалко. Юстина вздохнула и снова загремела кубиками льда в стакане: — Вот и мне тоже. Я вспомнила, где её видела — это курьерша из филиала «Облаков», что рядом с нашим колледжем. Она часто привозила преподам вкусненькое, они много заказывали. А их курьер один не справлялся. — Любопытно, — Устин ненадолго скосил взгляд, с нежностью наблюдая, как Юстина макала в густой соус жёлтые соломинки картошки, забыв обо всём на свете. С обеденного перерыва, где она перекусила двумя кусочками торта, прошло целых три часа, и девушка ужасно проголодалась. Устин чуть улыбался, радуясь её аппетиту, но в глубине души скучал, что приходится ехать молча. К счастью, Юстина ненадолго отвлеклась от еды и спросила, выглянув в окно: — Слушай, а ты не знаешь, что это за отдельный ряд по краю дороги? Он совсем пустой. Почему там никто не едет? А, нет, — она усмехнулась, проводив взглядом скутер, который стремительно пронёсся по пустой полосе и исчез. Юстина успела заметить лишь красный короб за спиной всадника. В таких развозили еду из фастфудниц. — Выделенная полоса для курьерских мопедов, — Устину очень льстило, когда девушка что-то спрашивала именно у него, и приосанился в кресле. — Чтобы доставка не задерживалась и все кушали вовремя. Как видишь, машинам туда нельзя. Юстина кивнула, с любопытством глядя на пустую дорожку, но больше на ней никто не появился. Девушка заскучала и вернулась к бургеру, а когда от него остались лишь жирные пятна на пустой коробочке, проронила задумчиво: — Знаешь ещё что… Помнишь, мы с тобой как-то придумали, что можно было бы делать татуировки из собственного жира? — Угу. Ты ещё тогда захотела такую, но боялась, потому что не могла толком представить, — согласно отозвался Устин. Он проезжал резкий поворот и недовольно поморщился, когда руль упёрся в живот, и так едва умещавшийся между самим Устином и приборной панелью. — Так у той девушки как раз такая была! — с жаром воскликнула Юстина, чуть не забрызгав курточку соусом из бургера. — И на вид точь-в-точь такая же, как мы с тобой думали! Похожа на узоры, которые рисуют на пирогах. — Да ну? — Устин не сводил взгляда с блестящей под зимним солнцем ленты асфальта, но в голосе его слышался неподдельный интерес. — Это правда теперь возможно? — Надо будет узнать, — тихо ответила Юстина, плотно набив рот. — Узнаю и сделаю себе такую же. Устин поперхнулся, хотя во рту у него ничего не было, а Юстина беспечно сделала крупный глоток шипучки. До дома оставалось совсем немного, а она ещё не доела картошку. Да и мусор предостояло вынести как-нибудь незаметно, чтобы Манфред точно ни о чём не догадался. Юстина была твёрдо уверена, что Манфред непременно разрешит ей сделать татужировку. Ведь он любил её и не отказывал ни в чём, даже в разрешил потолстеть — положа руку на сердце, он просто сдался под напором Юстины. Но сейчас, выслушав её рассказ про татужировки, лишь покачал головой, и, оставив девушку недоуменно переглядываться с Устином, ушёл в гостиную — смотреть телевизор. Обычно черный экран стоял выключенным и только собирал пыль, поэтому любопытная Юстина прокралась следом за отцом и села рядом с ним на диван. И то, каким угрюмым выглядел Манфред, пока переключал каналы, ей не понравилось. На самом деле Манфред давно знал о татужировках — относительно новом веянии моды, отпочковавшимся от невозможного обилия татуировок. Только вместо краски под кожу вводился жир, из-за чего рисунок, хоть и не выделялся цветом, становился объёмным и мягким. За несколько лет своего существования узоры обзавелись как фанатами и любителями, так и ярыми ненавистниками. Не было у этих рисунков одного — названия. Люди так и не могли определиться, называть ли это нечто полушутливыми татужировками или почти возвышенным фигурным ожирением. И татужировки, и обычные татуировки Манфред презирал так же сильно, как туннели в ушах и разноцветные волосы, и очень радовался тому, что Юстина долго оставалась в неведении. Мужчина специально следил за всеми молодежными веяниями, лишь бы оградить дочь от всего, что ему не нравилось. Татужировки пугали его своей популярностью — всё больше людей хотели на себе такую объёмную красоту. К счастью Манфреда, далеко не все решались на столь смелые украшения, отчего салонов, готовых предоставить такую возможность, даже в столице имелось не так уж много. Поэтому было большой редкостью встретить кого-то с новым узором на улице. Манфред не задумывался, почему он так беспокоился за дочь, хотя знал, что она никогда не стремилась себя приукрасить — серёжки, колечки, модные тряпочки и косметика оставляли Юстину равнодушной. И то, с каким восторгом она рассказывала про татужировки, ненадолго повергло мужчину в настоящую панику. Манфред нервно улыбнулся Юстине, доверчиво прильнувшей к его боку, и, переключив канал, вздрогнул. Теперь новая человеческая причуда предстала перед ним целой картиной на спине актрисы в случайно включенном фильме. Юстина восхищённо защебетала, хватая отца за локоть, а он поражённо замер и чуть не выронил пульт. С экрана строго и почти сурово смотрела черноволосая девушка, примерно ровесница Устина, который тоже решил присоединиться к вечернему киносеансу и мирно жевал пирожное, сидя в кресле подле того края дивана, где расположилась Юстина — на диван он бы не влез при всём желании. На актрисе не было ничего, кроме яркого боди-арта, но возмутила Манфреда не обнажённая фигура. Всё равно девушка повернулась так, что единственной цензурой стала клетчатая серая жилетка, прижатая к и так закрытой спиной груди. Но именно с этого ракурса лучше всего открывался вид на странный объёмный рисунок во всю спину, уходящий через талию к животу и вновь расцветающий на пышных бёдрах. — И ты хочешь на себе такое вот? — с трудом сдержавшись от брезгливой гримасы, осторожным шёпотом уточнил Манфред у дочери, которая полными восхищения глазами следила за экраном и на вопрос отца смогла лишь оживлённо закивать. — Не понимаю, что в этом такого уж красивого, чтобы делать, — проворчал Манфред и скептически сморщил нос, пока актриса в телевизоре беззвучно шевелила губами. — Да ещё и в таких масштабах! Это же уродливо! Как будто под кожей какие-то гусеницы. По сравнению с этим даже татуировки выглядят нормально. — А по-моему, красиво, — Юстина, по-прежнему стоявшая на своем, подмигнула Устину, который послушно передал ей коробочку с пирожными. Манфред неодобрительно проследил за тем, как она с удовольствием откусила от сладости, вымазав кончик носа в желтовато-белом жирном креме. Несмотря на тяжёлую сытость, оставшуюся в желудке после секретного перекуса, девушка уговорила себя плотно пообедать и теперь добивала раздутый желудок ещё и пирожным — хотела восполнить потраченные двести граммов. А на одном пирожном она никогда не останавливалась. От того, как все вокруг наслаждались едой, Манфреду сделалось дурно. Страдальчески сведя брови на взмокшем лбу, он взмолился Устину: — Ну вот рассуди нас! Юстина фыркнула и потянулась за вторым пирожным, глядя, как Устин поспешно прожевал оставшийся кусочек, и, трусливо спрятав голову в в плечах, отчего шея собралась воротником из складок, тихо ответил: — Мне это тоже кажется красивым. И, наверно, их гладить очень приятно. — И ты бы себе тоже такое сделал? — спросил Манфред уже раздражённо. — Нет, — не задумываясь, выпалил Устин. — Мне страшно, я не знаю, что и где можно сделать, и я знаю, что тебе это не понравится, — принялся перечислять он, загибая отчего-то дрожащие толстые пальцы. Устин надеялся успокоить Манфреда последним аргументом, но мужчина лишь расстроенно вздохнул и отвернулся от телевизора, к окну. В споре он остался без поддержки. Зато радовалась Юстина, которая с плохо скрываемым торжеством во взгляде смотрела на отца. Обычно Манфред бесхарактерно сдавался под взглядом её больших небесно-голубых глаз, но сейчас мрачно отрезал: — Я всё равно против. И выключил телевизор, не желая больше видеть ни пёстрых широких бёдер актрисы, ни узоров на них, ни вообще хоть чего-либо связанного с татужировками. А потом ещё и сердито скрестил руки на груди, думая, будто Устин и Юстина поймут, что разговор закончен. Но Юстина оказалась упорнее — погладила отца по руке, прося не сердиться, и напомнила жалобным голосом: — Пап, но ведь я совсем небольшую хочу! Манфред отвёл ее ручку, заметив, что на круглом запястье уже наклевывается ниточка перетяжки, и мягко осмотрел дочь. Юстине исполнилось уже семнадцать, но вместо чувственных изгибов женского тела её фигурка выказывала лишь вздрагивающие при ходьбе бока. Девушка больше походила на шар — честно сказать, такая трогательная милая форма куда больше нравилась Манфреду, чем женщина на экране, будто перетянутая талией поперёк тела. И мужчине совсем не хотелось, чтобы на коже его дочки, и без того попорченной растяжками, появились жуткие гусеницы татужировок. — Ты пойми, я ведь о тебе беспокоюсь, — нежно обхватив пухлые запястья, где под слоем жира прощупывались тонкие косточки, прошептал Манфред, с горечью заметив, как Юстина чуть не закатила глаза, но выдержала его взгляд. — Сейчас это ещё малоизвестная технология, и тебе могут занести какую-нибудь заразу. Да и что ты будешь делать, если она тебе надоест? Их ведь нельзя вывести, как обычные татуировки, — прибавил он немного неуверенно и бессильно выпустил руки Юстины. — Если я потолстею, то она сама расплывётся и потеряет контур, — сквозь зубы напомнила девушка, успевшая кое-что вычитать. — И выглядит это как… Даже слово подобрать сложно, — вздохнул Манфред, чувствуя на себе осуждающие взгляды дочери и любимого, и в отчаянии спросил: — Вот где ты её себе хочешь? — На руке, — от чего-то прищурившись, ответила девушка и скрестила руки. — И зачем? — Чтоб была, — прищур Юстины стал совсем недоверчивым. — Это ведь красиво, да ещё её гладить можно. — Извини, но нет. Я не смогу смотреть на это, — вздохнул Манфред и вышел из комнаты. Тяжёлые шаги раздались в коридоре, свернули на кухню и стихли. Устин пожал плечами, будто ничем не мог помочь, и уставил грустный взгляд на оставшееся пирожное. А Юстина тут же тихо протянула, наклоняясь к нему: — Устин, ты можешь как-нибудь переубедить папу? Тебе ведь они тоже нравятся, — прибавила она подкупающим тоном, всецело уверенная, что сообщник у неё есть. — Нравятся, — признался парень стыдливым шёпотом и с тоской проследил, как аккуратное пирожное, на которое он сам положил глаз, исчезло во рту девушки, — но ты же знаешь, что нашего Манни нельзя так просто уговорить поменять мнение. — Знаю, — печально опустив глаза, выдохнула Юстина и чуть слышно икнула. — А так хотелось бы! Вот если бы ты мог, то что бы себе сделал? Она улеглась на диван, опершись локтями на подлокотник, и пытливо взглянула на Устина снизу вверх. — Если честно, не знаю, — потупился парень. — Да и я ведь карточка, мне, наверно, нельзя такое. По крайней мере без разрешения. — А я бы себе спиральку хотела, — мечтательно улыбнулась Юстина, и пухлый палец нарисовал в воздухе очертание простого узора. — Она похожа на булочку с корицей, — расслабившись, кивнул Устин и облизнулся. Девушка звонко фыркнула, чем смутила парня. Тот всё ещё оставался очень простым и не задумывался об этом, пока не говорил что-то. Потом, правда, краснел, но Манфред с дочерью убеждали его, что это очаровательно, а не глупо. — Так и скажу мастеру, когда приду, — улыбнулась Юстина и тоже поднялась с дивана. Неуклюже, ведь к своему новому весу девушка ещё не могла привыкнуть и часто двигалась так порывисто, будто в ней было все ещё пятьдесят, а не вдвое больше. Устин только вздохнул, глядя ей вслед и вслушиваясь в звуки, доносившиеся с кухни, ведь он так легко подняться не мог. Уже глубокой ночью, лёжа с Устином в кровати, Манфред снова заговорил про татужировки — похоже, думал о них целый день и никак не мог придти в себя после слов Юстины о том, что она захотела себе этот ужас. Мужчина слишком любил дочь и почти сдался под натиском её обаяния, но не мог понять одного. — И зачем ей это? — сокрушался Манфред, глядя в чёрный ночной потолок, на котором дрожали пугающие тени голых деревьев. В окно настойчиво била ветка, похожая на костлявую руку — словно хотела что-то доказать. Сонный Устин лишь недоумевающе надул губы и в который раз попытался обнять супруга, прося продолжить разговор утром. Парень мог бы уснуть и оставить Манфреда рассуждать в одиночестве, но не мог себе этого позволить, а потому через силу держал глаза открытыми и иногда что-то неразборчиво мычал в ответ. Спать хотелось невыносимо — особенно рядом с Манфредом, таким мягким и тёплым. — Объясни, что в этом такого красивого, — попросил мужчина уже мягче, наконец повернувшись к Устину, отчего кровать, пусть и надёжная, прогнулась, а пружинный матрац заскрипел. — Я не могу так хорошо описывать, как ты, и не думаю, что вообще можно объяснить, почему это красиво, — вздохнул парень, открывая мутные без очков глаза чуть шире. — Просто это очень необычно. Да и рисунки сами по себе красивые. А ещё их можно потрогать. Они как маленькие складочки, которые ты сам можешь программировать, только чужими руками. — По мне, так большие куда лучше, — прервал его Манфред и наконец обнял в миг расслабившегося парня. — Я же говорил, что не смогу объяснить, — пробормотал Устин, нежась от гладящей бок руки. В глубине души он был счастлив, что разговор про татужировки закончился. А начнется ли он завтра снова, его не беспокоило. Манфред только кивнул, продолжая несколько нервно водить пальцами по чужой плоти. Он будто боялся наткнуться на объёмную аккуратную полоску мягкого деформированного жира где-то между складок любимого. Но сколько он так не гладил, под руку попадала только гладкая кожа, местами прерываемая полосами старых растяжек, которые мужчина машинально гладил, постепенно успокаиваясь. Всю неделю Юстина только и говорила, что о татужировках — разумеется, с Устином, потому что Манфред терпеть не мог любые подростковые разговоры о смысле жизни и о том, как себя следует украшать. Устин же за время жизни с Манфредом почти что разучился хранить секреты и не очень-то хотел становиться сообщником девушки, пусть даже в её возрасте был тем ещё конспиратором. Но сейчас несколько пугливо смотрел на нетерпеливо машущую из коридора Юстину, пока осторожно выбирался из объятий спящего Манфреда. Мужчина уснул с ноутбуком на животе прямо посреди предложения, так и не дописав, что же так взбудоражило героя, что его тело заходило волнами от дрожи — последнее время с ним такое часто случалось. Устин же заботливо забрал ноутбук и отставил его на стол. Под ожидающим взглядом девушки он неловко и смущённо смог переместить Манфреда в более удобное полулежачее положение и затолкал ему под голову подушку. Только сделав это, Устин тихо вышел из гостиной, прикрыв дверь, и вслед за девушкой направился на кухню, которую Юстина избрала штабом для секретных переговоров — это была нейтральная территория. — Что случилось? — обеспокоенно спросил он, смотря, как девушка бесшумно прикрыла дверь и на цыпочках подкралась к столу. — Я хочу с тобой ещё немного поговорить об этих узорах, — торопливо, будто их могли раскрыть в любую минуту, прошептала Юстина и грузно опёрлась о стол, отчего вся её фигура всколыхнулась, а массивный круглый живот чуть не задел стоящую на краю чашку. — Хорошо, — успокоился Устин, но чашку всё же отставил на середину и снова обратил взгляд к Юстине. Она наклонилась через стол и шёпотом выпалила: — Я хочу сделать такой втайне от папы! — Что? — от удивления лицо Устина так вытянулось, что очки соскользнули с носа и с тихим стуком упали на стол, но Устин этого не заметил. Юстина. Делает что-то тайком. Да быть такого не может. Если только её не подменили. Пока Устин пытался поверить своим ушам и подслеповато моргал вытаращенными глазами, Юстина вернула очки ему на нос, бережно заправив дужки за уши, и терпеливо, как маленькому, повторила: — Я хочу сделать себе татужировку, но не рассказывать об этом папе, потому что он точно будет против. Ты ведь не расскажешь ему? — прибавила она уже строже и взглянула на него через очки. Устин в нерешительности покачал головой, ещё не совсем понимая, чего от него хотят. И спросил, боязливо оглянувшись на дверь: — И где ты её хочешь? — Думаю, что можно сделать на животе среди складок. — протянула Юстина, нахмурилась и пристально оглядела себя, заметив, что в этой свободной белой футболке выглядит гораздо толще, чем на самом деле. И девушке это нравилось. — Но ведь это больно, — поёжился Устин, представляя, как иголки мастера втыкаются в его собственный живот. Как всякий мужчина, он ужасно боялся крови и боли. В отличие от Юстины, которая беспечно его уверила: — Зато там не увидит папа! — Сомневаюсь, — покачал головой Устин и вздохнул, показывая на свою задравшуюся футболку, из-под которой вываливались две большие складки, — ты же видишь, как у нас все вещи делают дома. Да и Манфред, в отличие от нас, всё видит, — добавил он, поглядев сначала на одни очки, а затем и на вторые, из-за которых грустно щурились голубые глаза. — Лучше где-нибудь, где всегда закрыто одеждой. — На спине? — оживлённо предположила девушка. — В самом низу, где кожа уже ровная. Устин не успел ответить — раздавшиеся в коридоре шаркающие тяжёлые шаги испугали его. Парень поспешно опустился за стол и придвинул к себе пустую кружку, а Юстина поджала губы и в ожидании уставилась на дверь, в которую через несколько тягучих секунд заглянул Манфред. — О чём секретничаете? — сдерживая зевок, протянул он, входя на кухню, и с улыбкой оглядел Юстину, которая зачем-то взяла маленький чайник красной керамики и не знала, куда его теперь ткнуть. — Мы не секретничаем, — безмятежно улыбнулась она, а Устин только поразился, с какой легкостью ложь сорвалась с её губ. — Просто не хотели тебя будить. Будешь чай? — спросила она сладким голосом и ловко отскочила в сторону, когда Манфред опустился за стол. Долго стоять никто из них троих не умел. — Вот как, — проворчал Манфред себе под нос, разглядывая маленькое печенье, которое он машинально взял из вазочки, и мимолётно взглянул на замершего Устина. Тот всё ещё смотрел в пустую кружку и прошептал срывающимся голосом, стараясь не дрожать: — Да. Манфред снова посмотрел на него, уже в упор, словно хотел проверить этот разговор на полиграфе — Устин с трудом выдавил улыбку, а Юстина, видя, что их вот-вот раскроют, невозмутимо заговорила: — У нас преподаватель по уголовному процессу рассказывал об одной бесплатной лекции, которая будет через неделю, и которая может быть мне полезна. Думаю, что стоит сходить. Не меняясь в лице, она стряхнула в чайник оставшуюся заварку из жестянки и залила её оставшимся с обеда кипятком. Устин, который нервно грыз печенье, оставалось только радоваться её умению говорить убедительно. От кого это могло ей передаться, кроме как от Манфреда? — А у меня через неделю встреча с редакцией, — что-то прикидывая в уме, протянул Манфред, — одну я тебя не отпущу, но, — он подкупающе улыбнулся любимому, — Устин, мог бы ты с ней сходить? — Конечно. А что он ещё мог ответить? *** Неделю спустя Устин, как обычно, забирал Юстину из колледжа. Практика уже закончилась, и в холодном воздухе пахло беспечной весной. Парня настораживало то, что об экзаменах обычно прилежная Юстина совсем не думала — все мысли её крутились вокруг татужировок. В ожидании дня, на который была назначена выдуманная лекция, она вся извелась — и сейчас, устроившись в машине рядом с Устином, торопливо жевала бургер, чтобы успокоить нервы. — Я ведь тогда и вправду поверил, что придётся идти с тобой на лекцию, — признался Устин, с тревогой высматривая впереди нужный поворот. Тату-салон, где в придачу делали и татужировки, находился в центре города, но искать его оказалось так же трудно, как магазин какой-нибудь рок-атрибутики. Устин в центре ориентировался плохо. Особенно на машине. А когда он волновался, у него всё валилось из рук. — Что мы на это скажем? — спросил он, настороженный тем, что от Юстины не доносилось ничего, кроме нетерпеливого чавканья. — Скажем, что мне дали неправильное время и место, и мы сначала долго искали, а потом оказалось, что опоздали, — не сводя глаз с бургера, невозмутимо ответила она. Юстина чувствовала — Устину не по вкусу скрывать от Манфреда эту рискованную затею, но радовалась такому маленькому бунту. — Да ты настоящий дипломат, — ухнул Устин, сворачивая с шумного центрального проспекта на тихую улицу. Юстине он верил и надеялся, что салон найдётся где-то здесь. — Ну, с папой же надо уметь договариваться, — мягко улыбнулась девушка, стирая с губ каплю майонеза, — это ты у нас мягкий, — без упрёка добавила она и закинула коробочку из-под бургера в бардачок. — Мы приехали. Да, точно тут, — прибавила она и оперлась на ручку двери. На такую правду парень не обижался — ненадолго отнял руку от руля, чтобы откинуть прилипшие ко лбу длинные волосы, и затормозил у какой-то подворотни, отгороженной узорчатой решёткой. За кованым узором виднелась жёлтая внутренность тесного двора. Место показалось Устину не самым безопасным, и он тревожно оглянулся, выбравшись из машины. Ему совсем не нравилось, с каким беззаботным видом Юстина потащила его прямо в эту небольшую и тёмную подворотню. Девушка шла удивительно быстро даже для себя, и вся её фигура в белой курточке, плавно покачивавшаяся из стороны в сторону, казалась большим шариком одуванчика, колеблемым на ветру. Устин такой прыти мог только завидовать — он уже чувствовал, как подкашиваются слабые ноги и ноет сердце. Только лица иногда касался прохладный ветер, но от этого легче не становилось. Несмотря на наступающую с каждым днём всё увереннее весну, здесь казалось почти по-зимнему холодно, от чего даже Устин поёжился и задрал голову, смотря на невысокие крыши двора-колодца, над которыми, словно крыша атриума, голубел шестиугольный кусочек неба. Но сделал парень это зря, ведь тут же неприятно ударился боком о стену, наверняка заваботав синяк на и без того страдавшей от быстрого набора веса коже. Расстояние между стенами домов и впрямь было не слишком большим, но после этого удара Устину начало казаться, что на следующей двери он обязательно застрянет. Наконец, Юстина остановилась у железной двери с яркой, но не раздражающей вывеской над ней, и решительно потянула дверь на себя. Устин, казалось, будто только сейчас понял, что девушка настроена серьезно, и накрыл руку Юстины своей ладонью. — Ты правда собираешься это сделать? — спросил он, наклоняясь к маленькому розовому ушку. — Ну да, — как ни в чём ни бывало пожала она плечами. — Я и к мастеру записалась. Пошли. Растерянный Устин послушно придержал ей дверь. Ему всегда крайне сложно отказывать Юстине, и с возрастом это не прошло. Заходя вслед за Юстиной в салон, Устин приготовился увидеть ещё более мрачное, чем переулок, помещение, которое сплошь заполняли узорчатые тени, непонятные и оттого жуткие машинки и приборы, среди которых ходят полускрытые татуировками фигуры. Но вместо этого они попали в небольшое чистенькое помещение, где единственное окно закрывало жалюзи, а в кресле перед каталогами скучал пухлый мужчина с длинной рыжей шевелюрой. Рыжие волосы почему-то напугали Устина, и он тихо проронил робкое приветствие, пытаясь спрятаться за спину Юстины. В этом прямом зале его нежная и мягкая фигура была явно лишней. Устин быстро посмотрел на девушку, надеясь, что она возьмёт общение на себя, а его оставит молчаливой моральной поддержкой. И Юстина, отлично знавшая, какой он трусишка, заговорила с ходу: — Я была на сегодня записана, — объяснила она, когда рыжий, судя по всему мастер, поднялся им навстречу. Тут-то стало видно, что татуировщик ниже их обоих, и не столько толстый, сколько плотно сложенный с двумя овалами в теле: щёки и живот. В первую секунду такая почти стройность даже удивила клиентов, ведь при не самом завидном расположении салон выглядел небедным и вполне современным. «Хотя, ему, наверно, неудобно быть толстым и есть карточка», — тут же догадался Устин, нервно озиравшийся в поиске хоть какого-то сидения — после недолгой, но мучительной прогулки ноги его еле держали. К счастью, в салоне рядом со специальным креслом, похожим на огромный кожаный шезлонг, обнаружилась банкетка, к которой Устин радостно устремился — она как раз подходила его габаритам. Отсюда он мог спокойно понаблюдать за разговором. — Итак, госпожа Кэйсер, что бы вы хотели? — татуировщик мельком взглянул на Юстину, видно, не сильно уверенный, что она в том возрасте, какой позволяет делать татуировки — несмотря на солидный двойной подбородок и круглые щёки, лицо девушки оставалось довольно детским, чего она очень стеснялась.  — Я прочитала, что у вас здесь делают татужировки… — начала Юстина уже не так бойко, но мастер мимоходом поправил её: — Художественное ожирение. — Что? — будто не расслышав, приподняла брови девушка, и, пользуясь моментом, стянула курточку — в помещении оказалось жарковато. — Здесь мы занимаемся художественным ожирением. — Хорошо, — согласилась девушка, хотя название «татужировки» ей нравилось сильнее. — И я бы хотела себе небольшое. — У вас уже есть эскиз? — Нет, но это просто спиралька, — смутившись, ответила Юстина и ободряюще оглянулась на Устина. Очки толком не помогали им обоим, и молодые люди не могли увидеть, как волновались друг о друге в эту минуту. — Момент, — снова сев за столик, мастер принялся что-то быстро рисовать на листе. — Такая? В углу листа красовалась небольшая спираль в несколько плотных витков. — Да, именно такая, — улыбнулась Юстина, а мастер, похоже, первый раз столкнулся с такой сговорчивостью, раз спросил: — Не будем как-то дорабатывать? — Нет, она идеальна. — И где вы её себе хотите? — почему-то с подозрением прищурился мастер, словно боялся, что юная клиентка вот-вот передумает. Но Юстина тут же повернулась к нему спиной, и показала она в то место, где под слоем жира скрывался прогиб в позвоночнике. Большая часть веса у девушки уходила в живот, но и на спине собирались широкие складки, отчего Юстина решила, что собственных накоплений для татужировки ей будет вполне достаточно. — Какого размера? — оглядев будущий холст, на котором свободно свисала длинная белая футболка, уточнил мастер. — Как половина этого листочка. — Тогда прошу оплатить всё и проследовать на кресло, — кивнул мужчина сначала на кассу, за которой тут же раздалось шевеление, а затем на чёрное кожаное кресло, уже откинутое так, что на нём можно было лежать. Вперёд клиентов мастер проскочил к кассе и, сунув листок в сканер, принялся его редактировать. В ответ на это из-за стойки поднялась округлая голова, которую щеками тянуло вниз. «А вот и их карточка», — подумал Устин, встретившись взглядом с маленькими цепкими глазками на красном сонном лице — Семь килограммов, пятьсот граммов, — объявила голова женским голосом, что-то спросив у мастера. — У вас, кстати, скидка. — За что? — тут же удивились оба посетителя. Устин — которого напугала цена, и Юстина — которую приятно поразила скидка. — За сговорчивость и красивые глаза, — отвлёкшись от компьютера, ответил мастер и подмигнул растерявшейся девушке. Юстина неловко улыбнулась в ответ краем губ. Ведь это оказался первый раз, когда комплименты ей сделал мужчина, а не отцы или дядюшка — их и за мужчин можно не считать. Для Юстины они были вроде евнухов. А вот Устин растерялся, когда карточка уставилась на него — парень только сейчас понял, что не сможет скрыть от Манфреда затрату. Ещё и такую большую. В отличие от Юстины, Устин не смог бы так же быстро придумать оправдание — скрытничать он умел, а врать у него выходило плохо. Долго терзаться ему не пришлось, ведь к переходнику потянулась Юстина. С её стороны это был довольно отчаянный поступок — ведь для её фигурки потеря почти восьми килограммов окажется очень заметной. Но Устин не стал вмешиваться — всё равно, если Манфред когда-нибудь узнает об их выходке, то будет сердиться на обоих. — Я с самого начала не собиралась брать папины деньги, — опустив грустный взгляд на похудевший животик, тихо объяснила Юстина, когда подошла к креслу и несколько неловко отдала Устину курточку. А сама улеглась на кресло, уткнувшись лицом в чёрную скрипучую кожу и задрала подол футболки. Устин тактично отвернулся, не желая смущать девушку и себя ещё больше. Тут же рядом с ними оказался мастер с уже распечатанным на специальной тонкой бумаге рисунком, и Юстина вздрогнула, когда тёплая рука легла ей на спину, а в следующую секунду прошлась по съёжившейся коже холодной салфеткой. Что-то мыча себе под нос, иногда присвистывая, мастер неторопливо обрабатывал антисептиком спину девушки, и хотя ничего болезненного в этой процедуре не было, Устин невольно нервничал, слыша напряжённое дыхание Юстины и видя, как нервно сжимаются пухлые пальчики на подголовнике. Устин только сейчас заметил, какие у девушки короткие розовые ногти, похожие на маленькие сахарные леденцы. — Будем ставить обезболивающее? — прервал молчание мастер, перенося рисунок. — А зачем? — испуганно спросил Устин и тоже вцепился в курточку Юстины, словно искал в ней спасения. — Ну как же? Для художественного ожирения придётся прокалывать кожу по всему узору, и не все могут это терпеть. — Будем ставить, — тут же кивнула Юстина. Голос девушки показался Устину уставшим, будто она уже успела пожалеть о бунтарском решении. — Тогда потом полкилограммчика ещё придётся доплатить. Согласны? Юстина тихо угукнула, но Устину, который был склонен переживать из-за любого пустяка, показалось, будто новость о доплате расстроила его любимицу. Оно и понятно — заново наесть эти восемь килограммов будет не так-то просто. — Аллергия на что-нибудь есть? — Нет. — Хорошо. Тогда раз, два колем… Юстина мелко дёрнулась, когда под кожу вошла игла, тут же разливая нечто жгучее. Так повторилось несколько раз, и на каждый фигура девушки вздрагивала и раздражала воздух мелкой тряской. Устин отвернулся невольно — один вид шприца с обезболивающим вызывал в нём отвращение и страх. — А почему именно спираль? — видимо, желая как-то занять время ожидания, когда подействует обезболивающее, спросил мужчина. — Верите в символы? — Или есть какая-то история про это? — оживилась девушка за кассой. Было похоже, что подобные разговоры составляли единственное её развлечение. — Нет, — просто ответила Юстина, и Устин увидел быструю хитрую улыбку на её лице, — Она похожа на булочку с корицей. Парень тут же густо покраснел, а сидящий рядом мастер ухающе рассмеялся. — Да вы оригинальны, — заметил он, раскладывая специальные иглы, напоминавшие Устину булавки. — Да, так ещё никто не признавался в своей любви к сладенькому, — поддакнула девушка за кассой. — А вы, молодой человек, ничего себе не хотите? — весело прищурился мастер. — Может тоже какой-нибудь узор про еду? Или я могу дать вам готовые эскизы, и вы пока посмотрите. Может, обычное тату, если такое страшно? — Н-нет, я, пожалуй, откажусь, — всё ещё смущённый, ответил Устин. — Ну, мы не вправе вас заставлять, — пожал плечами мастер. — Ну как спина? — тут же обратился он к Юстине. — Не знаю… Она немного одеревенела, — немного подумав, ответила та. — Тогда мы можем начинать, — воодушевлённо заявил мастер. Устина удивляла такая лёгкость и непосредственность в словах и действиях мужчины, который казался чуть старше него самого, и от этого становилось ещё более неловко. Куда себя деть, парень не представлял, поэтому только отчаянней ёрзал и старался не смотреть на то, что этот рыжий делал с Юстиной. Но взгляд сам возвращался к рукам мастера, который, примерившись, быстрым и верным движением вогнал кончик булавки, как иглы решил называть Устин, под кожу девушки, и тот сразу показался с другой стороны линии рисунка, «запечатывая» её. Несмотря на обезболивающее, Юстина всё равно вздрогнула и ойкнула. Мастер, берясь за вторую иголку, сказал что-то ободряющее, но легче девушке стало не слов, а от протянутой, пусть и неуверенно, руки Устина. Как в детстве она держалась за Манфреда, так и сейчас уцепилась за большой палец парня. Устин с почти отеческой нежностью посмотрел на девушку и даже немного возгордился: Юстина всегда считала его скорее подружкой, чем вторым родителем. На каждой последующей игле девушка молча сжимала палец Устина, а тот морщился от болезненного зрелища, открывающегося ему. Не смотреть не получалось, а от вида выступавшей крови понемногу начинала кружиться голова — в какой-то момент парень начал бояться, что вскоре помощь и поддержка понадобятся ему самому. Но даже когда весь узор оказался между концами булавок и их головками, процедура не закончилась. — Вы так похвально терпите, — вдруг заметил мастер, и прежде, чем Юстина успела не то что ответить, хотя бы подумать, быстро продел длинную прозрачную нить в одно из отверстий, оставленных первой булавкой. Не ожидавшая такого Юстина снова тихо ойкнула и сжала палец Устина. Тот же с ужасом наблюдал за тем, как с веселой улыбкой мастер быстро прошивал узор, заменяя булавки на нить. — Она стянет ваш жир по рисунку, и потом он останется таким навсегда, — уже заканчивая, принялся объяснять мастер. — Если вы, конечно, не станете полнеть. Тогда рисунок тоже начнёт увеличиваться, пока не сольётся с вашими боками, но его можно будет легко обновить, — последнее слово затерялось в звоне выбрасываемых «булавок». С момента, как сюда пришли посетители, это было единственным громким звуком, так что задремавшая за кассой девушка вздрогнула и проснулась, с неприязнью глядя на коллегу. — Нитка специальная и сама растворится через несколько дней, так что приходить и убирать её вам не придётся, — обрабатывая свежую татужировку мазью, быстро проговаривал мастер. — Только повязочку надо будет поменять, но, думаю, вам помогут, — глянул он на Устина. — Помогу, — не в силах сдержать трусливую дрожь в голосе, пообещал он, не представляя, как будет делать это под надзором Манфреда. Манфред, как всякий порядочный писатель, был наблюдательным — и то, как похудела Юстина после бесплатной лекции, его насторожило. От Юстины же не укрылся отцовский прищур, исполненный подозрения, и она в точности с уверенностью прирожденной лгуньи повторила то, что говорила Устину на подходе к тату-салону — парню оставалось только подтвердить сказанное. Но Манфред, чувствуя неладное, всё продолжал выспрашивать и вглядываться в фигуру Юстины. Устин, бывший не столь внимательным, испугался, будто Манфред заметил, как повязка на спине пропиталась кровью и запачкала одежду. Но уже через минуту разубедился в этом, когда заглянул девушке за спину, пока вешал куртку. На недоверие Манфреда играла ещё и перестававшая действовать анестезия. Каждый раз, как он отворачивался, Юстина тянулась потереть спину, как-нибудь согнуться или просто морщилась. Устин восхищался её терпением, но понимал, что так скрываться от Манфреда станет ещё сложнее, и предложил ему сходить прогуляться и, может быть, по пути заглянуть в булочную за вкусненьким для Юстины — она ведь могла расстроиться из-за пропущенной лекции. В прилежность дочери Манфред свято верил и согласился. Прогулка вышла недолгой — булочная находилась в их же дворе, в соседнем доме. Но Устин вдруг понял: одному врать гораздо сложнее, а под пристальным взглядом Манфреда даже страшно. За двенадцать лет, проведенных в семье Кэйсеров, Устин усвоил, что Манфред очень добрый и спокойный, вот только грозная внешность упорно мешала в это поверить. — И как сходили? — повторил Манфред свой вопрос, пока они шли через двор. В первый раз мужчина задал его, как только Устин с Юстиной переступили порог квартиры, и парню такая дотошность показалась крайне неприятной. — Юстина же сказала, что ходили зря, — вздохнул Устин, глядя себе под ноги, хоть те и не было видно из-за свисающего тяжёлого живота. — Устали, — чуть подумав, добавил он, всё ещё не решаясь повернуться и честно посмотреть Манфреду в глаза. — Но я же вижу, что что-то не так, — возразил Манфред и нежно, что совсем не подходило его серьёзному тону, обнял Устина со спины. — С вами что-то случилось? Скажи, если так. Что бы это ни было, я не буду на вас злиться. Но если на вас напали, то мы с тобой прямо сейчас пойдём в участок, — немного успокоив голос, предложил он. — Я понимаю, что вам может быть страшно сознаться, но что бы ни произошло, я всегда буду на вашей стороне. Устин расслабленно фыркнул — Манфред в своих подозрениях оказался даже не близко. Это успокаивало, а тревога любимого показалась парню даже трогательной. Окончательно успокоившись, он придержал Манфреду дверь булочной и ненадолго прикрыл глаза, почувствовав тёплые сладкие запахи свежей выпечки. — С нами всё хорошо, — повторил Устин уже твёрже и, смущаясь прохожих, взял мягкую ладонь Манфреда пухлыми пальцами, — мы просто устали ходить. Честно, — осмелился он посмотреть во встревоженные глаза и улыбнулся. — Ты же мне веришь? — Верю, но почему-то всё равно тревожно. — вздохнул мужчина и резко переменил тему, — может, возьмём булочек с корицей? Юстина их очень любит. Манфред не понял, чему усмехнулся Устин, но тоже улыбнулся.