Облака из сахарной ваты

Из всех магазинов, которые только имелись в столице, Юстина признавала только продуктовые. Остальные же — особенно одежные и обувные — она ненавидела. Обувные, где по часу или два приходилось мерять пару за парой, вообще казались ей сущим кошмаром. А одёжные… Увы, если учесть то, как девушка сильно полнела, выбираться на шопинг приходилось часто — свои вещи Устин и Манфред ей не отдавали. Юстина смиренно выдохнула, оглядывая тянущиеся вдоль стен вешалки, и закатила глаза — на другие способы, которые помогли бы девушке выразить своё возмущение, сил не осталось. В этих бутиках невыносимо жарко. И она обошла уже третий. Ну и вдовесок ко всему, сюда её потащил отец — Юстина понятия не имела, с чего это он вдруг вздумал, что его дочери надо полностью обновить гардероб, раз она завтра пойдёт на работу. Говорить ему о судейских дамах, которые приходили на работу чуть ли не в пижамах, оказалось бесполезно. Манфред откуда-то взял, будто уважающий себя юрист обязан одеваться на манер секретарш из фильмов для взрослых. Юстина же больше всего любила свои разноцветные джемпера и по-модному широкие джинсы, которые свободно болтались даже на её слипающихся бёдрах. Зачем ходить за одеждой, если та, что есть, выглядит прилично и не лопается по швам? Юстина уже спрашивала отца об этом, но он, терпеливо сохраняя молчание, перебирал одежду в женском отделе и явно не собирался уходить. Юстине оставалось лишь плестись за ним, изнемогая от духоты, надоедливой тихой музыки и скуки. Спасением оказались банкетки для примерки обуви, расставленные по торговому залу там и сям. Заметив поблизости незанятую, Юстина тяжело плюхнулась на ярко-лиловый дермантин, и пока отец подбирал одежду, в которой его дочери было бы не стыдно пойти на работу, хватала воздух ртом, пытаясь прийти в себя — на третьем бутике силы девушки окончательно иссякли. А ведь она была не самой крепкой ещё до того, как отец разрешил ей набирать вес. Что уж говорить о нынешних днях, когда возможности хватало неспешно пройти метров сто, а потом минут двадцать отдыхать и задыхаться. И хотя полнела она довольно медленно, привыкнуть к новым формам всё равно не могла. Юстина машинально одернула тесноватый джемпер. Она делала это чаще, чем поправляла очки. И, отыскав взглядом отца, который стоял у вешалки, пестревшей разноцветными блузочками, капризно выпятила пухлые губы. При виде отца, который направлялся к ней в сопровождении стройной продавщицы, девушка уже приготовилась возмущенно зарычать, но за неё не менее грозным урчанием ответил желудок. «Я не ела уже второй час. Надо будет непременно купить себе что-нибудь вкусненькое, в качестве моральной компенсации, раз в ресторанный дворик папа со мной не пойдёт», — Юстина вворачивала в речь канцеляризмы так же часто, как поправляла одежду. Странно, этот джемпер Манфред купил ей не так давно — так почему же он постоянно задирается? — Я тебя чуть не потерял, — подойдя к недовольно пыхтящей дочери, признался Манфред. Через руку он перекинул несколько нарядов, больше похожих на мрачного цвета мешки. — Посмотри, что я тебе подобрал. Размер вроде твой. — Я устала, — совсем несолидно для своих двадцати лет захныкала Юстина, не смущаясь продавщицы, которая с вежливым любопытством смотрела на них, ожидая распоряжений. Манфреда же присутствие черноволосой девушки в форменной жёлтой блузке смущало. Он поднял на уровень глаз дочери пару небесно-голубых бархатных туфель и пообещал примиряющим тоном: — Ты только померяй, и мы пойдём домой. Тебе нравятся эти туфли? Юстина категорически помотала головой. Дрожание массивного валика жира на её шее вызвало у Манфреда лишь улыбку: — Всё равно примерь. Девушка, помогите нам, пожалуйста. Продавщица с готовностью опустилась на корточки, чтобы снять с ног Юстины, опухших от этого невыносимого хождения, старые пошарканные туфельки и надеть новые. Для неё эта работа была привычной — такие девушки стояли на входе в магазин, дожидаясь, когда кому-то понадобится помощь. Одеваться самостоятельно сейчас мало кто мог, особенно женщины — для худеньких продавщиц не было ничего сложного помочь покупателю переобуться, застегнуть крючки на спине или подтянуть брюки. В магазинах они появились недавно, стоило жителям города сделаться совершенно беспомощными под весом собственного богатства. Но Юстина, бывшая чуть младше своей «горничной», ещё не успела проникнуться к ним уважением. И даже не шевелилась, пока на неё надевали туфли. «Удивительно, как папа ещё держится», — из-за придавившего колени живота Юстина не видела своих ног и могла верить только Манфреду, который заметил, отступив чуть назад: — Выглядят они прелестно. А как ощущения? Не жмут? Юстина закатила глаза и неуклюжим движением ног стряхнула туфли на пол. Отец и продавщица оглядели её с одинаковым неодобрением. Девушка и сама знала, что вид имеет не самый парадный. Она слишком устала, чтобы вдумываться в свои ощущения. Кажется, туфли были удобными. Так-то они симпатичные. Без каблуков, на толстой плоской подошве — широкие, да и цвет у них приятный. Продавщица покорно подняла туфли и отдала Манфреду. Он виновато пожал плечами, словно извиняясь за поведение дочери, и умоляющим тоном обратился к Юстине: — Ходить в них тебе всё равно не придётся. Давай возьмём! Они сегодня по скидке, всего за двести граммов! — Ты набрал мне одежды уже на целую тонну, — Юстина кинула пренебрежительный взгляд на вещи, которые Манфред держал в руках. В двух предыдущих магазинах они ничего не подобрали. И всё потому, что Юстина, словно маленькая, упрямо канючила и просила его поскорее закончить. Продавщица не смогла сдержать исполненный мучения вздох. Манфред растерянно повёл плечами — он любил магазины женской одежды и за перебиранием модных тряпочек мог с удовольствием провести несколько часов. Особенно когда дело касалось Юстины. Накануне ей наконец-то ответила одна из контор, куда девушка подавала резюме. Юстина так обрадовалась этому звонку, что была готова пойти на работу хоть в домашней одежде. Но Манфред, подходивший во всем событиям в жизни дочери очень ответственно, заверил её — для работы в конторе нужно иметь соответствующий наряд. При этом он так посмотрел на растянутые домашние штаны и водолазку Юстины, что девушке не оставалось ничего, как согласиться и посвятить последний свободный день шопингу. Вернее, шопингом занимался Манфред, а дочь исполняла при нём роль модели. Она бы могла и сама покупать себе одежду — для этого Юстине хватало и объёмов, и разумения — но Манфред, знавший её любовь к практичной, но некрасивой одежде, всегда занимался этим сам. Получалось у него не хуже, чем у стилиста. Приходилось с ним соглашаться. — Ладно, что ты ещё подобрал? — устало спросила Юстина, не представляя, как будет вставать с пуфика в очередной раз, и подперла щёку ладонью. — Вот, посмотри, кажется, симпатичная вещь, — Манфред снял с руки скромное синее платье с белым воротником, как у рубашки. — Но оно же крошечное! — капризно воскликнула Юстина. — Сюда же даже моя рука не протиснется! Платье и вправду выглядело очень узким и скорее бы подошло очень стройной девушке, какой Юстина не была уже давно. — Но оно сшито из нового материала, который сейчас в большом ходу, — заверил её Манфред и показательно растянул рукав. — Эта ткань растягивается практически на любую фигуру! Оно просто выглядит маленьким, а на самом деле сядет на тебе идеально! И места в шкафу будет занимать немного, не то что все эти твои размахайки. — Ага, и я буду выглядеть в нём переваренной сосиской, — Юстина надула губы, скептически оглядывая платье. — Ты говоришь так, будто хочешь его мне побыстрее продать. — Просто примерь его, — тихо, почти умоляюще произнёс Манфред. — Я не нашёл ничего, что подошло бы тебе. Сама знаешь, ты очень быстро полнеешь, и будет неразумно покупать тебе офисную рубашку и юбку. Ты же не хочешь, чтобы они лопнули на тебе по швам посреди рабочего дня? — Вот только не надо меня упрекать, — Юстина рывком поднялась с пуфика, отчего её милое запыхавшееся личико и вовсе сделалось красным. — Ладно, примерю. Но ты же не пойдёшь со мной в примерочную? — Разумеется, пойду, — Манфред попытался одернуть оранжевый джемпер дочери, неприлично задравшийся на животе. — Но покупать тебе вот такие вещи в качестве «моральной компенсации», — передразнил он Юстину, — даже не проси. У тебя и так достаточно одежды, чтобы носить дома. — Ладно, — Юстина поспешно накрыла ладонью небольшую полоску бледной кожи, любопытно выглянувшую из-под подола. — Пошли, а то я уже устала. Манфред хотел поспорить, кто из них устал больше, но взглянув на надутые щёки дочери, лишь вздохнул, направляясь к примерочным комнатам. Продавщица шла за ним по пятам. На входе в примерочную уже столпились девушки, каждый раз смотревшие на Манфреда с огромным удивлением, к которому мужчина давно привык. Юстине же от этих взглядов, изучавших её отца, становилось совсем неловко. Спрятавшись за спиной Манфреда, она снова ощущала себя маленькой, а не той взрослой женщиной, которая уже завтра пойдёт работать и которой ей так хотелось быть. — Вы вместе? — девушка, раздававшая номерки, с таким же подозрением посмотрела на Манфреда. — Да, — ответила за отца Юстина, — надеюсь, мы поместимся. Девушка ещё раз перевела взгляд с наполовину седого мужчины на девушку в очках и недоверчиво подала номерок. — Может, ты закроешь занавеску? — нахмурилась Юстина, втиснувшись в примерочную. Для неё одной места здесь было достаточно, но рядом с отцом она чувствовала себя сельдью в бочке. — Я тебя прикрою, — усмехнулся Манфред, чья массивная фигура надёжно перегораживала проём. — Переодевайся, мне жарко. Показушно стесняясь, Юстина отвернулась к зеркальной стене, чтобы стянуть джемпер. Отец тяжело дышал ей в спину, и девушка похвалила себя за то, что утром догадалась надеть под джемпер ещё и майку. Бюстгальтера она не носила — женщины в столице давно от них отказались, а модельеры поняли, что нет смысла выпускать бронированные кружевами лифчики, которые стоили как непозволительная роскошь, а никакого удобства не приносили. К тому же, у Юстины грудь казалась довольно маленькой на фоне живота, который первым выскользнул из-под пушистой оранжевой ткани. В этот момент Юстина совсем забыла про уютно устроившуюся на спине спиральку. Она уже немного потеряла форму и стала больше овальной, чем круглой, но всё ещё была очень хорошо видна. Девушка три года успешно прятала от отца татужировку, но сейчас вздрогнула, услышав за спиной похолодевший голос отца: — Скажи, пожалуйста, что это мне плохо, а не тебе, и мне мерещится то, что я вижу. — Ты про татужировку? — трусливо пискнула Юстина, столкнувшись со взглядом отца в зеркале, и замерла, стянув джемпер лишь наполовину. — Она ведь всё равно со временем расползётся и станет не видна… — Ну я же просил, чтобы меня это не касалось, — устало протянул Манфред сквозь зубы и отвернулся, бормоча себе под нос, — я надеялся, что ты меня поймёшь, или хотя бы не будешь скрывать… Ладно, я все понимаю, такая мода. Но об этом мы с тобой потом поговорим, — прибавил он угрожающе и отмахнулся: — Так ты будешь что-нибудь мерять? Юстина суетливо дёрнулась, выпутав из джемпера голову, и потянулась к платью, стараясь не смотреть на отца. Татужировка внизу спины жглась, как след от клейма. Платье из странного шерстяного эластика оказалось вполне удобным, а вся примерка — не таким уж мучительным мероприятием, но к кассе Юстина всё равно плелась в расстроенных чувствах. Отец, похоже, хотел окончательно испортить ей настроение, раз подтолкнул её к кассе, а сам встал позади, усмехнувшись: — Раз ты теперь самостоятельная, плати. Юстина обмерла, встретившись взглядом с дружелюбным лицом кассирши, которая ловким жестом развернула к ней переходник, а сама принялась пробивать вещи. Юстина нервно облизнула пересохшие губы — раньше за одежду платил Манфред. А сейчас на табло кассового аппарата вспыхивали квадратные зелёные циферки, и сумма их выходила совсем неутешающей. Туфли за двести граммов, да платье восемьсот, шло по акции, итого… — Тысяча граммов, приложите животик. Несмотря на столь значительную потерю, из магазина Юстина поплелась с таким видом, словно весила на пол-центнера тяжелее. Манфред, который взялся понести совсем лёгкий пакет, терпеливо игноривал сердито изогнутые брови дочери, но страдальчески возвел глаза к темно-голубому летнему небу, когда до его ушей донёсся вопрос: — Мы же сейчас поедем домой? Я очень устала, правда! Круглые щёки Юстины раскраснелись, пока она спускалась с лестницы торгового центра на парковку, а за очками, в которых отражалось уже по-осеннему низкое солнце, обиженно поблескивали слёзы. Она чувствовала, что отец затаил на неё обиду из-за татужировки, но при этом честно пытался делать вид, будто всё в порядке. Но по его растерянному задумчивому лицу становилось понятно, что ничего не нормально, хотя он и пытался смириться. — Конечно, печенюшечка моя, — устало вздохнул Манфред и потянулся за ключом от машины. Как бы он ни уставал, силы на ласковые слова у него всегда находились. Мужчина видел, что дочери и вправду плохо, и открыл ей дверь — Юстина от потери сил делалась совсем неуклюжей. — Ты как будто совсем не рада, что мы сейчас поедем, — не отводя глаз от показаний на спидометре, заметил Манфред, когда услышал, как на Юстине защелкнулся ремень безопасности и зашуршал бумажный пакет с платьем. — Если ты повезёшь меня к Баптисту, я только больше расстроюсь, — девушка недовольно надула губы и резко опустила шторку на лобовом стекле. — Мне для полного счастья только этого и надо! Манфред тяжело вздохнул, выруливая с парковки. Разговоров о Баптисте ему больше всего не хватало. — Ну а куда ещё тебя везти? И почему тебе так не нравится Баптист? Вы же уже столько вместе живёте… На самом деле Манфред кривил душой и с трудом скрывал это — он терпеть не мог ушлого Баптиста, который совсем не походил на мягкого младшего брата. Баптист во всём был на редкость упорным — он не бросал попыток набрать в весе, чтобы понравиться Юстине и Манфреду, но меньше пока у него получалось второе. Он уже мог почти любовно погладить собственный живот, пока слегка выглядывающий из-за ремня, чем очень гордился. И хотя это всё не помогало ему стать чуть менее противным типом, Манфред соглашался терпеть его только из-за того, что у этого сухопарого блондина была кондитерская и собственная квартира. К тому же он оказался так любезен, что предложил Юстине пожить у себя, пока она ещё не устроилась на работу, а Манфред с Устином занимались ремонтом. — А почему не домой? — Юстина сощурилась, прикрывая глаза от солнца, и Манфред невольно отметил, что жест вышел очень красивым, хотя девушка сердито бурчала себе под нос: — Почему вы меня от себя гоните, как только я колледж закончила? Ещё и к Баптисту! Вот чем мне может нравиться этот старый зануда? Он работает в кондитерской, а ни разу не принес нам даже самого маленького тортика! Он же и тебе не нравится, зачем ты тогда спрашиваешь вообще… Она тяжело выдохнула и отвернулась, разглядывая столпившиеся на светофоре автомобили. В соседней машине разворачивалась трогательная сцена — муж сосредоточенно глядел на светофор, но не забывал открывать рот, когда сидящая рядом жена протягивала ему ложку с мороженым, контейнер с которым стоял у неё на животе. Обоим было лет по сорок пять. — Дома сейчас перестановка: мы с Устином купили более компактную мебель, и он остался дома, чтобы выложить наши вещи из старых шкафов, а их подготовить к разборке, — протянул Манфред. Он хотел обернуться и ободряюще улыбнуться, но не мог отвлекаться от дороги, поэтому грустно объяснял, — дома сейчас просто слишком мало места для нас троих, да и мы не скоро закончим, так что ты только больше устанешь. А что Баптист мне тоже не нравится, это верно, — немного подумав, он кивнул, и щетинистая шея сложилась в широкую складку. — Но я его уже хорошо знаю, и могу думать, что он вполне безвреден, хотя и очень противен. Юстину не обнадёжил его миролюбивый тон — отсчитывая секунды на светофоре, она злобно прошипела: — Очень вовремя вы затеяли ремонт. Злости её надолго не хватило — девушка тут же крутанулась в кресле и жалобно спросила: — А когда вы закончите, можно мне будет вернуться? Я не готова жить с Баптистом всё это время! Безвреден он, конечно! Он ко мне лезет целоваться и обнимает даже, а мне мерзко от этого! Представив, как некрасивый Баптист, которому стукнуло уже целых тридцать восемь лет, пристает к Юстине с ласками, Манфред неприязненно сморщился и с тоской ответил; — У нас слишком маленькая квартира всё равно, ты же помнишь. Мы не можем вторгаться к соседям, сломав стену, чтобы места было побольше, а сами по себе они не расползутся. Втроём мы просто не сможем жить. Или нам придётся следовать чёткому расписанию и никогда не видеться, чтобы не застрять втроём где-нибудь. А ты можешь приезжать в гости! — проехав сложный поворот, откуда до дома Баптиста оставалось совсем немного, воскликнул он весело. — Тогда это будет не так заметно, потому что мы не успеем так притереться. Да и к тому же ты же уже достаточно взрослая, чтобы попробовать жить самой. Считай Баптиста вредной нянькой, или кем ещё? Он, вроде, от чистого сердца старается помочь тебе. Он тебя любит. По-своему. Последнее Манфред произнёс с такой надеждой, будто хотел убедить себя в том, что говорил, но Юстина услышала в его голосе нерешительную дрожь и горячо возразила: — Разве я такая маленькая, что за мной надо присматривать? Или я стала для этой квартиры слишком толстая?! — крикнула она, уже готова расплакаться. — Мы же раньше все помещались, и все было хорошо… Я может не хочу жить одна. Я с вами хочу. А вы меня гоните… К этому противному Баптисту… Она надвинула очки покрепче на нос, так что стекла вонзились в нежные щёки, и скрестила руки на животе, пока Манфред приходил в себя после этого выговора. — Булочка моя… — нерешительно вздохнул он и, когда машина встала на очередном светофоре, повернулся к Юстине и мимолётно коснулся её плеча: — Но ведь нельзя вообще всю жизнь провести с нами. Мы с Устином не сможем быть с тобой всю твою жизнь, ты это понимаешь. И лучше, если ты начнёшь постепенно привыкать к этому уже сейчас, а не когда момент настанет. Юстина мелко кивнула, соглашаясь, но в глубине души в корне не соглашалась с отцом. В компании отца и Устина она всегда чувствовала себя спокойно и уютно. Её не ругали, не контролировали — наоборот, окружали самой нежной заботой. Нет, конечно, иногда Юстина этим пользовалась и устраивала родителям весёлые минутки — мысль о том, что отец видел татужировку, заставляла её краснеть — но сбегать из-под их крылышка совсем не хотела. Ведь Устин и Манфред целых двадцать лет были её компанией. Юстина считала их своими лучшими друзьями и по-настоящему им доверяла. С другими оказалось не так-то легко строить отношения. Гораздо лучше казалось в привычном мире, который состоял из родителей и ими же заканчивался. Юстина только начинала исследовать пределы этого мира — инфантильно, неуверенно, но правдиво. Баптист в родную картину вселенной не вписывался совершенно — ни как дядюшка, ни как «парень», ни как друг. Как его ни поверни, он оставался противным, слащавым и несносным типом — тем самым дядюшкой, с кем бы ни один человек не захотел бы сесть рядом на семейном празднике. И Манфред знал это прекрасно. Поэтому он смущённо замолчал и отвернулся, так как светофор сменил свет, а потом тихо заговорил: — Да и в мире же есть не только Баптист, если ты не можешь быть совсем одна. Ты хорошо разбираешься в людях, и разве не встретила никого, кто был бы лучше? — Нет, я никого не встретила, ты же знаешь, — мрачно процедила Юстина, глядя на серые дома, стремительно проносящиеся мимо машины. — Мне никто не нравится. А если и нравится, то я не нравлюсь ему. Если бы я могла, то встречалась бы с Устином, — она чуть улыбнулась, найдя силы пошутить, и снова сникла. — Тогда ты опоздала, — тоже усмехнулся Манфред. — Да и не знаю, можно ли встречаться с подружкой. Баптист жил в том же доме, где на первом этаже находилась подвластная ему кондитерская, и Юстина невольно загрустила, увидев знакомую вывеску в виде голубого облачка, по которому вились розовые буквы. А Манфред, притормозив перед светофором, наоборот, предложил, словно простил дочери все её выходки в магазине: — Не хочешь сейчас заехать и чего-нибудь сладенького купить? Я тут недавно был, и место очень даже хорошее. Даже визитку забрал, — он пошарил в бардачке рядом с коробкой передач и поднял маленькую картонку, где было нарисовано такое же облачко, и прибавил искушающим тоном: — У них очень вкусный фисташковый торт с малиной. Юстина уныло помотала головой в ответ и отвернулась, лишь бы не видеть яркую вывеску. Почему-то всё, чего касался Баптист, казалось ей отвратительным. Про здешнее вкуснейшее мороженое она давно позабыла. Манфред пожал плечами, втайне жалея, что не смог поднять настроение дочери. На ум ему пришло только одно. — Могу подняться с тобой и сказать Баптисту, чтобы тебе не мешал. Меня он боится, так что до утра можешь быть спокойна, — нерешительно предложил он и, незаметно подсунув визитку в чуть хрустнувший пакет с платьем, тронулся с места. Манфреду визитка была не нужна, но он скромно надеялся, будто Юстина захочет побаловать себя вкусненьким. Девушка почувствовала, что сердиться на неё больше не собираются и обернулась, с трудом выжав беззаботную улыбку: — Нет, я сама. Меня Баптист иногда тоже слушается и должен понять, что я не хочу его видеть. Манфред фыркнул, ненадолго усомнившись в умении дочери ладить с людьми, которое он только что хвалил, и повернул во двор. Юстина хмуро поджала губы, с неприязнью оглядев ненавистный двор, куда она по своей воле ни за что бы не пришла. В дороге девушку разморило, и теперь она думала лишь о том, как бы поскорее оказаться дома. Желательно рядом с отцом и Устином. Но увы — Манфред припарковался у самого подъезда, прямо под окнами Баптиста, с облегчением отодвинул кресло подальше и усмехнулся: — Всё никак не могу привыкнуть к твоему автомобилю. Столько всяких примочек, и, подумать только, это всё для того, чтобы живот не мешал. Юстина грустно улыбнулась и неохотно отстегнула ремень. Эту машину небесно-голубого цвета, кокетливо отливавшую перламутром в солнечные дни, отец подарил ей на двадцатый день рождения, и девушка даже несколько раз садилась за руль. Сегодня штурвалом управлял Манфред, и девушка чувствовала себя немного виноватой — не только из-за этого — отчего на прощание решила исправиться и покраснела, пытаясь произнести: — Спасибо, что съездил со мной. Платье и вправду очень симпатичное. Я его завтра надену. — Как хочешь, — мягко ответил Манфред и потянулся через рычаг передач, чтобы чмокнуть дочь в кончик носа. — Я скажу, когда мы закончим, и можешь приезжать в гости. И сама рассказывай, как будет что новенькое. — Конечно расскажу, — Юстина улыбнулась уже не так вымученно, — я буду по вам очень скучать. — Мы тоже. Мы с Устином любим тебя, помнишь? — И я тебя тоже люблю, — прошептала Юстина, сморщив нос, чтобы не расстроить отца очередными слезами, и стремительно развернувшись, пошла к подъезду. Манфред остался в машине — передохнуть, прежде чем идти домой. А до их с Устином дома отсюда было далеко. Устало охая на каждом шагу, Юстина зашла в квартиру. Закрыть дверь бесшумно помешал неудобный пакет — когда повесить его на локоть не получилось, девушка раздражённо бросила его на пол, и угрюмо вздохнула, жалея, что приходится так обращаться с вещью, которую ещё недавно держали папины руки. — Привет, — буркнула она появившейся в коридоре тонкой тени Баптиста и села на маленький, но крепкий стульчик. Хоть что-то в этой квартире не трещало и не скрипело под её весом — оказываясь на территории господина Ланзо, Юстина призывала на помощь всю грацию и осторожность, какой у неё давно уже не осталось. — Здравствуй, дорогая, — проворковал мужчина, совсем не обращая внимания на то, как недовольно согнулась мягкая спина, когда он постарался обнять Юстину. Такие мелочи его не беспокоили — к своей цели Баптист всегда шёл по головам. Несмотря на усталость, девушка нашла в себе силы турнуть его локтём в бок. Для этого пришлось оторваться от снимания обуви, что сделать, когда и так пухлые стопы обиженно надулись на хозяйку от долгой ходьбы, было тяжело, так что в слабый удар Юстина вложила даже больше силы, чем хотела бы. Но Баптист, словно вовсе и не заметив болезненного тычка, мирно опустился рядом на пол и попытался заглянуть в пакет. Намёк он понял верно, но отставать не собирался. — Отец здорово затаскал тебя, как я погляжу! Никогда не понимал, как он может ходить с тобой за одеждой. Ты, наверное, устала? — интонация получилась участливой, как Баптист и хотел, но голос у него был такой громкий, что Юстине каждый раз хотелось зажать уши. Сейчас она смогла лишь недовольно проворчать: — Да. И слушать мне сейчас тоже тяжело. Едва не прижав Баптиста к стене боками, она медленно пошла во вторую из двух маленьких комнат, волоча за собой пакет, и примирительно пояснила, не желая устраивать лишних пустых разговоров: — Голова раскалывается. — А всё ради платья из какого-то нового материала! — приперев своим телом дверь второй комнатки изнутри, продолжала она жаловаться уже самой себе — столь тихо, что едва себя слышала. — Вот сейчас накуплю себе сладкого, отъемся, чтобы даже этот материал не выдержал, а потом верну это платье, потому что не подходит. Может, тогда и папа отстанет, раз и оно на мне расходится. Она бросила пакет на кровать и следом растеклась по ней — матрац податливо прогнулся под девушкой и её обидой. Но Баптист, следовавший за Юстиной по пятам с назойливостью не то почуявшего кровь комара, не то частного детектива, тоже оказался в комнате и рядом на кровати. Казалось, ничего не могло его спугнуть и прогнать, ведь даже недовольно надутые губки и сердито сведённые брови девушки, изогнувшиеся спинами двух злых кошек, остались незамеченными. — А что за платье? — затараторил он, только увидев, как Юстина чуть приоткрыла глаза. — Ты же его для того, чтобы ходить на работу, купила? Мне не особо интересны женские шмотки, но если ты говоришь, что оно на тебе чуть не лопнуло, то я бы хотел взглянуть на тебя в нем. На последней фразе ярко-голубые глаза Баптиста загорелись таким огнём, что Юстине сделалось тошно, и она недовольно прошипела, протянув пакет: — Можешь посмотреть его без меня в нём. Хоть сам надень, только меня не трогай. Оно растягивается, — прибавила Юстина, заметив, каким любопытством полыхнули глаза мужчины, и как его широкий некрасивый рот приоткрылся, готовый задать вопрос. Девушка брезгливо отвернулась и очень вовремя заметила торчащий из складочек платья уголок визитки, которую в машине ей подсунул Манфред. И прежде, чем рука Баптиста коснулась хрустящего материала, она дёрнула пакет на себя, не давая его забрать. Юстина и сама не понимала, почему вдруг испугалась, что Баптист увидит название и номер кондитерской, но какое-то внутреннее предчувствие заставило её забрать визитку и переложить в карман джинсов, а только после этого снова отложить пакет в сторону. — Ясно, тебе не до меня, — в голосе Баптиста, который решил не игнорировать эту странную манипуляцию, проскользнули обидчивые нотки, но Юстина лишь порадовалась этому и злорадно рассмеялась про себя. — Я тогда положу этот пакет в шкаф, а ты пока лежи. — Баптист любил делать вид, что он выше простых глупых обид. Вот и сейчас нацепил непроницаемое лицо, словно плевал на неловкий разговор. И хотя выражение сдержанного благородства пришлось ему к лицу, но произнёс он это со столь высокомерной и поучительной интонацией, что губы девушки непроизвольно дёрнулись и нервно изогнулись. — Хочешь что-то заказать, как я вижу? — заметив перемену в лице Юстины, Баптист трусливо поспешил сменить тему. Несмотря на въедливый нрав, скандалил он редко — устал от ругани за двадцать три года, провёденных в родительском доме подле матери-истерички. — Да, мне сладенького хочется, — призналась Юстина, и голосок у неё сделался нежный и тоненький, каким она всегда разговаривала с Баптистом, когда не хотела его сердить. — А то я находилась и устала. А по пути как раз кондитерская была, но я решила найти их доставку, а не внутри толкаться. Я сейчас правда не в настроении наряжаться, не обижайся, А то, боюсь, расплачусь. Дай я сначала поем, успокоюсь, а там может и настроения хватит, чтобы показать тебе платье. Баптист согласно кивнул, и его грубое лицо ненадолго показалось Юстине почти симпатичным. На сегодня со вниманием Баптиста оказалось покончено, выходит, дальше можно жить спокойно — поняв это, девушка тоже смягчилась. Ругаться и скандалить она не умела и радовалась каждой ссоре, которая умирала в зародыше. Наверное, татуировщик не зря сделал ей тогда комплимент — умоляющие глазки она умела делать отлично. — Тебе заказать что-нибудь? — примирительно спросила Юстина и улыбнулась, доставая телефон. Визитку девушка по-прежнему прятала в пухлой ладони, будто Баптист мог не одобрить того, что она лакомится в его кондитерской. Ведь раньше Юстина никогда этого не делала — наоборот, всё время, что они жили вместе, она ни разу не заказывала еду. — Нет, я уже успел пообедать, — растерянно поджав тонкие губы, невпопад ответил Баптист и попятился к двери, бросив напоследок: — Но возьми нам на вечер пирожных. К счастью Юстины, он не выглядел довольным. Видя раздражение, всё ещё искажавшее приятные черты девушки, он предпочёл уйти из комнаты, чтобы в следующее мгновение зашуметь чем-то железным на кухне. На такие тонкости хрупкой мужской натуры Юстина не обратила внимания — она тоскливо вслушивалась в долгие гудки. Чтобы было удобнее разговаривать, она легла на бок, позволяя животу растечься по кровати, а уставшим ногам опуститься на мягкий матрас. На миг Юстина даже испугалась заснуть во время разговора — настолько она устала. Ей не очень хотелось сейчас хоть с кем-то говорить. Да Юстина и не знала, что будет заказывать, но из принципа уже не могла прервать звонок. И оживилась, когда вместо очередного гудка на том конце раздалось тихое дыхание, а вслед за ним — приветливый женский голос: — Кондитерская «Сладкие облака» приветствует вас. Что будете заказывать? — сразу перешла к делу операторша, немного сбив Юстину с толку. Девушке понравился её густой мягкий голос, совсем молодой — похоже, они оказались ровесницами. — Даже не знаю, я так устала… — тяжело вздохнула девушка и пристыженно прикусила язык. Откровенничать перед незнакомым человеком, который, наверняка, совсем не хотел тратить своё время на жалобы клиентов на свою жизнь, показалось ей ещё хуже, чем невыносимость Баптиста, отчего Юстина поспешила исправиться и замять свою неловкость чужими словами: — Можете что-нибудь посоветовать? Такое воздушное, как облако из сахарной ваты, и какие-нибудь пироженки. — Уставшим людям лучше всего что-нибудь лёгкое, например, меренги, — мгновенно сориентировалась операторша. — У нас есть лимонные и клубничные. А пирожные могу посоветовать вишневые с белковым кремом. Они очень нежные и лёгкие, таят во рту, словно сахар. Сахарная вата у нас тоже есть, — добавила она хитро, и Юстина почувствовала в её голосе улыбку. Эта девушка с приятным голосом определённо нравилась ей своей деловитостью и тем, что не собиралась залезать в чужую личную жизнь, где ничего счастливого не было. — Ну хорошо, я поверю вашему совету, — Юстина расслабленно прикрыла глаза и сладко улыбнулась, уже представляя все лакомства, о которых говорила операторша. — Упакуйте мне тогда, пожалуйста, две клубничные меренги, шесть пирожных и хорошее настроение, — попросила она и усмехнулась. — Шучу-шучу… — Пить что-нибудь будете? У нас есть лимонад, кофе, чай и молочные коктейли на основе восемнадцати видов мороженого, — девушка ничуть не смутилась кривой шутке и, кажется, продолжала улыбаться. — Нет, спасибо, я люблю тёплое пить, когда ем сладкое. Юстину удивляла собственная разговорчивость, хотя язык её едва шевелился от усталости. Она надеялась подремать до прихода доставщика, и почти не думала, догадываясь, что разговор подходит к концу. — Хорошо. Ваше имя и адрес? — голос доброжелательной операторши на секунду сорвал незаметную пелену подступающей дрёмы. Пробормотав на автомате своё имя и название улицы, где жил Баптист, девушка широко зевнула, и снова на секунду провалилась в забытье. — Люблю тебя, — совершенно машинально шевельнулись её губы, привыкшие говорить это отцам и иногда, совершенно бездумно, неразборчиво бормотать в ответ назойливому Баптисту. — Ой, извините! — через секунду спохватилась Юстина, проснувшись от зазвеневшей на том конце тишины. Стыдливый румянец залил её лицо. — Я по привычке… — За признание в любви вам будет скидка, — раздался торопливый весёлый ответ. Операторша этого тоже совсем не ожидала, и теперь судорожно соображала, стараясь что-то придумать. — Желаю вам насладиться нашими пирожными, — наконец выпалила она и торопливо отключилась. Юстина немного грустно вздохнула и отложила замолкший телефон. Она ощущала себя крайне неловко перед дружелюбной операторшей с приятным голосом, который почему-то всё ещё держался в её голове и уходил куда-то вглубь самой девушки — как будто искал что-то. Но Юстина лишь устало поморщилась и прикрыла глаза, списывая всё на усталость, которая почти мгновенно слепила ей глаза. Она отвернулась к стене и попыталась представить, что делала, если бы отец привёз её домой, а не к Баптисту. После учёбы Юстина обычно успевала к обеду. Если Устин был на работе, на стол накрывал Манфред, любивший домашнюю кухню, которая, жаль, не всегда ему удавалась. И тогда приходилось есть и густой суп, и мясо с гарниром, и салат, и выпечку на десерт. Всё это было чаще всего вкусно, но куда больше Юстине нравилось обедать, если с ней оставался Устин. Тогда Юстина отдавала парню свою порцию, а Устин ей — свои запасы. У него в комнате всегда находилось вкусненькое, которое можно было не выкладывать на тарелку и не есть вилкой — пицца, бургеры, полоски жареной картошки, пончики, пирожные… Юстина обожала такие обеды — чуть больше, чем те, когда дома вдруг не оказывалось никого. Это случалось крайне редко — родители почему-то боялись оставлять её без присмотра. В отличие от других детей, Юстина не любила одиночество, и сильно скучала, ожидая родителей. От грусти у неё всегда пропадал аппетит, и в такие дни девочка неохотно доставала из холодильника замороженную пиццу и коробку мороженого — Манфред покупал его для Устина — уходила к себе в комнату. Пообедав, она всегда возвращалась на кухню за горсточкой печенья, чтобы было не так скучно делать уроки. Под алгебру и экономику печенье исчезало быстро, и запасы приходилось пополнять. Когда все тетрадки выстраивались в ровную пачку на другом конце стола, куда Юстина откладывала всё сделанное, наступало время полдника, к которому собиралась вся семья. Тогда они втроем подолгу пили чай, закусывая сладостями и остатками обеда, а на ужин, в который полдник перетекал так же естественно, как ночь сменяется утром, Манфред готовил что-нибудь сытное и основательное — мясную запеканку, жаркое, спагетти со сливочным соусом… После такого ужина у Юстины хватало сил лишь валяться на диване рядом с Устином, который одной рукой гладил её переполненный животик, а другой в рассеянности перещёлкивал каналы телевизора. На диване им двоим было тесновато, и Юстина хорошо помнила, как долго вертелась, пытаясь пристроить голову Устину на бедро, а одну ногу опустить в пушистый зёленый ковер, чтобы длинные ворсинки щекотали босые ступни. Из такого положения Юстина видела не экран телевизора, а отца, который усаживался с ноутбуком в красном плюшевом кресле с гнутыми ножками, и сосредоточенно писал очередной рассказ. Манфред ел меньше всех, но Устин всегда спрашивал, не будет ли он мороженое. От мороженого Манфред стоически отказывался — тогда Устин пожимал плечами и посылал Юстину, как самую проворную, за сливками и шоколадным соусом. Мороженым заканчивался каждый вечер, и спать Юстина уходила со сладким послевкусием на губах. В нынешней жизни этого ощущения ей очень не хватало — Баптист питался чем-то абсолютно несъедобным. Когда в коридоре затрезвонил домофон, девушке показалось, что прошло немногим больше минуты, хотя на самом деле стрелка часов почти успела пробежать полчаса. С Юстиной такое часто бывало — иногда она побаивалась, будто это передалось ей от отца, который проваливался в сон в самые неподходящие минуты. Съехавшись с Баптистом, она даже радовалась каждому приступу сонливости, ведь это значило, что она гораздо меньше времени проведёт в обществе ненавистного сожителя — из кухни как раз доносилось недовольное ворчание про почтовый ящик и разносчиков рекламы, которых было бы неплохо научить искать другие входы в подъезды. Но Юстина, хоть была в два раза тяжелее, успела быстрее него оказаться в коридоре и, спешно приглаживая растрепавшиеся волосы, открыть дверь. — Мы кого-то ждём? — удивился Баптист, видя, что девушка не уходила от двери, а открыла её, и сморщился — с лестничной площадки тянуло холодом. — Я жду доставку из кондитерской, — недовольно процедила Юстина и оправила задравшийся немного джемпер. Спала она неподвижно, но всё равно каждый раз просыпалась помятой. Баптист несколько секунд непонимающе смотрел на неё, что-то пытался вспомнить, но потом вдруг кивнул и снова скрылся на кухне. Юстина чуть не показала язык ему вслед, но постыдилась. В последние дни Баптист ужасно её раздражал, а после разговора с Манфредом она только убедилась, что никогда не привыкнет к брату Устина. — Кто там? — спешно спросила она, когда в дверь уверенно, но деликатно постучали. — Вы же заказывали доставку из «Сладких облаков»? — Раздался из-за двери голос. Тоже женский, и очевидно другой — не такой низкий и не такой мелодичный. «Интересно, а у них там одни женщины работают?» — отстранённо подумала Юстина, но вслух ответила: — Всё верно, — и открыла дверь девушке в розовых лосинах, которая держала довольно большую для кондитерской коробку. Юстина в растерянности замерла на пороге — в этой молодой женщине с широкой улыбкой и ещё более широкими бёдрами ей ненадолго привиделось что-то очень знакомое. Доставщица тоже заговорила не сразу, в напряжении скользя взглядом по сонной девушке в помятом оранжевом джемпере, но обе они успели слишком устать, чтобы доверять памяти. — Клубничные меренги и пирожные с белковым кремом? — наконец спросила Юстина, которой от молчания всегда становилось неловко. — Да, всё правильно, — очнулась доставщица и, включив закрепленный вокруг талии похожий на сумочку-барсетку переходник, выпятила живот. — У вас скидка пять процентов и небольшой сюрприз от нашей операторши. Не знаю, какой, но она улыбалась, так что ничего не бойтесь, — вещала она, пока Юстина расплачивалась с ней, прижавшись животом к переходнику. — Вот как? — Юстина неловко улыбнулась, вспоминая ласковый голос операторши. — Передайте ей, что я очень довольна обслуживанием. Доставщица кивнула, и как только последний грамм покинул Юстину, проворно протянула коробку. От Юстины не ускользнуло, как мелко подрагивал её живот под просторной белой футболкой с принтом в виде маленьких красных сердечек, распределяя новые калории. Видя, что Юстина всё не решалась закрыть дверь, как будто надеялась, что сознание вот-вот да и подкинет воспоминание, доставщица поспешно проговорила выученную фразу: — Приятного аппетита. Мы ждём вашего следующего заказа. Юстина ещё недолго стояла перед закрытой дверью, морща аккуратный маленький носик, но, так ничего и не вспомнив, осторожно повернулась и пошла в комнату, бережно прижимая к груди коробку. Не дойдя до своей двери, она остановилась в проходной комнате и присела на диван — её внимание вдруг привлек уголок какой-то бумажки с розовым пятнышком капнувшего и засохшего крема, выглядывавший из щели между крышкой и коробкой. Сердце девушки взволнованно вздрогнуло при виде этого уголка. Записка! Юстина никогда ещё не получала ни записок, ни валентинок, отчего поспешно вытянула листочек. — Ты подняла мне настроение своим признанием в любви, поэтому отправляю тебе своё хорошее настроение, как ты и заказывала, — одними губами прочитала Юстина фразу, написанную аккуратными угловатыми буковками на жёлтом стикере в виде облачка, и невольно улыбнулась, растроганная. Но всё испортил раздавшийся за спиной оглушительный голос Баптиста: — Какая большая коробка! Девушка спрятала записку в тот же карман, где лежала визитка, и поспешно повернулась к мужчине, который уже бесцеремонно рассматривал сладости и без особого интереса тыкал в некоторые пальцем, что-то проверяя.  — Я так чувствую, ты взяла всё это для себя одной? — спросил он, и его бесцветные брови скептически изогнулись. — Нет, пирожные, как ты и просил, там тоже есть, — чуть обидевшись, Юстина поджала губки и показала на проигнорированный мужчиной угол, куда испуганно забились кремовые шапочки пирожных. — А вот эти меренги я для себя взяла, мне посоветовали, — показала она на другой угол и для наглядности раскрыла над ним ладонь, будто собиралась защитить от Баптиста. — Что-то мне кажется, нам двоим этого будет маловато, — томным голосом прошептал он, осторожно отвёл пухлую ручку Юстины и ещё раз окинул взглядом всю коробку — Оставь мне одно пирожное, тебе нужнее. Он частенько поддразнивал Юстину на почве её полноты и любви к еде, и звучало это едва ли не более мерзко, чем его попытки в неуклюжий флирт. Но Юстина лишь безмятежно улыбнулась и посоветовала: — Возьми тогда себе сразу, сколько хочешь. Она подумала, что теперь, после записки, всё в этой коробке окажется невероятно вкусным, и радовалась, что Баптист не претендовал на содержимое, похоже, совсем не заинтересовавшись сладким. — Если понравится, я там ещё что-нибудь закажу, — беспечно бросила она и поднялась, чтобы скрыться подальше от Баптиста — в комнате или на кухне. Но упрямый Баптист вместо изображения растроганной улыбки предпочёл поцеловать девушку в щёчку — поцелуй походил на укус попугая и мигом разогнал все приятные мысли. — Ты такая заботливая, Юстина. Я только одну пироженку, — повторил он, ловко забирая самую маленькую из середины. Сладкое он не так уж любил, и пирожное взял скорее из вредности. — Ловлю на слове. И знай, что я их все посчитала, — протянула Юстина и, видя, что мужчина не собирался уходить, сама пошла на кухню. — Я пока чайник поставлю, — не оборачиваясь, пояснила она. Пока вода глухо булькала, закипая, Юстина украдкой ещё раз перечитала записку и с надеждой замечталась. Было бы здорово, ответь ей снова та операторша. На телефоне вряд ли стояло слишком много людей — кто знает, вдруг ей вскоре повезёт. Ради того, чтобы снова услышать этот голос, девушка была готова забыть о своей нелюбви к сладостям.