Облака из сахарной ваты

Юстина подслеповато сощурилась, оглядываясь на коричневую дверь кондитерской — залитая солнцем, она напоминала шоколадную плитку, которая вот-вот растает — и поспешила домой. Всё, что говорила Брунхильд, и о чём мечтала она сама, было, конечно, чрезвычайно соблазнительным, но, перебегая дорогу, Юстина уже скучала по своим лёгким движениям. От кондитерской до дома было длинных три остановки, и девушка со страхом думала о том, что возможно совсем скоро она не сможет преодолеть это расстояние пешком, даже если будет идти очень медленно. Но желание расстаться с некрасивым худым телом было сильнее — Юстина вспоминала о трех порциях мороженого и с наслаждением облизывала чуть сладкие губы. А потом опускала взгляд вниз, на свои длинные тонкие ноги и грустно вздыхала, замедляя шаг. Зрелище это ей совершенно не нравилось. «Ничего, потом я так разбогатею, что больше их не увижу, — успокоила Юстина себя и посмотрела вперёд. — Однажды я вырасту и смогу покупать себе столько мороженого, что…» Что — она не додумала, ведь в этот момент из-за деревьев показалось окно их квартиры, и Юстина, привычно узнав его по лохматому цветку на подоконнике, вспомнила об отце, который непременно спросил бы, где она задержалась, и ни за что не отпустил бы делать уроки без обеда. Юстина очень старалась идти быстро, но к обеду опоздала уже на полтора часа — время, достаточное, чтобы папа отчаялся ждать. Но ожидание никогда не мешало ему накрыть на стол. Последний год Манфред честно старался помочь дочери с набором веса, но часто промахивался, не в силах найти нужный подход. Юстина грустила, что поправиться ей не удаётся. Манфред же переживал, глядя, как она изводит себя из-за этого, но не прекращал неудачных попыток исполнить самое сокровенное желание своего любимого существа. А каждая совместная трапеза тем временем рушила и без этого подточенные подростковым бунтом отношения. Юстина всегда считала себя человеком спокойным, но при виде заботливо приготовленной отцом еды бросалась в слёзы и сварливо ворчала, заставляя Манфреда нервничать ещё больше. Она бы и хотела общаться с отцом тепло и почтительно, как прежде, но гормоны каждый раз оказывались сильнее. И хотя в будущем девушка собиралась заняться именно улаживанием конфликтов, как вернуть прежнее почтение к отцу, пока не догадывалась. Манфред, одобрявший её выбор, не торопился посоветовать психологию вместо сухой юриспруденции. А Юстина, привыкшая к неизменной мягкости родителя, не задумывалась о том, что он мог бы быть и потвёрже.Твёрдым Манфред становился только тогда, стоило делу коснуться еды. В такие моменты Юстина немножко его ненавидела, отчего раздражённо надула губы, заходя в подъезд. «Опять накормит, как в последний путь, ещё и переживать будет, что я ничего не ела на в школе и совсем отощала, — сердито вздохнула Юстина и надавила тонким пальцем кнопку лифта. — А я ела! Булочку. Одну. Маленькую. И то её из дома взяла». Идти пешком на свой этаж она уже не могла. Пояс брюк неприятно давил на нывший от мороженого живот. Но Юстина нисколько не жалела, что переборщила со сладким. Ей было хорошо и было бы ещё лучше, если она не думала о предстоящем домашнем обеде. Худенькая девушка в отражении зеркала расстроенно вздохнула — Юстина только сейчас заметила на губах синий след от мороженого с зефиром. Это была серьёзная улика, но Юстина лишь угрюмо прикусила губу — Манфред всё равно бы заметил. Из замочной скважины пахло кухней — от запаха еды, которую готовил Манфред, у Юстины неизменно кружилась голова. Она с трудом придала себе бодрый вид и шагнула в квартиру с возгласом: — Я здесь! Больше всего ей сейчас хотелось тихонько прошмыгнуть в свою комнату и переждать там время обеда, однако Манфред уже шёл ей навстречу из кухни. Значит, обеда было не избежать. Юстина обречённо вздохнула и ткнулась носом отцу в грудь. Какими бы трудными у них не были отношения, жизни без обнимашек Юстина не представляла. — Привет, привет, мой хороший, — с ходу заговорил Манфред, взяв в мягкие ладони холодное после улицы личико Юстины. — Что-то тебя долго не было. Задержали? Я тебя целый час, как уроки закончились, ждал. Юстина вывернулась и принялась разматывать шарф. — Я с Брунхильд ходила мороженое есть, — взволнованно отводя взгляд от широкого папиного лица, призналась она и машинально облизнула губы. — Нам Ансельм дал купоны на бесплатный десерт. — А, это хорошо, — Манфред честно пытался делать вид, что не сердился на дочку, но в его добром рокочущем голосе всё равно позвякивали недобрые нотки. — Переодевайся и пойдём обедать. К такому повороту Юстина не была готова, хотя предчувствовала его, и сердито вскинула тёмные бровки: — Но я не голодная! Я мороженого наелась! — Ну вот кто так делает, — пожурил её Манфред, поправляя висевшее на крючке пальто. — Ты бы сначала пришла, поела, а потом позвала бы подругу и вы вместе пошли. — Если бы я поела, то никуда бы уже двинуться не смогла, — Юстина надулась, задвигая ногой ботинки под галошницу, и двинулась к себе, обиженная на весь мир. Манфред только расстроенно вздохнул ей вслед. Пользуясь передышкой, Юстина шмыгнула в свою комнату, чтобы переодеться в самый мешковатый мешок из своего гардероба — она не могла избавиться от ощущения, будто её плоский животик выпирал слишком заметно. В свободных трениках стало чуточку легче, но не настолько, чтобы ещё и обедать. Желая потянуть время, Юстина задумчиво переложила откатившийся к краю стола карандаш, как вдруг заметила, что верхний ящик чуть выдвинут. К личному пространству она относилась очень щепетильно, отчего поспешила проверить, всё ли цело — хотя ни Манфред, ни его половинка никогда не интересовались содержимым письменного стола. Устин, тот вообще покрывался липким холодным потом каждый раз, когда кто-то упоминал слово «ящик» — но как оказалось в следующую секунду, в стол лазил именно он. Но Юстина даже не думала на него сердиться. Для неё в этом вторжении не было ничего удивительного — Устин частенько запускал руку в этот ящик, чтобы положить что-то вкусненькое. Обычно он покупал для Юстины шоколадные батончики, но сегодня в ящике оказалась трёхсотграммовая плитка шоколада! С карамелью и нугой! Юстина давно облизывалась на эти огромные шоколадки, когда видела их в магазине, но Манфред, не любивший сладкое, следил только за тем, чтобы дома не переводилось мороженое, а шоколад с начинкой считал извращением. Нет, он не ограничивал Юстину в сладостях, но если и покупал ей шоколадки, то пустые и почти без сахара. А Устин боялся покупать тайком от отца Юстины сладости, которые стоили больше пятидесяти граммов — руки и глаза у Манфреда были очень внимательные, и он всегда замечал, когда Устин тратил семейных денег больше, чем нужно. Сама Юстина ничего из вкусных мелочей купить не могла — жалела с трудом набранных граммов. Поэтому она прижала шоколадку к сердцу и решила, что сначала надо поблагодарить Устина, а уже потом идти обедать. Последнюю неделю Устин не выходил из дома — приходил в себя после сложной операции на поджелудочной. Болезнь заставила его сесть на диету — вернее, есть чуть меньше обычного — отчего молодой человек выглядел кислым и недовольным даже когда вернулся из больницы. А на телевидении, где Устин работал корреспондентом новостей культуры, мрачные лица не одобряли. — Привет, — прокравшись в комнату Устина, девушка притихла и затворила дверь за собой. В узкой длинной спальне было прохладно — Устин всегда открывал окно, когда ложился спать, иначе задыхался под собственным весом — и темно от стучавших в окно зеленых ветвей. Устин, лежавший на кровати большой круглой горой, высунул из-под пледа растрепанную светлую голову и что-то добродушно промычал в ответ. Юстина жила с ним десять лет и знала, что в такие моменты с разговорами к нему приставать не стоит — спросонья Устин всегда был не в духе. Куда лучше было присесть рядом и тихонько чмокнуть спящего в щёку. Пухлые губы Устина, такие забавные рядом с длинным острым носом, чуть двинулись, но глаз он не открыл — видно, хотел досмотреть сон. Юстина захотела погладить его по животу, но не решилась. Боялась сделать ему больно, отлично помня, как болезненно морщился Устин в ответ на самые ласковые прикосновения — Манфреда такая реакция насторожила, вот он и решил отправить любимого к врачу. Глядя на мирно спящего Устина, девушка вспомнила ободряющие слова Брунхильд и испугалась. Вдруг последствия того, чем там самозабвенно занимался Устин, не минут и её, и придётся ложиться на стол хирурга, забываться в наркозном сне, а потом проснуться, зная, что твоего сердца или поджелудочной уже нет — есть искусственный протез? Увы, в мире, где росла Юстина, богатый человек был вынужден страдать одышкой, учащённым сердцебиением и прочими ужасно неприятными вещами. А как ещё может быть, если в их городе расплачивались не деньгами, а лишними килограммами? Юстина тяжело вздохнула и прижалась щёчкой к плечу Устина. Где-то далеко Манфред звал её есть. А есть не хотелось. И мороженое было тут ни при чём. И всё-таки, желание обладать идеальным телом оказалось сильнее. — Пап, я правда не голодная, — продолжала гнуть своё Юстина, переступив порог кухни. Увидев, как Манфред заботливо накладывал в её тарелку с жареным рисом грибную подливку, она закатила глаза и с трудом сдержала недовольный стон. Юстина очень любила отца, но когда Манфред брался за её питание, становился невыносимым. С ним даже самоуверенная особа вроде Брун не смогла бы справиться. — Мороженое — это не еда, — Манфред деловито пододвинул дочери тарелку, грузно опустился на стул напротив и ласково взглянул на неё. Сам он никогда не возводил приём пищи в культ, но обожал наблюдать, как едят другие. Юстина давно привыкла, что во время обеда папа смотрел на неё во все глаза. Но сегодня это обычно трогательное внимание казалось ей ужасно противным. — Съешь что-нибудь, вдруг подобреешь, — шутливо предложил он, зная, что Юстина не сможет долго сидеть с насупленной мордочкой и обязательно улыбнётся. Но Юстина продолжала хмуриться. Брови у неё были густые и ровные, отчего в гневе простое невыразительное личико становилось очень привлекательным. К сожалению, Манфреда этим было не подкупить — он прекрасно знал, что дочь у него очень хорошенькая, и упрямо не сводил с неё глаз. В гляделках Юстина всегда сдавалась первой. Вот она фыркнула и взяла ложку в знак примирения. Однако радовался Манфред недолго. — Всё равно, ты мне очень много положил! — Юстина с ужасом воззрилась на содержимое тарелки и зачерпнула рис с таким видом, будто отец собирался её отравить. — Фу, оно всё в масле плавает! Я не могу такое есть. Не хочу. Почему ты всё время готовишь всё такое жирное? Она отодвинула тарелку, скрестила на плоской груди тонкие ручки и отвернулась к окну, стойко игнорируя умоляющий взгляд Манфреда. Тот вздохнул глубоко-глубоко — Юстина тоже так умела — и всплеснул руками, не зная, чего такого ещё предложить маленькому привередливому существу. Привередливое существо увлечённо разглядывало серый двор, кое-где тронутый нежной зеленью распускающихся листьев. — Я, конечно, могу на потом оставить, — внезапно заговорил Манфред с удивительным равнодушием. — Или предложить Устину, но он сейчас на диете… — У него больная поджелудочная, я знаю, — сердито оборвала его Юстина. — Была. Потому что он тоже ел много жирного. — А, значит, теперь, когда ты увидела всё то, от чего я пытался тебя оградить всё это время, ты больше не хочешь толстеть? — сощурился Манфред с тем же подозрением, с каким Юстина сегодня смотрела на Брунхильд. — Нет, хочу, — Юстина нервно сжала ложку и низко наклонила голову, лишь бы папа не увидел, как слёзы заливают ей глаза. — Только мне страшно. Я не хочу быть, как Устин. Манфред, заметивший и слёзы дочери, и трусливую дрожь в её голосе, с трудом подавил уставший вздох и пересел к Юстине поближе. — Ты же знаешь, я всегда старался понять тебя, — мягко заметил Манфред, осторожно приподнимая её подбородок. Шершавым пальцем скользнул по тонкому веку, стирая слезу. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. И если лишний вес — это то, что сделает тебя не только богатой, но и счастливой, то я готов помочь тебе, ты же знаешь. Но, похоже, я опять делаю что-то не так. Я не должен был заставлять тебя есть, да? — Ты заставляешь меня есть, потому что хочешь мне помочь, — плаксиво ответила Юстина и прижалась к отцу, забыв, как только что на него злилась. — А я так не могу. Я пока не отвыкла есть понемножку. — Но у тебя же всегда был хороший аппетит, — напомнил Манфред, чуть удивившись. — Вот с такусенького возраста, — он развёл ладони, пытаясь рассказать Юстине о крошечном младенце, которым она когда-то была. — Порой я боялся не успеть отнять у тебя тарелку. Может, и в самом деле не надо было тебя сдерживать и давать твоему организму то, чего ему хотелось? Ты бы не комплексовала тогда, и с коллективом отношения у тебя были бы лучше… Юстина лишь покачала головой — слезы душили её, и при всём желании она бы не смогла произнести ни слова. Манфред подвинулся к ней, и дождавшись, когда мокрый нос дочери ткнулся в его грудь, осторожно погладил её по голове. Ладонь легко скользила по гладким шелковистым волосам, грустные всхлипы раздавались уже реже и тише, но Манфред не торопился заговаривать — ждал, когда Юстина успокоится. Он вырастил её спокойным, разумным человеком — таким же, как он сам — и боялся, что какие-то гормоны могли порушить все его старания. Боялся вмешаться слишком поздно и упустить момент, когда из Юстины начнет расти эгоистичная истеричка. Бунт надо было угомонить как можно скорее, но Манфред всегда чурался жёстких способов. Он не умел ругаться, отбирать телефон, запирать и оставлять без ужина — несмотря на суровую внешность, Манфред был человеком мягкосердечным и любую проблему старался решить голыми словами. Поэтому, когда Юстина лишь громко сопела, уютно пристроив голову у него на плече, он заговорил: — Раз тебе моя еда не нравится, я могу предложить тебе один вариант. Юстина тут же оживилась и нетерпеливо вскинула на Манфреда большие голубые глаза, лучившиеся любопытством. Мордочка эта была чрезвычайно забавная, но мужчина продолжал совершенно серьезно: — Я продолжу готовить на всех, как обычно, и заставлять тебя есть не буду. Ешь столько, сколько захочется. Можешь даже себе готовить отдельно, если так уж не любишь жирное. Но помимо этого ты можешь «догоняться» всякими вкусными мелочами. Раньше я их тебе не разрешал, но теперь можешь отвести душу. Просто припиши к списку покупок, чего тебе сегодня хочется, и я возьму. Хотя я и так знаю, что ты любишь мороженое и пирожные со сливками. А также шоколад с начинкой, — хитро прибавил он и стиснул Юстину в объятиях. — Ну, мне неловко такое просить… — пискнула Юстина, всегда боявшаяся, что отец однажды придушит её в порыве нежности, если сожмёт чуть посильнее. А сама задумалась — того ли человека она поблагодарила за шоколадку? Но спросить не решилась — не хотела раскрывать их с Устином секрет. Манфред секретов не одобрял. — Да ну брось, у нас дома и так этого полно. От лишней шоколадки ни я, ни Устин, худее не станем. А вот тебе очень даже поможем. По рукам? Будущий юрист сощурился, словно проверял, можно ли доверять этому человеку, задумчиво соединил кончики пальцев, прижал их к губам и произнёс не менее серьезно: — А как тебе такой вариант — если я все равно не растолстею, ты же можешь перевести мне немножко? Ты говорил, что Устин, когда с тобой познакомился, тоже не мог потолстеть, а потом, когда ты помог ему, быстро поправился! Манфред, не ожидавший такого вопроса, шумно выдохнул — Юстина за пятнадцать лет своей жизни тоже поднаторела в ведении переговоров. И отлично помнила, что разговаривать о деньгах Манфред не любил. Вот и сейчас он отмахнулся: — Давай поговорим об этом потом. Лучше расскажи про эту девушку, с которой вы ходили есть мороженое. Её зовут Хильда, я точно помню? — Брунхильд, — Юстина обреченно посмотрела в свою тарелку и зачерпнула ложкой немного риса. — Мы с ней не общаемся, так-то, но сегодня вдруг разговорились. Она милая такая. Если бы я её не знала, то подумала бы, что она твоя дочка. Она прямо на тебя очень похожа. Я могу принести школьный альбом и показать её тебе. — Принеси, — Манфред улыбнулся, увидев, как оживилась Юстина, и отставил её тарелку на другой конец стола. Обед отменялся. — Вот, это Брунхильд, — в одно мгновение сбегав в комнату и вернувшись с альбомом, Юстина спешно пролистала накопившиеся за девять лет снимки, пока не нашла большую общую фотографию. — В розовой кофточке. Манфред пристально вглядывался в лица незнакомых ребят, пока не нашёл черноволосую девочку с пухлым, как будто слегка надутым лицом. Почти стройная рядом с одноклассниками, Брун не была красавицей, но Манфреду понравились её пухлые яркие губы и глаза — тёмные блестящие щели. Лицо у неё было грубоватое, щекастое, с мясистым широким носом — одним словом, очень симпатичное. И да, девочка эта показалась Манфреду почти на одно лицо с ним. Только у него волосы были русые, уже начинающие седеть, а у Брунхильд — чёрные, с розовыми кончиками. Юстина смотрела на отца с волнением — чувствовала, что Манфред не одобрит Брунхильд так же, как не одобрял всех её немногих друзей. — Приятная девочка, да, — протянул Манфред, глядя на изображение Юстины, которую на фото задвинули в самый дальний угол. — Но стрижка у неё такая... Ещё и волосы розовые, — он задумчиво пропустил между пальцами прядь тонких волос недовольно хмурящейся дочери. — И ты говоришь, что вы раньше не общались… — Так она только в седьмом классе пришла, — уточнила Юстина, — новенькая. — Просто я так даже смотрю на неё и понять не могу, кем она может быть, — задумался Манфред. — Такой смелый взгляд, я бы сказал, она ничего и никого не боится. И вот так утащить тебя есть мороженое… Я боюсь, как бы она тебя чему плохому не научила. — Ты так думаешь из-за её причёски? — рассмеялась Юстина, выхватывая у него альбом. — Да Брунхильд такая же стеснительная, как я! Просто ей с внешностью повезло, не то, что мне… —Так, — совершенно серьёзно сдвинул брови Манфред и взял готовую убежать дочь за подбородок. — Вот не люблю я такие разговоры. Во-первых, — он строго взглянул на Юстину, которая снова приготовилась плакать, — у Брунхильд красота уже сочная, если так можно сказать про твою ровесницу, и оформившаяся, а ты у меня нежная и трепетная. Как первый весенний цветочек. А такие цветочки, например, крокусы, разве некрасивые? Юстина очень любила крокусы, отчего отрицательно кивнула и уронила головку Манфреду на грудь, желая услышать что-нибудь ещё приятное. Говорить комплименты мужчина был мастер, хоть и отличался в обращении с девушками большой застенчивостью. Со всеми девушками, кроме дочери, которая смотрела на него своими большими голубыми глазами так преданно, что невозможно было её не похвалить. — Во-вторых, ты красивая, правда, — продолжал Манфред, поглаживая шелковистые волосы Юстины, — но не всем интересно думать о том, что твоя красота в движении, что она развивается, а не стоит перед ними готовая. Её увидит только тот, кто может наблюдать. Кто-то очень внимательный, кто увидит, что у тебя всё очень гармоничное и аккуратное. На твоей красоте глаз отдыхает. Она не яркая и броская, а спокойная и без изъянов. Тебе кто-нибудь говорил, что твои щёчки похожи на бока чашки из тончайшего фарфора? — Пап, — Юстина уперла ладошки ему в грудь, прося замолчать, — всё, ты меня убедил. Мне, конечно, очень приятно всё это слышать, но оставь нежности Устину, а то он спит у себя в комнате, и ему наверняка грустно и одиноко. — Хорошо, солнышко, — Манфред потрепал её по щеке, поднимаясь, — но ты всё-таки подумай над своим решением и не торопись нагонять нас с Устином в объёмах. Времени у тебя ещё очень много, и можно решить что-то более важное. Посиди, подумай, вдруг захочешь поесть. Сладкое всё равно только на десерт! — напомнил он и шутливо погрозил пальцем. При виде слабой улыбки Юстины Манфреду стало немного спокойнее. — Кстати, — вспомнил он, уже стоя на пороге, — можешь много не есть. Мы с Устином сегодня собираемся пойти в ресторан и хотим взять тебя с тобой. — В ресторан? — стеклышки очков Юстины азартно сверкнули. От культурных походов в подобные места она никогда не отказывалась. — Только надень что-нибудь красивое. Мы собираемся кое-что отпраздновать. Он так заинтриговал Юстину, что аппетит у неё пропал окончательно. Девочка отставила тарелку и побежала в спальню — проверить, найдётся ли в шкафу тряпочка к случаю. А Манфред, заглянув в приоткрытую дверь спальни, увидел Устина. Он, ещё сонный, сидел в кровати и тёр глаза в попытке проснуться. Свалявшиеся после сна волосы обрамляли его лицо лучистым нимбом. И сколько бы лет ни прошло, в такие моменты Манфред проникался к любимому особенной нежностью. — Юстина отправила меня покомфортить тебя, — сознался мужчина, поймав слабую улыбку Устина. — Она, кстати, согласна пойти с нами в «Сагуаро». В принципе, я догадывался. Столик на вечер я нам уже забронировал. — Юстина знает? — Устин взял со столика очки, и, пристроив их на немного крючковатом носу, поморгал, пытаясь сфокусироваться на расплывчатой фигуре возлюбленного. — Мы сделаем ей сюрприз, — Манфред вдруг поймал себя на том, что сегодня улыбается очень часто. — Вот значит как, — Устин взглянул на него поверх очков и усмехнулся. И кто из них ещё любил секреты? *** «Сагуаро» — маленький мексиканский ресторан в центре города — был любимым заведением Юстины. Манфред отлично помнил, как она любила тамошние молочные коктейли, которые украшали разноцветными бумажными зонтиками. На Рождество Юстина всегда наряжала ёлку этими зонтиками — у неё была их целая коллекция. Манфред же глубоко уважал печеную ягнятину под ананасовой сальсой, а Устин становился сам не свой от банановых пончиков — он обожал мучное. Манфред, не мысливший жизни без мяса, часто думал, что Устин мог бы легко стать вегетарианцем и не заметить этого. Сам Манфред, как истинный мясоед, вегетарианцев терпеть не мог. Он и овощи не очень-то любил. Но, несмотря на всю свою любовь к мясу, не понимал, отчего для гурманов столь важно запивать говяжий стейк красным вином — Манфред никогда не брал в рот спиртного. Поэтому в ресторан привёз семью на машине. Устин всегда посмеивался над его любовью к автомобилям и говорил, что будь у Манфреда возможность, он бы и по квартире разъезжал на личном транспорте. Юстина слушала подобные шутки с постным лицом — она, наоборот, не представляла, как можно ездить в шумном метро или в тесных автобусах. Девушка дождаться не могла момента, когда тоже сможет водить автомобиль — ей во всём хотелось стать похожей на Манфреда. Но внешне Юстина напоминала скорее маленькую копию Устина — они так тесно и дружно общались, что удивительно походили друг на друга вытянутыми лицами и подслеповатыми светлыми глазами. Для полного сходства Юстине оставалось прибавить в весе — и то, сколько предстояло набрать, повергало её в отчаяние. Однако сегодня девушка собиралась побороться со всеми страхами и проверить, сможет ли влезть в её маленький желудок хотя бы половина того, сколько Манфред с Устином обычно съедали за ужином. Цель почти что недостижимая… Подумав об этом при виде теплых оранжевых букв на вывеске ресторана, Юстина взволнованно поправила на плече волан кисейного платья. С реки — окна ресторана выходили на набережную — дул не по-весеннему холодный ветер. Она поежилась, чувствуя, как неприятно обдувало колени, обтянутые прозрачными колготками, и прошла немного вперед. Ждала, когда Манфред, более лёгкий на подъем, поможет выбраться из машины неповоротливому Устину. С их объемами это было непросто, так что пока можно было полюбоваться стоящими на подоконниках кактусами. В «Сагуаро» атмосферу создавали с такой же любовью, как готовили. А мексиканская кухня всей троице пришлась очень по душе — хоть сластена Устин и жаловался, мол, всё здесь слишком острое. Юстина и Манфред в ответ на такие заявления дружно фыркали и обмакивали кукурузные чипсы в чилийский соус. Юстина обожала соленое и жгучее — всё, что полыхало во рту — и каждый год просила отцов отметить её день рождения не дома, а в «Сагуаро». Сейчас же девушка в небольшом замешательстве разглядывала вывешенное на улице меню. Никто не сказал ей, по какому случаю они выбрались сюда, и Юстина немножко жалела о решении надеть в ресторан самую парадную тряпочку из своего гардероба. Серое кисейное платье с крупным, но нежным принтом в виде лиловых цветов больше нравилось Манфреду, чем ей — Юстина предпочитала более простые и удобные фасоны, которые позволяли спокойно вздохнуть. А это платье было ей чуть тесновато и при вдохе опасно натягивалось на животе — девушка боялась, как бы оно не лопнуло прямо на ней после десерта. Перед выходом она плотно пообедала, не желая обижать отца и сейчас изредка опускала взгляд на живот, чуть выпиравший под тонкой мягкой тканью. Юстине хотелось наесться до отключки, чего раньше себе не могла позволить — вернее, отец ей не разрешал. Устин бы точно дал добро, но увы, в воспитании девочки он занимал скромную роль подружки. Всё, чем он мог помочь Юстине — это подкармливать её сладостями. Устин наконец-то обрёл под ногами твердую почву, и вслед за Манфредом заковылял к ресторану. — Помнишь наш уговор? — шепнул Манфред Юстине, спускаясь по крутым ступенькам в полуподвал, — бери всё, что хочешь. Сегодня я тебе ни в чём не откажу. — Без меня секретничаете? — пропыхтел Устин, оказавшись у них за спинами. Он был гораздо толще и гораздо слабее Манфреда, отчего даже после пяти ступенек долго сопел и пытался отдышаться. Манфред не возражал — ему самому многие действия давались с трудом, а терпеливой Юстине было нетрудно подождать их обоих. Денежная система, в которой девушка выросла, изобиловала недостатками, зато липофилы-фетишисты вроде Устина могли не скрывать своих вкусов. Ведь в толщине больше не было ничего необычного. Полные люди никого не удивляли — а вот худые сделались редкостью. Стройная Юстина до сих пор переживала из-за каждого любопытного взгляда. Вздрогнула она и сейчас, увидев на смуглом лице официанта приветливую улыбку. — Господин Кэйсер? Это у вас сегодня забронирован столик на восемнадцать часов? — как и все, чья работа была связана с пищей, встретивший их у входа официант, видно, с трудом влез сегодня в свой пестрый костюм, слепивший глаз самыми яркими мексиканскими красками. Хорошо сидело на нём только сомбреро из начос, изрядно поцоканное. Юстина, хорошо знакомая с здешними порядками, тут же отломила кусочек от этой чудесной съедобной шляпы и отправила в рот. Устин и Манфред последовали её примеру. Официант расплылся в улыбке и провел их к столику, где заранее положил три прейскуранта в малиновых обложках. Юстина во вздохом оглянула столик — когда-то он был круглым, но объёмы посетителей, которые вечно мучались, втискивая животы под столешницы, заставили рестораторов во всём городе выпилить по краям широкие полукруглые выемки. Устин и Манфред такому преобразованию очень обрадовались, а Юстине везде приходилось садиться на самый край — иначе между её плоским животом и столом оставалось слишком много свободного места. Солоновато-острый вкус маслянистых чипсов слегка успокоил Юстину, но даже устроившись на плетёном диванчике рядом с Устином, она не могла объяснить себе, отчего так волнуется. Возможно, оттого, что Устин с Манфредом нервничали тоже. Устин, когда переживал, болтал без умолку. А Манфред, обычно спокойный, как удав, становился ещё невозмутимее. Вот и сейчас он, раскрывая меню, молча кивнул официанту и отломил ещё немного сомбреро — хотел успокоиться. — Если вам что-то будет нужно, позвоните в колокольчик, — напомнил мексиканский мачо и отряхнул крошки начос с жилета, безмятежно улыбаясь. Юстина читала меню, но краем глаза следила за взрослыми — Устин так увлекся, что его бледные глаза страстно разгорелись в предвкушении ужина, а Манфред хмурился, и думал явно не о трудном выборе между лопаткой ягнёнка с овощами и лопаткой ягнёнка тоже с овощами, но в остром соусе. Не сводя глаз с меню, он зачем-то ощупал карман пиджака — Юстина уже несколько раз за вечер поймала его на этом жесте, но пока не догадывалась о его значении. Всё казалось ей непонятным — и папа, который ни с того ни с сего вытащил их в ресторан, и взъерошенный Устин, непонятно почему напяливший галстук, хотя на его втором подбородке не застегивался воротничок рубашки. В плоской чаше на окне уютно булькал кальян, чуть отдававший ванилью, но спокойствия это не добавляло. Волнение взрослых передалось Юстине — она прикусила губку и поднесла меню к самым глазам. Как бы не соблазнили её слова Брунхильд, после обеда ужин с десертом казался совсем уж лишним. Возможно, ей стоило взять пример с Устина, который ел постоянно — всякий раз, заходя к нему в комнату, Юстина заставала его то с пиццей, то с пончиком в зубах. Парень уже и сам страдал, что так подсел на еду — зато всегда делился с Юстиной. А пончики девушке тоже были очень по душе. Но странно — всего два часа назад Юстина гипнотизировала сердитым взглядом тарелку с рисом, а теперь читала аппетитные названия и чувствовала приятную щекотку в желудке — не голод, но аппетит. Выходит, это взрослые на неё плохо влияют? Нет, плохого ничего не было — Юстина всю жизнь мечтала поравняться в весе со своими любимыми — и всё-таки, девушка не могла избавиться от ощущения, будто собиралась сделать что-то неправильное. — Пожалуй, для начала я возьму свиные ребра с ананасовой сальсой, — вдруг нарушил Манфред священное молчание и захлопнул меню. — А вы что будете? — Наверное, куриный рулет под гранатным соусом, — протянул Устин, сосредоточенно водя по страничкам меню толстым пальцем. В зале стоял приятный полумрак, и света слабым глазам парня не хватало совершенно. — А я хочу лингвини с филе говядины в соусе из чили и чеснока, потом тако с картофелем и луком, салат с маринованной сливой и…и засахаренные груши, — решительно выпалила Юстина, с удовольствием отмечая, как Манфред в удивлении приподнял густые короткие брови. А потом хитро прибавила: — Ты же сам сказал, что я могу брать всё, что хочу. — Хотел бы я так же уметь подстраиваться под ситуацию, — хихикнул Устин и склонился над меню. — Манни, возьми мне ещё знаешь что… Кесадилью без добавок. Не хочу сегодня много есть. — А молочный коктейль ты сегодня разве не будешь? — торопливо кивнув Устину, Манфред пристально взглянул на дочь поверх меню. — Клубнично-банановый? — Буду, — тихонько выдохнула Юстина и чуть покраснела. Манфред улыбнулся и позвонил в маленький серебряный колокольчик. Такие колокольчики стояли на каждом столе, и время от времени тихое помещение оглашалось нетерпеливым звоном — вечером все хотели есть. Кто-то праздновал окончание рабочего дня сытным, но одиноким ужином, кто-то отмечал возможность побыть вместе, как та парочка влюбленных, уединившихся под плетеным навесом. «И только мы пришли неизвестно зачем», — угрюмо подумала Юстина, рассасывая очередной кусочек шляпы официанта. Чипсы немного перебили аппетит, жареный рис и копченые куриные ножки по-прежнему лежали уютным грузом в желудке — но девушка всё равно с нетерпением ждала, когда официант вернётся с едой. Манфред и Устин сидели неподвижно, как буддийские идолы, не то волнуясь, не то мечтая в предвкушении ужина, и Юстина от скуки принялась разглядывать посетителей. Волосы девушки за соседним столиком стекали каштановым водопадом по обтянутой розовым кружевом спине и больше всего напоминали Юстине тонкие струйки жидкого шоколада. Она всё любила сравнивать с едой и решила, будто объёмистые руки шатенки, распирающие тесные рукава кружевной кофточки, очень похожи на мягкий пухлый зефир, который ещё очень вкусно поджаривать, нанизав на палочку. А бёдра… С чем можно сравнить эти туго обтянутые розовыми лосинами великолепные бёдра, заполнявшие тяжёлую деревянную скамью целиком и даже чуть свешивавшиеся за края? Юстина крепко задумалась, совсем забыв, что открыто пялиться на посторонних совсем уж неприлично. К счастью, шатенка сидела к ней спиной, и Юстина отлично видела все сочные складки, проглядывающие через кружевной узор, похожий на пряничную глазурь. От таких мыслей есть хотелось ещё сильнее, а становившееся всё тягостнее ожидание шляпы официантов не скрашивали и подавно. Мачо в пончо и сомбреро сбивались с ног, поднося переполненные тарелки и забирая пустые — столику в углу предстояло долго ждать своей очереди. Троица сглатывала слюну, провожая официантов, которые несли горячую ароматную еду всем, но только не им, и никак не решались прервать тягостное молчание. Юстина давно заметила, что из Устина и Манфреда слова нельзя было вытянуть, когда они ждали заказа. Манфред не выдержал первым — кашлянул в кулак, привлекая внимание, и оглянулся. Юстина любопытно вытянула шею, а Устин взволнованно вздрогнул, отчего скамья под ним — на стул он давно не помещался — опасно скрипнула. — Я так понимаю, ужина нам ещё долго ждать, — заговорил Манфред торжественным тоном, словно собрался держать тост, а Юстина заметила, как он снова потянулся в карман. Что же такое он там оберегал? Устин проследил за взглядом Юстины, на мгновение задумчиво нахмурился и снова оглянулся к Манфреду, который продолжал, краснея с каждым словом: — И если честно, ждать мне уже надоело. Вам, наверное, тоже. Лично я больше временить не хочу. Поэтому хочу сейчас спросить. Устин, — Манфред набрал побольше воздуху и весь красный, будто его сейчас мог хватить удар, выпалил: — Ты готов стать моим мужем? Юстина чуть не задохнулась от удивления и уставила сверкающие глаза на Устина, который тихо прошептал: — Да. Девушка взвизгнула, не удержавшись от эмоций, и захлопала в ладоши — так громко, что Манфред, надевавший широкое кольцо на палец Устина, заметил с мягким укором: — Юстина, мы всё-таки в общественном месте. — Извини, — она прижала ладони к порозовевшему лицу, — это всё гормоны. Я просто очень-очень счастлива, что вы наконец-то поженились! Почему вы так долго с этим тянули? — Ну, — Манфред кивнул официанту, который в эту же минуту возник у столика, чтобы расставить тарелки с горячей едой, — я долго думал… Он замялся, не решаясь говорить о столь личном на глазах официанта, и пододвинул красному от смущения Устину его кесадилью. Юстина приготовилась уже без церемоний наброситься на тако, как вдруг заметила на тарелочке посреди стола три белых бисквита, украшенных пышными сливками и свежей клубникой. — А это? — растерянно обратилась она к официанту, который не успел уйти, — мы же не заказывали эти пироженки… — Подарок, — улыбнулся тот и удалился, таинственно кивнув довольному Манфреду. — У нас всё было заранее подготовлено, — подмигнул мужчина недоумевающей дочери и принялся невозмутимо нарезать свое мясо. — Вот в чём дело! — Юстина с облегчением рассмеялась, — и кто из вас такой обстоятельный? Стёкла очков Устина, активно жевавшего истекающую горячим сыром кесадилью, сверкнули, когда он мимолетом взглянул на Манфреда, и потухли — парень не мог налюбоваться на кольцо. Но Юстину всё равно смущало, с каким подозрительным спокойствием он отреагировал на предложение. Хотя Устин всегда был стеснительный. — Так вот, — продолжил Манфред, — я долгое время, очень долгое, воспринимал Устина как сына. Хотя друг друга мы полюбили вскоре после знакомства. Ну и к тому же я никак не мог понять, как вообще можно любить мужчину, хотя у нас с Устином много чего было, — прибавил он, усмехнувшись. — Но я почему-то всё думал, присматривался, как Устин с тобой общается. И то, какими вы с ним за эти годы стали подруженьками, меня добило. Я решил, что будет правильнее, если мы поженимся. Ведь штамп в паспорте, как ни крути, много значит — ты, как будущий юрист, должна это знать. Ну и раз у нас есть возможность зарегистрировать брак — во многих странах таких, как мы с Устином, не одобряют — то почему бы и нет. Да и Устин теперь подрос, — усмехнулся он и ткнул возлюбленного в бок, — сколько тебе годиков, душа моя? Тридцать? А мне пятьдесят два, ужас. Чем старше мы становимся, тем меньше кажется разница в возрасте, запомни это, Юстина. Девушка согласно кивнула, но думала больше о сочной острой говядине и молочном коктейле, который соблазнительно манил оранжевым зонтиком. Манфред заметил, каким пустым стал взгляд дочери после первой же ложки, и заглянул ей в тарелку. Она терпеть не могла, когда за ней начинали вот так наблюдать — но сидеть и так было не очень удобно. Девушка заёрзала на стуле и стыдливо опустила взгляд в тарелку, краем глаза заметив, как блестит кольцо на пальце Устина. Смотреть на отца ей отчего-то сделалось стыдно. Зато можно было смотреть на еду — а лингвини с говядиной того стоили. Под красивым названием скрывались всего лишь спагетти с мясом, но и такое Юстина тоже любила. — Нравится? — уточнил Манфред, заметив, как после первой ложки дочь сощурилась и блаженно прикрыла глаза. Юстина промычала в ответ что-то положительное и облизнула вилку, превозмогая себя и делая вид, что до обеда ходила голодная. Это оказалось трудно — мороженое до сих пор не переварилось, и каждый кусочек, проваливавшийся в желудок, казался девушке маленьким кусочком свинца. Но какая приятная это была тяжесть! Вот только при виде салата и десерта Юстине делалось немного страшно — как и дома, стоило Манфреду пригласить её к обеду. — А всё-таки хорошо, что с нами нет Баптиста, — внезапно произнёс Устин и, беспечно слизнув с пальца ниточку сыра, потянулся под стол — ослабить ремень. Впереди парня ждал жареный цыпленок. — Да, он вряд ли бы радовался с нами, — Юстина, одолев лингвини, немного сгорбилась, а вздувшийся животик приятной тяжестью коснулся бёдер. Если она продолжит так обильно ужинать — а Юстина и не собиралась прекращать — этому нежному животику ничего бы не стоило за очень короткое время вырасти в большое солидное пузо, жирное и мягкое. Идти против своего организма девушка не хотела — устала каждый день смотреть на свои тонкие пальцы и худые руки. — Устин, я возьму нам с тобой малиновый чай с розмарином, ты не против? — Манфред, евший медленнее всех, оглянулся на любимых — но те самозабвенно предавались чревоугодию. Устин с деликатной жадностью интеллигентного человека обглодал куриное бедро, а Юстина решительно вздохнула и придвинула к себе тарелочку с тако. Украдкой поймала взгляд Устина, преисполненный поддержки, и вонзила белые зубки в маслянистое тесто. Мороженое наконец-то поняло, что в желудке теперь стало лишним, а Юстина почувствовала, что вполне осилит и жирные тяжёлые тако, и блестящие от сахара груши, и коктейль — сплошные сливки и немного бананов. И хоть она ощущала себя после мороженого и домашнего обеда слишком сытой, остановиться не могла и не желала. — Пап, а ты разве ничего больше не будешь? — Молчать на семейном ужине, тем более после столь торжественного момента, показалось Юстине неприличным. — Нет, пожалуй, — Манфред сухо поджал пухлые красные губы и скептически оглядел дочь. Нуждаясь в передышке, Юстина откинулась на спинку стула и сложила руки на раздутом животе. Бисквит, подарок ресторана, укоряюще глядел на девушку кровоточащими половинками клубники. Выглядел он настолько сладким, что едва не переполненные внутренности грозились слипнуться. Юстине оставалось совсем немного до той стадии, когда вид любой еды вызывает отвращение. Внутри было ещё не больно, скорее, тяжело — но от вида того, что осталось на тарелке, девушке уже становилось дурно. То ли за обедом она съела слишком много мороженого, то ли переусердствовала с заказом. Как ни крути, еды на столе осталось слишком уж много. Но она собралась с силами и подовинула к себе салат. Устин, явно боровшийся с желанием позвать официанта и попросить всего и побольше, с завистью взглянул на неё и грустно оглядел оставшиеся от цыпленка куриные косточки. Манфред незаметно усмехнулся и продолжил разрезать своё мясо на все более маленькие кусочки. Он искренне не понимал любимых, отдававшихся еде с такой страстью, но не мешал им получать удовольствие. Они ведь и пришли за этим — за удовольствием. Тут и официант поспел с чаем — кроме чайника, на подносе оказалось ещё и блюдечко с сушеными грейпфрутами. В чистом виде они оказались горькими, как пилюли — любопытный Устин сморщился, когда попробовал кусочек. А Манфред, наливая душистый розовый чай в стеклянную чашку, порадовался возможности потянуть время и не скучать, пока его любимые расправляются с едой. Устин как раз целиком отправил в рот нежный бисквит и стащил у Юстины грушу. Девушка не возражала — слишком объелась. — Я смотрю, кто-то не рассчитал сил? — Манфред улыбнулся, глядя, с таким трудом Юстина потянулась к стакану с коктейлем и жадно сомкнула губы вокруг трубочки. — Угу, — блюда были острыми, и девушку мучила жажда. Коктейль показался излишне густым, зато чуть сладким. Отпив сразу половину, Юстина проводила бисквит в руке отца помутневшими глазами и виновато пробормотала: — Наверное, мне не стоило столько есть… Пап, может, ты возьмёшь мою грушу? — Нет, милая, — улыбка Манфреда вышла чуть кривоватой, и Юстина догадалась, что над ней в шутку, но издеваются. — Доедай, раз уж взялась с нами тягаться. Устин с укором оглянулся на мужа — явно хотел помочь Юстине, но вовремя вспомнил о своей поджелудочной. Увидев, как «подружка» кисло надул губы, Юстина скривилась тоже, но ненадолго — и, передохнув, весело принялась уплетать десерт. Бисквит растаял на языке в одно мгновение и ненадолго обжёг зубы клубничной кислинкой. Будь Юстина чуть раскованнее, застонала бы от удовольствия. Но в реальности лишь охнула — бисквит стал последней каплей. А ведь оставался ещё коктейль и одна груша… Из уст девушки в розовых лосинах за соседним столиком вырвался сдавленный стон, ознаменовавший, что красотка с длинными волосами наконец-то одолела восьмую порцию шоколадного торта с кайенским перцем. Её парень — такой же длинноволосый шатен с золотыми передними зубами — гордо фыркнул, наблюдая поверженную возлюбленную, а потом разжал ей губы и затолкнул в трепещущий рот банановый пончик. Юстина стыдливо отвернулась, искоса посмотрела на Устина, нежно привалившегося к мужу — Манфред с привычной невозмутимостью потягивал чай — и вспомнила слова Брунхильд. Девушку в розовых лосинах ей стало жалко. Почему её парень не мог быть нежнее, видя, что его половинка переела? Поменялся бы с ней местами — он сидел на диванчике — бережно помассировал бы ей живот, а уже после думал, влезет ли в девушку ещё что-нибудь. Устин и Манфред никогда не заставляли друг друга доедать, если угощение оказывалось им не по силам — они терпеливо ждали, когда в желудке появится свободное место. А Юстина вела себя со своим желудком так же, как этот парень со своей девушкой. Извиняясь перед своим организмом, она положила руку на живот и осторожно сделала глоток коктейля. Наверху плавали облачка сливок. Животу от непривычного количества еды стало больно, но боль эта была особенной — умиротворяющей. И Юстина хотела испытывать её как можно чаще. А потому решительно схватила липкими пальчиками грушу. Устин смог только присвистнуть — его подруженька делала успехи. — Теперь точно больше не могу, — прерывистым шёпотом призналась она, выплюнув в ладонь грушевые семечки, и попробовала улыбнуться, — не знаю, как буду делать уроки. На сытый желудок это невозможно. — Тогда можем ехать домой, — мирно согласился Манфред и помог выбраться из-за стола объевшейся дочери. Юстина всё болезненно морщилась и придерживала живот, на котором угрожающе натягивалась кисейная ткань. И как она только умудрялась всю жизнь оставаться стройной, даже тощей? Или это организм на самом деле хотел большего, только не показывал своих истинных возможностей? Она вздохнула — неглубоко, чтобы не закололо в боку — и, отпустив руку отца, который заботливо придерживал её под локоть, плюхнулась на заднее сиденье машины тяжелее, чем это делал Устин. Он осторожно уселся на переднее, но автомобиль всё равно подпрыгнул, словно не ожидал, что снова придётся поднимать такую тяжесть. «Тебе нужно, чтобы тебя кормили с утра до вечера? — вздрогнув, когда машина тронулась с места, обратилась Юстина к раздутому брюшку. — Тебе мало? — — Как понять, что ты наконец-то сыт? И когда ты наконец растолстеешь?» Живот ответил грустным урчанием, и Юстина, нежно поглаживая его, крепко задумалась. Для чего она всегда ограничивала себя в еде? Для здоровья? Но она и так постоянно болела, а выздоровев, с тоской смотрела на вкусные вещи, которые Устин и Манфред ели каждый день. Нет, с девушкой они всегда делились, но Юстине казалось слишком мало одного пончика и одной порции мороженого. Она вежливо улыбалась, говоря, что наелась, но не могла забыть про ноющую голодную пустоту где-то внутри — ненавязчивую, но очень противную. Девушка догадывалась, что если начнёт есть без перерыва и очень усердно — как Устин, когда только решился набирать вес — когда-нибудь заполнит эту бездонную дыру. Наверное, там и находилась та точка, из-за которой у Юстины никогда не получалось поправиться хоть бы на самую малость. Она всю жизнь завидовала Устину и Манфреду, которые могли тискать друг друга за широкие мягкие бока и любовно щипать за подбородки — а сама каждый день сокрушалась, глядя в зеркале на своё аккуратное личико и тонкую шею. И ненавидеть себя девушке давно надоело. Вернувшись домой, она проводила холодным взглядом Устина — он, едва раздевшись, взял из холодильника коробку мороженого и поспешил с ней в спальню. Наверное, хотел продолжить свадебный ужин наедине с Манфредом. И хотя Юстина очень любила мороженое, сейчас в неё не влезло бы даже одной ложечки. Она сердито сощурилась, прислушиваясь к тихому разговору родителей, и шумно захлопнула за собой дверь ванной. Оставшись в одном белье, Юстина придирчиво оглядела свою длинную стройную фигуру, на которой чужеродно выделялся выпуклый живот. Талии у неё никогда не было, как и бюста — и спереди, и сзади, девушка казалась себе одинаково плоской. Глаз радовали лишь мягкие очертания рук, бедер и щёк — но мягкими они выглядели не из-за пухлости, а из-за слабости мышц. Предстояло как следует потрудиться, чтобы потолстеть хоть немного. Юстина не могла сказать, что никогда себе не нравилась — нет, она находила себя пусть и некрасиво худой, но миловидной. Однако в этот момент ей стало искренне жаль высокую бледную девушку в очках, которая пристально и уныло глядела из зеркала. Будь эта девушка полнее, то и смотрела бы радостнее. Но толстеть у Юстины пока получалось плохо. «В самом деле, отчего я раньше терпела эту невыносимую сосущую тяжесть под ложечкой, когда могла не сдерживаться и есть столько, сколько душе угодно, и неважно, что бы там ни говорил папа? — думала она, уже лёжа в кровати, пока не могла уснуть от болезненной, но приятной тяжести в переполненном животе. — И отчего я раньше терпела, сдерживала свой аппетит? Ну, ничего. Завтра же попробую есть, как только в желудке освободится пустое место? Уж это должно получиться. Хотя кто мешает мне начать прямо сейчас? Всё равно же не усну». Ни разу не раздумывая, она неуклюже выкатилась из нагревшейся кровати и взяла из ящика шоколадку, о которой думала весь вечер. Но не сразу решилась её открыть. От сытости мысли заплетались, и связать их в единую цепочку казалось почти невозможно. Любуясь оберткой, сулившей нечто необыкновенно вкусное, Юстина с нежностью вспоминала всё, что съела сегодня. В памяти ярко отпечатался шарик бананового мороженого — бледно-желтый, с яркими прожилками, тугой и вязкий. Девушка представляла его настолько отчетливо, будто снова испытала на губах мягкий вкус бананов и клубничного соуса. И воспоминание это было столь приятным, что Юстина прикусила губу, борясь с поднимающимся жаром, и решительно надорвала обертку шоколадки.